Адлер: девять дней

Глава 12. Артём. Запасной ключ

Артём. Адлер. Февраль 2021 года, понедельник.

Поминки, кажется, начались ещё на кладбище. Когда на кладбище последняя горсть земли ударила по крышке, отец вдруг перестал держаться за Максов локоть и сказал:

— Всё.

Негромко сказал. Так говорят, когда уже не можешь ничего добавить.

Макс хотел что-то ответить. Я видел — он уже набрал воздух. Наверное, что-нибудь про «поехали, пап, там ждут» или «надо не простыть». Но не сказал. Только поправил отцу воротник пальто, потому что тот съехал набок.

Степан стоял рядом, сжав губы. После храма лицо у него было серое, как будто он вышел не на улицу, а из глубокой воды. Он держался нормально — если считать нормой, что человек стоит и молчит. Но я уже не доверял этому слову. Тётя Валя собрала в пакет оставшиеся свечи, какие-то бумажки, платок. У неё всё получалось так, будто она делала не в первый раз. И от этого было ещё тяжелее.

В кафе нас ждали. Не «ждали» в хорошем смысле. Просто столы были накрыты, суп уже стоял в большой кастрюле на подогреве, хлеб был нарезан слишком ровно, тарелки блестели, а администраторша в чёрной блузке говорила с Максом таким тоном, будто у них обоих была инструкция, и они просто сверялись по пунктам.

— На двадцать четыре человека, да? Горячее через десять минут. Кутья на столе. Чай потом отдельно.

— Хорошо, — сказал Макс. — Оплата по договору или сейчас?

— Как вам удобнее.

— Сейчас.

Мы сели. Я оказался между Степаном и какой-то двоюродной тётей, которую видел, кажется, лет пятнадцать назад. Она назвала меня «Артёмчик» и спросила, женился ли я. Я ответил — нет. Она кивнула так, будто я сообщил о хронической болезни.

Кто-то встал и начал вспоминать бабушку. Кто-то ещё встал потом.

— Царствие небесное, — кто-то негромко закончил этим свои воспоминания. Все торопливо стали неловко крестится.

Я ждал больших слов. «Добрая», «всех любила». Они тоже были. Без них, наверное, нельзя. Но почему-то держались в голове не они. Держались мелочи.

— Она мне в девяносто восьмом банку огурцов принесла, — сказала одна женщина с красными руками. — У меня тогда Витька болел, я из дома не выходила. А она пришла и говорит: «Ты его лекарствами корми, а сама чем живёшь?» И банку на стол.

— А мне шапку связала, — сказал старик, которого я не знал. — Не просил. Она сказала: «У тебя уши как у моего Вани в армии мёрзли». Я говорю: «Нина, да я старый». А она: «Уши-то не старые».

Люди смеялись тихо — будто на секунду разрешили себе дышать. Степан слушал, уставившись в тарелку. Перед ним лежал кусок хлеба, он отламывал от него крошки и складывал в одну маленькую кучку. Я хотел сказать — ешь. Не сказал.

Макс сидел напротив и почти не ел. Он не слушал поминки — он всё время следил, чтобы ничего не посыпалось. Кому налить воды. Кто встал. Не надо ли принести ещё стулья. Почему официантка не убрала пустую тарелку у отца. Даже поминки у него становились процессом, который надо удержать. Только один раз он перестал контролировать зал. Когда тётя Валя сказала:

— Нина Васильевна не умела жить для себя. И это не потому, что у неё себя не было. Было. Просто у неё сердце места не жалело.

Макс поднял глаза. Очень быстро. Потом снова посмотрел в телефон.

После поминок люди начали расходиться. Кто-то обнимал отца. Кто-то говорил маме — «держитесь». «Держитесь» говорили так часто, что слово уже ничего не держало. Отец кивал всем одинаково. Он устал до прозрачности. В какой-то момент он сел обратно за стол, хотя почти все уже встали, и сказал:

— А мама курицу всегда пересаливала.

Мы замолчали.

— Нет, правда, — сказал он и вдруг усмехнулся. — Я ей говорил — мам, солёно. А она: «Это ты воды мало пьёшь». И всё.

Степан поднял голову от тарелки. Он смотрел на отца. Потом медленно смахнул крошки со стола в ладонь.

Мама закрыла лицо платком. Я сначала подумал, что она плачет. Потом понял — она смеётся. И отец тоже смеялся. Так смеются люди, которые боятся, что это запрещено. Макс посмотрел на него, и на лице у Макса появилось что-то странное. Он смотрел на отца — и не знал, можно ли сейчас это исправлять. Захотелось пить. Я налил себе в стакан минералки. Потом взял ещё один чистый стакан, плеснул минералки. Я понял, зачем налил второй стакан, только когда Макс передал его отцу. Я заметил и тут же поймал себя на том, что заметил. Опять записываю. Даже сейчас.

Я отвернулся к окну. За стеклом шла обычная жизнь. маршрутка остановилась у светофора, женщина с пакетом перебежала через лужу, мальчик в красной куртке пытался наступать только на сухие плитки.

***

Мы вернулись в дом ближе к пяти. Дом встретил нас тишиной. Не той, что была ночью после смерти. Другая тишина. Более пустая, что ли. Макс первым прошёл на кухню, поставил папку на стол.

— Сегодня ничего не разбираем, — сказал он. — Все устали. Завтра с утра начнём. Документы отдельно, личные вещи отдельно, церковное отдельно, лекарства проверить — просроченное выкинуть.

— Церковное, — повторил Степан.

— Иконы, книги, свечи, записки, — сказал Макс. — Что не так?

— Ничего.

Степан сел у окна. Я видел, как у него дёрнулся рот. Шутка пришла и ушла. Хорошо, подумал я. Потом сразу разозлился на себя — я что, теперь буду считать брату несказанные шутки? Тётя Валя сняла платок и повесила его на спинку стула.

— Не всё надо раскладывать завтра, Максим.

— Надо понимать объём.

— Объём чего?

Макс не ответил сразу. И это было необычно.

— Дел, — сказал он.

— Дел, — кивнула тётя Валя. — Ну да. Дела у неё остались.

Она сказала это слишком тихо. Я повернулся.

— Какие дела?

Тётя Валя посмотрела на меня, потом на Макса, потом в окно.

— Потом.

После этого «потом» на кухне стало душно. Я встал и подошёл к окну. Открыл форточку. За окном шелестел дождь.

***

В калитку постучали. Три раза. Стук был осторожный, виноватый. Все услышали. Но никто сразу не двинулся. Макс посмотрел на часы.

— Кто ещё?

Вопрос был обычный. Но прозвучал так, будто человек за калиткой уже нарушил регламент. Тётя Валя встала.

— Я открою.

— Сиди, — сказал отец вдруг.

Он сидел в бабушкином кресле, всё ещё в пальто, хотя мы уже полчаса были дома. Лицо у него было усталое и какое-то восковое.

— Я открою.

Он поднялся медленно. Я встал вместе с ним.

— Я сам, — сказал отец.

— Пап, там ступенька.

Он посмотрел на меня.

— Я знаю, где у моей матери ступенька.

Я остановился. Отец вышел в сени. Мы услышали, как открылась дверь, потом калитка, потом женский голос. Тихий, сбивчивый. Отец что-то ответил. Пауза. Потом он вернулся. За ним стояла женщина. Лет пятидесяти, может, чуть больше. Невысокая, в коричневом пальто с мокрыми плечами, в вязаной шапке, съехавшей набок. В руках она держала полиэтиленовый пакет. Пакет был почти пустой.

— Простите, — сказала она сразу. — Я не вовремя. Я только… Я к Нине Васильевне.

На кухне стало очень тихо. Женщина поняла. По лицам.

— Господи, — сказала она и схватилась за край стола. — Значит, уже?

Тётя Валя подошла к ней.

— Марфа, ты не знала?

Марфа. Тётя Валя сказала это так, будто мы должны были сразу понять, кто она.

— Знала, что умерла, — сказала женщина. — Мне Рая вчера сказала. Я думала, сегодня вечером приду… Я не смогла утром. У Славки приступ был, я скорую ждала. Потом автобус… Я думала, хоть после…

Она не договорила. Степан поднял голову.

— Славка — это сын?

Марфа кивнула.

— Сын. Он у меня… ну… — Она махнула рукой, будто стёрла слово, которого стыдилась. — Я не за этим. Простите. Я правда не за этим.

Макс уже стоял.

— Что случилось?

Марфа испугалась его тона. Макс не кричал. Он говорил спокойно, но Марфа сразу сжалась — от неё будто ждали отчёта.

— Ничего, — сказала она быстро. — Я пойду.

И вот тут шум пришёл. Не такой, как на набережной. Тогда он был широкий, морской, чужой и старый. Сейчас — тонкий, как писк лампы перед тем, как она перегорит. Он шёл не от Марфы даже. От двери. От того места между кухней и сенями, где человек уже почти ушёл, потому что ему стало стыдно просить.

Я сделал шаг. Не подумал. Просто сделал.

— Подождите, — сказал я. — Вы ели сегодня?

Все посмотрели на меня. Марфа тоже. Вопрос прозвучал странно. Слишком бабушкино. Я сам это услышал. Марфа открыла рот, закрыла, потом вдруг заплакала. Не красиво. Не тихо. Лицо сморщилось, как у ребёнка, который слишком долго терпел.

Тётя Валя обняла её за плечи.

— Садись.

— Нет, мне нельзя, мне домой надо. Славка один.

— Садись на минуту.

Марфа села на самый край табурета, будто уже собиралась вскочить. Степан встал.

— Чай?

— Не надо.

— Я всё равно поставлю.

Он сказал это почти грубо. И пошёл к чайнику. Макс стоял у стола.

— Марфа, что нужно?

Она вздрогнула.

— Ничего. Правда. Я только за ключом.

— За каким ключом?

— От моей квартиры. Запасной. У Нины Васильевны лежал. Я свой потеряла. Дура старая. Два часа искала, потом поняла — у неё же есть. Она всегда говорила: «Марфа, не ищи по всей сумке, у меня второй лежит, пока ты голову найдёшь».

Она попыталась улыбнуться. Не вышло.

— Я не хотела в день похорон… Но Славка дома. Соседка с ним сидит, но ей на смену. А дверь… Я без ключа. Можно, я потом верну? Или вы мне скажите, где он, я сама возьму. Только вы не думайте, я ничего трогать не буду.

Макс выдохнул.

— Я вызову мастера. Дверь откроют за двадцать минут.

Марфа подняла на него глаза.

— Не надо мастера.

— Это быстрее.

— Не надо.

— Я оплачу.

— Да не в деньгах дело, — сказала она вдруг резко.

И сама испугалась своей резкости.

— Простите.

Макс замолчал. Я увидел, как у него на лице на секунду появилось то самое выражение — непонимание, почему простое решение не принимают. Дверь закрыта. Нужен доступ. Есть мастер. Есть деньги. Вопрос решён. Дверь можно было открыть. С Марфой так не получалось.

— Где бабушка держала чужие ключи? — спросил я.

Тётя Валя посмотрела на меня внимательно.

— В буфете была коробка. Из-под печенья. Синяя.

Макс сразу повернулся к буфету.

— Я посмотрю.

— Аккуратно, — сказал отец.

Макс остановился. В этом «аккуратно» было не про стекло. Он понял. И я понял. Макс открыл верхнюю дверцу буфета медленнее, чем обычно. Там стояли чашки, блюдца, банка с сухими травами, коробка с нитками, старая пачка чая, которую почему-то никто не выбросил, хотя срок годности закончился ещё до всех этих дней. Синяя коробка лежала в глубине. Макс достал её двумя руками. Поставил на стол. Коробка была обычная. Жестяная, с облезшими печеньями на крышке и надписью на английском, которую бабушка, скорее всего, никогда не читала. Крышка открылась со щелчком. Внутри лежали ключи. Много. Больше, чем я ожидал. Маленькие, большие, с пластиковыми головками, без головок, почтовые, домофонные таблетки, старые латунные, новые плоские. У некоторых были бумажные бирки на нитках — «Зоя П.», «Рая — склад», «Валя калитка», «Марфа верхний», «Марфа нижний, не путать»

Степан подошёл ближе.

— У неё что, половина Адлера тут?

Он сказал тихо. Без шутки. Марфа смотрела на коробку так, будто ей показали не ключи, а доказательство, что она не выдумала свою жизнь.

— Она говорила — человек без запасного ключа, как без запасной надежды, — сказала Марфа. — Я смеялась. А она не смеялась. Она редко над таким смеялась.

Макс взял две связки с бирками.

— Верхний и нижний. Какие именно?

— Оба, — сказала Марфа. — Там верхний замок заедает. Нина знала.

«Нина знала».

Сегодня это прозвучало уже раз двадцать.

Макс положил ключи на стол перед Марфой.

— Я вас отвезу.

— Не надо. Я на автобусе.

— Вы сказали, сын дома один и соседке на смену.

— Ну да.

— Значит, я отвезу.

Марфа посмотрела на тётю Валю, будто спрашивала разрешения у старшей женщины в доме, хотя дом теперь уже формально был не её. Тётя Валя кивнула.

— Езжай, Марфа. И чай возьми.

— Какой чай?

Степан поставил перед ней кружку.

— Обычный. Ничего святого.

Марфа вдруг засмеялась. Коротко. И заплакала ещё сильнее. Мы поехали втроём — Макс за рулём, я рядом, Марфа сзади. Степан тоже хотел, но тётя Валя сказала:

— Ты останься. Отцу чай налей.

Степан остался. Не обиделся. Это тоже было ново. В машине пахло мокрой одеждой и похоронными цветами. Макс включил печку, потом убавил. Ехали молча. Навигатор показывал восемь минут. Восемь минут — мало для разговора и слишком много для тишины. Марфа первая не выдержала.

— Она ко мне по средам заходила. Не каждую. Когда могла. Славка её слушался. Меня не слушается, а её слушался. Она ему говорила: «Слава, ты большой, только душа у тебя испуганная». А он смеялся. Он вообще редко смеётся.

Макс смотрел на дорогу.

— Сколько ему лет?

— Тридцать.

Макс чуть повернул голову. Марфа сказала:

— Он после аварии такой. До этого работал. Нормальный был. Ну как нормальный… пил. Но работал. Потом голова. Нервы. Врачи. Пенсия. Бумаги. Я в них ничего не понимаю. Нина Васильевна понимала.

Макс посмотрел на меня. Я пожал плечами.

Макс спросил:

— Какие бумаги?

Я почти услышал, как внутри него открылась папка. Марфа тоже услышала.

— Не сегодня, — сказала она.

Макс сжал руль.

— Я просто уточняю.

— Я понимаю. Но не сегодня.

И впервые за всё время Макс сказал:

— Хорошо.

Мы подъехали к старой пятиэтажке с облупленной штукатуркой и виноградной лозой над подъездом. Марфа вышла быстро, будто боялась передумать. Макс тоже вышел. Я за ним. На третьем этаже пахло жареным луком, влажной тряпкой и кошкой. Дверь у Марфы была старая, коричневая, с двумя замками. Верхний действительно заедал. Макс протянул было руку за ключом. Марфа не дала.

— Я сама.

Он отступил. Ключ вошёл не сразу. Марфа чертыхнулась шёпотом, потом испуганно перекрестилась — будто бабушка могла услышать и сделать замечание. Дверь открылась. Изнутри донёсся мужской голос:

— Мам?

— Я, Слав. Всё хорошо.

Она обернулась к нам.

— Спасибо.

Макс кивнул.

— Ключ оставьте у себя.

— А запасной?

Он посмотрел на связку.

— Завтра сделаем дубликат.

Марфа покачала головой.

— Нина Васильевна говорила — запасной должен быть не у тебя. У тебя он тогда не запасной, а второй потерянный.

Макс хотел возразить. Я видел. Но не возразил.

— Тогда решим завтра, — сказал он.

— Не завтра, — сказала Марфа. — Завтра девять дней ещё далеко, а у вас вещи… Вы сами…

Она запуталась.

— Потом, — сказал я.

***

На улице уже темнело. Серое становилось темнее, фонари включались не все сразу, море где-то за домами шумело так, будто ему было всё равно, кого сегодня хоронили, кто потерял ключ, кто нашёл, кто не успел сказать спасибо. Макс сел в машину и не завёл двигатель сразу. Руки лежали на руле. Теперь маршрут был. Обратно. Но Макс всё равно не ехал.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

Слово было максовское. Жёсткое, закрывающее. Потом он добавил:

— Там таких ключей много.

— Да.

— И людей.

— Наверное.

Он посмотрел на меня.

— Не начинай.

— Я ничего не сказал.

— Ты уже сказал лицом.

Я хотел ответить. Очень хотел. Потом вспомнил Марфу у двери. И старика с голубями. И Степана, которому стало плохо в храме. И то, как Макс отступил на полшага, когда Марфа сказала: «Я сама».

— Не буду, — сказал я.

Макс завёл двигатель.

— Спасибо.

***

Когда мы вернулись, в доме пахло мятой. Степан сидел с отцом на кухне. Перед ними стояли две кружки. Отец держал свою обеими руками. На столе лежал кусок хлеба, сыр, яблоко, надрезанное и потемневшее по краям.

— Открыли? — спросил Степан.

— Открыли, — сказал Макс.

— Славка как?

Степан спросил про Славку так, будто уже знал его.

— Голос слышали, — сказал я. — Живой.

— Уже хорошо.

Тётя Валя поставила перед Максом тарелку.

— Ешь.

— Я не хочу.

— Я не спрашивала.

Макс сел. И начал есть. Без возражений. Коробка с ключами стояла посреди стола. Она была нелепая — синяя жестяная коробка из-под печенья, чужие ключи, бумажные бирки, нитки, бабушкин почерк. Я не мог на неё не смотреть.

Я сел рядом со Степаном.

— Ты чего? — спросил он.

— Ничего.

— Ага, — сказал он. — У нас сегодня у всех ничего.

И впервые за день его почти-шутка не оттолкнула. Она просто сказала правду. Отец взял один ключ из коробки, посмотрел на бирку, потом положил обратно.

— Мама всегда боялась, что кто-нибудь останется за дверью, — сказал он.

Тётя Валя перекрестилась. Макс перестал есть. Я посмотрел на свои руки. Правая ладонь уже не помнила тепло креста так остро, как в первую ночь. На столе лежали ключи. Много ключей. И каждый от чего-то открывал.

***

На кухне никого не было. Тётя Валя ушла к себе, отец лёг, мама сидела у него в комнате и говорила с кем-то по телефону так тихо, что слов не было слышно. Макс где-то в гостиной двигал стул — один раз, потом второй. По звуку получалось, что стул не виноват, но Максу всё равно надо было что-то передвинуть.

Синяя коробка с ключами стояла на столе.

***

Позже, когда я снова остался на кухне один, телефон показал семь непрочитанных сообщений от Алёны. Я знал это, не открывая — видел цифру в уведомлении. Семь. Она писала редко, по одному сообщению. Не давила. Просто оставалась на связи.

Я открыл.

10:14 — Как ты?

12:47 — Не отвечай, если не можешь. Просто знай, что читаю.

14:03 — Сделала набросок. Не получается. Удалила.

14:04 — Нарисовала снова. Тоже не то. Оставила.

17:31 — Купила кружку. Не с лисой. С медведем. Не знаю, зачем.

19:58 — Ты ел?

22:11 — Спокойной ночи. Или не спокойной. Как получится.

Я смотрел на эти семь строк долго.

Я написал:

— Ел. Немного.

Она ответила через минуту. Значит, не спала.

— Немного — это сколько?

— Хлеб. Суп. Что-то ещё, не помню.

— Это нормально.

— Ты не спишь.

— Рисую. Плохо получается.

— Что рисуешь?

— Началось с окна. Дальше не пойму.

За окном Степан затушил сигарету. Огонёк исчез. Потом скрипнула дверь — он вернулся в дом, прошёл мимо кухни, не заглянул. Я слышал, как он лёг. Как скрипнула кровать. Потом тишина.

— Алён.

— Да.

— Сегодня были похороны.

— Я знаю.

— Я нёс гроб.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты бы не написал, если бы не нёс.

— Ты злишься? — написал я.

— Нет.

— Раньше злилась бы.

— Раньше ты бы не написал про гроб.

Я смотрел на слово «гроб» на экране.

— Как ты? — написала она.

— Не знаю.

— Это честно.

— Я сегодня думал о тебе. Не в смысле скучал. В смысле — думал, что ты бы сказала, если бы видела.

— Что бы я сказала?

— Не знаю. Что-нибудь точное. Ты умеешь.

— Артём.

— Что?

— Ты сейчас делаешь из меня умную.

— Ты и есть умная.

— Нет. Я просто не боюсь говорить вслух то, что ты думаешь про себя и не говоришь.

Я отложил телефон. Посмотрел на стол. На бабушкину солонку — старую, глиняную, с отбитым краем. Она стояла здесь всегда, сколько я себя помню. Взял телефон.

— Алён.

— Да.

— Я плохо умею быть рядом. С тобой тоже. Но я, кажется, больше не хочу делать вид, что это нормально.

— Артём.

— Что?

— Не пиши мне это в переписке в полночь.

— Почему?

— Потому что это важно. А важное — не в переписке.

— Тогда когда?

— Когда вернёшься. Вслух. Без телефона между нами.

— Хорошо,— медленно набрал я.

— Спокойной ночи, Артём. — И добавила через секунду:

— Медведь на кружке похож на тебя. Немного.

— Спокойной ночи,— написал я.

Закрыл чат.

Открыл дневник.

Интерлюдия. Артём. Дневник. Лог 04. После Марфы

[поиск / телефон]

Запрос: « Евангелие помощь ближнему ».

Открыл притчу про самарянина.

Не буду пересказывать. Пересказал притчу — будто уже помог.

Запрос: « кто мой ближний православие ».

Плохая новость: ближний — не тот, кого я выбрал в список.

Ближний — тот, кто оказался передо мной.

Запрос: « был болен и посетили ».

Запрос: « милость хочу а не жертвы ».

Нашёл много знакомых слов.

Так бывает с фразами, которые слышал где-то в детстве и не считал адресованными себе.

Милосердие. Нужно хорошо подумать.