Адлер: девять дней

Глава 5. Артём. Бабушкин крест

Артём. Адлер. Февраль 2021 года, суббота.

Когда Степан вышел из комнаты, я вошёл следом.

Бабушка лежала у окна — маленькая, укрытая тёмным одеялом. В памяти она всё ещё была другой — крупнее и основательнее. Сейчас её руки лежали поверх одеяла, тонкие, в венах, почти прозрачные. Я помнил эти руки другими — мука у ногтей, ладонь на затылке перед дорогой.

Я сел рядом, взял её руку.

— Здравствуй, бабушка.

Она открыла глаза. Посмотрела на меня долго, внимательно.

— Артёмка, — сказала она.

Голос был тихий. Я не ответил. Сидел рядом и держал её руку так осторожно, будто от моего движения ей могло стать больнее. Она чуть сжала мои пальцы. Слабо. Но сжала.

— Приехал, — сказала она.

— Приехал.

— Хорошо, что все трое приехали.

— Да, все трое.

Она закрыла глаза.

И я вдруг понял, что она ждала именно нас троих. Как будто пока мы были разбросаны по Москве, Екатеринбургу, она ещё не могла уйти. Ей нужно было собрать нас в одну комнату. Пусть ненадолго. Пусть уже почти у самого конца.

— Макс тоже здесь, — сказал я зачем-то.

— Знаю.

— Он всё организует.

— Он всегда организует.

Я усмехнулся. Она тоже чуть улыбнулась. Не губами даже — глазами.

— Не сердись на него.

Вот это было нечестно. Человек лежит при смерти и говорит тебе именно то, что ты меньше всего хочешь слышать.

— Я не сержусь.

Бабушка посмотрела на меня — с любовью.

— Не ври у моей кровати, Артёмка.

Я опустил глаза. Снаружи по подоконнику стучал дождь. Мелкий, февральский, адлерский. В комнате пахло лекарствами, старым деревом, лампадным маслом и мятой. Где-то в сенях кто-то шептался. Наверное, мама с тётей Валей. Макс, скорее всего, стоял у окна и проверял телефон. Степан, наверное, делал вид, что у него всё нормально.

— Я стараюсь, — сказал я.

— Знаю.

— Плохо стараюсь.

— Тоже знаю.

И опять эта слабая улыбка.

— Артёмка, — сказала она.

— Да.

— Ум у тебя быстрый.

— Это комплимент?

— Это беда, если сердца не слушает.

Я открыл рот, чтобы пошутить.

Бабушка дышала тяжело. Я видел, как поднимается одеяло у груди. Медленно. С усилием.

— Ты многое замечаешь, Артёмка. Только слишком часто проходишь мимо.

Я хотел возразить. Не смог. Она не обвиняла — и именно поэтому деваться было некуда. Если бы обвиняла, я бы нашёл что сказать. А так — только слушал, как она называет вещи своими именами.

— Я не умею иначе, — сказал я.

— Научишься, если не испугаешься.

— Чего?

— Чужой боли.

Я усмехнулся, почти беззвучно.

— Бабушка, чужая боль — это не то, чему учатся.

— Вот видишь, — сказала она. — Ум опять первый прибежал.

Я замолчал.

За окном шумел дождь. В доме кто-то кашлянул.В гостиной щёлкнули старые часы. В тишине это прозвучало почти резко.

— Позови их, — сказала бабушка.

— Макса и Степана?

— Да.

— Может, тебе отдохнуть?

— Потом отдохну.

Я посмотрел на неё. Она сказала это спокойно. Даже буднично. И от этого стало страшнее.

— Бабушка…

— Иди.

Я вышел.

В сенях было холоднее. Макс стоял у окна, как я и думал, с телефоном в руке. Степан сидел на краю старого сундука и смотрел в пол. У него были красные глаза. Он заметил, что я заметил, и отвернулся.

— Она зовёт, — сказал я.

Макс убрал телефон.

— Кого?

— Нас всех.

Он кивнул. Степан поднялся медленнее.

Мы вошли втроём. Комната будто уменьшилась, хотя места в ней хватало. В ней сразу стало слишком много всего: кровать, икона, лампадка, дождь за окном. Мы трое — взрослые мужики, которые когда-то бегали здесь босиком. Бабушка посмотрела сначала на Макса. Долго. Макс держался ровно. Как всегда. Но я заметил, как он чуть сильнее сжал челюсть. Потом она посмотрела на Степана. Он перестал усмехаться. Даже его обычная усмешка исчезла. Потом — на меня. Я почему-то опустил глаза.

— Там, — сказала бабушка, — в тумбочке.

Макс первым понял, что она говорит ему. Открыл верхний ящик у кровати. В ящике лежала маленькая деревянная шкатулка. Тёмная, старая, с потемневшей застёжкой. Я видел её в детстве. Бабушка хранила там то пуговицы, то какие-то бумажки, то нитки, то ещё что-то взрослое и непонятное. Мы один раз пытались открыть её без спроса. Степан тогда сказал, что там точно сокровища. Макс сказал, что сокровища в таких дешёвых шкатулках не хранят.

Оказалось, хранят.

Макс поставил шкатулку на край кровати. Бабушка медленно подняла руку. Ей это далось тяжело. Я шагнул было помочь, но она едва заметно качнула головой. Сама. Она открыла шкатулку. Внутри лежал крест. Старинный, потемневший, на тёмной цепочке. Серебро или что-то похожее на серебро почернело в углах. В середине и на концах перекладин темнели камни — то ли гранаты, то ли просто стекло, я не понимал. С виду — просто старый крест. Но после него в комнате почему-то стало труднее дышать.

Степан тихо выдохнул. Макс смотрел на крест слишком внимательно.

— Это дедов? — спросил он.

— Старше, — сказала бабушка.

— Откуда он?

Она посмотрела на него.

— Не всё надо знать, Максим.

Макс замолчал. Редкое зрелище. Бабушка перевела дыхание. Долго. Трудно.

— Я хочу вас благословить, — сказала она.

Макс выпрямился.

— Бабушка, тебе не надо сейчас…

— Надо.

Она сказала это тихо, но так, что Макс не продолжил.

Потом добавила:

— Но силой нельзя.

Мы переглянулись. Степан нервно усмехнулся.

— Бабуль, мы же не спорим.

— А ты не смейся сразу, — сказала она.

Он замер. Она посмотрела на нас по очереди.

— Я вас не заставляю. Слышите?

В комнате стало совсем тихо. Даже дождь как будто отошёл дальше.

— Бабушка, — сказал Макс осторожно, — что значит «не заставляю»? Ты хочешь нас благословить. Мы подошли.

— Подойти можно и чтобы не обидеть, — сказала она. — Руку положить можно и чтобы было скорее. А душу без спроса не берут. Даже ради добра.

Мне стало неловко. Почему-то именно от слова «душу». В обычной жизни это слово звучало слишком большим, почти театральным. В офисе так не говорят. В аэропорту — тоже. Алёне я писал максимум — «устал», «не в ресурсе». А у бабушки оно звучало просто. Будто так и надо говорить.

Макс медленно вдохнул.

— Ты хочешь, чтобы мы ответили? — спросил он.

— Не мне.

— А кому?

— Богу. И себе. Но не словами. Слова потом наговорите. Вы это умеете.

Я почти улыбнулся. Она знала нас слишком хорошо.

— Я не передаю вам ничего своего, — сказала бабушка. — Что у меня было — не моё было. Господь дал. На время. На службу.

— Какую ещё службу? — спросил Макс.

В его голосе уже было это максовское — сейчас он всё разложит по пунктам и докажет, что происходящее оформлено неправильно.

— Потом поймёшь, — сказала бабушка.

— Бабушка.

— Или не поймёшь. Это тоже можно.

Макс посмотрел на неё так, будто хотел возразить, но не нашёл, к чему именно.

— Господь многое даёт без спросу — жизнь, ум, руки, таланты. А вот что с этим делать — тут уже человек отвечает. Можно закопать. Можно приумножить. Можно послужить.

Она устала от этой фразы. Закрыла глаза. Несколько секунд мы молчали.

Я услышал, как Степан сглотнул.

— Значит, можно отказаться? — спросил он.

Бабушка открыла глаза.

— Можно.

Он посмотрел на крест. Потом на Макса. Потом на меня.

— Ты же сама сказала, — проговорил он медленно, будто каждое слово проверял на вкус. — Не соглашаться сразу.

Бабушка слабо улыбнулась.

— Вот и не соглашайся.

Степан стоял у изножья кровати, невысокий, сутулый, какой-то мальчишеский, хотя ему было тридцать два. Вдруг я увидел не взрослого Степана с вечной шуткой наготове, а того пацана у старой груши, который смотрит в сторону и делает вид, что ничего страшного не происходит.

Только теперь он не отворачивался.

— Я не знаю, что это, — сказал он.

— И не надо знать.

— Я боюсь.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Что не смеёшься.

У Степана дрогнуло лицо. Он кивнул.

— Я хочу, — сказал он наконец. — Не знаю что. Но хочу не убегать.

Бабушка посмотрела на него так, что у меня сжалось горло.

— Вот и хорошо, Стёпка.

Макс резко отвёл взгляд. Потом сказал:

— Бабушка, ты понимаешь, что мы не понимаем, на что соглашаемся?

— Понимаю.

— Тогда это не согласие.

Я хотел сказать что-то резкое, но бабушка ответила раньше.

— Полного согласия сразу не бывает, Максим. Сразу бывает только первый шаг.

— А если я не верю во всё это?

— Не верь в «это». Только не ври.

Макс молчал. Бабушка продолжила:

— Ты можешь положить руку, потому что я прошу. Это будет мало. Но если честно — достаточно для начала. А можешь не делать этого. Я не обижусь.

Макс посмотрел на крест. Я видел, как он думает. Он выдохнул и положил руку. Сам. Аккуратно, почти официально.

— Так? — спросил он.

— Так.

Бабушка посмотрела на меня. Я вдруг понял, что ждал своей очереди и одновременно надеялся, что она меня пропустит. Глупость. Бабушка могла быть мягкой, но её мягкость почему-то не давала увильнуть.

Я посмотрел на крест. Старое потемневшее серебро. Тёмные камни. Рука Макса сверху. Рука бабушки рядом, тонкая, почти прозрачная. Я не знал, что происходит. Но руку тоже положил сам. Потому что она попросила. И потому что я уже один раз не дозвонился ей вечером и сказал себе — завтра буду там. Хватит опаздывать хотя бы сейчас.

Металл был холодный. Настолько холодный, что я вздрогнул.

— Холодный? — спросил Степан.

— Да.

— Я думал, мне показалось.

Он ещё стоял, не касаясь креста. Степан смотрел на наши руки. На Макса. На меня. На бабушку. Потом вдруг выпрямился.

— Я сам, — сказал он.

И положил правую руку поверх наших. Просто положил. И остался.

Крест лежал открыто, под нашими руками. Цепочка выползла из-под пальцев и тёмной змейкой легла на край одеяла.

Бабушка перекрестила нас правой рукой. Ей было трудно поднять пальцы. Они дрожали. Но крестное знамение получилось ровным.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, — сказала она.

Тихо. Почти шёпотом. Но каждое слово почему-то было слышно.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас.

— Что дал Ты — Твоё было, — сказала бабушка. — Что несла — не моё. Если воля Твоя — открой им тех, мимо кого нельзя пройти. И свободу дай не отвернуться.

Я очень хотел записать то, что она говорит. Плохо понимал слова, но чувствовал, что происходит что-то важное. По крайней мере для бабушки.

Бабушка медленно ещё раз перекрестила нас.

Я следил за её рукой и не сразу заметил, что бабушка медленно начала светиться изнутри. Я посмотрел на лампадку. Огонёк дрожал — маленький, рыжий. Свет от бабушки был другой: белый, ровный, без мерцания. Я поискал глазами, откуда идёт свет у бабушки. Источника света не было. Свет был в ней. Источник света был внутри бабушки и шёл через неё.

Я попытался посмотреть ей в лицо прямо и не смог. Глазам стало больно, как смотреть на солнце. Запомнил только открытые глаза и яркий свет. Я быстро закрыл глаза и опустил голову вниз. Открыл глаза. Крест, за который мы держались, наливался тем же светом — от её руки, сквозь наши пальцы. Свет будто проходил через её руку к кресту. Пальцы я видел насквозь, тёмными, как на просвет.

Степан шумно вдохнул. Макс не двигался. Я хотел убрать руку. Но не убрал.

Крест под ладонями начал теплеть. Сначала едва заметно. Я даже решил, что это от наших рук. Три руки, тёплая комната, одеяло. Объяснение продержалось пару секунд. Тепло шло не от металла. Оно было и под кожей — будто грелась сама ладонь, изнутри. Металл так не умеет. Я это знал и всё равно чувствовал. Потом тепло стало сильнее.

Я посмотрел на Макса. Он смотрел вниз. Слишком неподвижно. Значит, тоже чувствовал.

Степан прошептал:

— Тёма…

— Молчи, — сказал Макс.

Бабушка продолжала молиться. Она тихо произнесла:

— Благословляю вас, внучки мои. Помоги им, Господи, каждому свой крест не бросить. Господи, помоги им каждому — свою узкую тропинку к Тебе найти. И пройти по ней, сколько смогут.

Потом перекрестила нас ещё раз.

— Благословляю вас, внучки. А дальше — сами. Бог силой не берёт.

Я смотрел на крест. Свет поднимался изнутри металла медленно. Сначала белая нить прошла по длинной перекладине. Потом по короткой. Потом вспыхнули тёмные камни — не красным, как я ожидал, а ровным белым светом.

Комната не осветилась. Вот что странно. Лампадка стояла рядом и бросала свою косую тень от молитвослова на стену — рыжую, дрожащую. А этот свет — белый, сильный, такой, что глазам больно, — не бросал ни одной тени. Стена за бабушкой осталась тёмной. Потолок остался тёмным. Окно оставалось серым. Наши лица он не сделал ни светлее, ни страшнее. Свет был только у бабушки и там, где были наши руки. И ещё — внутри. Свет, который светит и ничего вокруг не освещает.

Перед глазами на секунду всё поплыло. Я увидел не видение даже, а какие-то обрывки. Что-то вроде того, как вдруг видишь во сне что-то давно известное — и только удивляешься, что забыл.

Бабушкины руки над чужой чашкой, дверь, открытая ночью, старуху на пороге, мальчишку с разбитой губой.

Макса — маленького, с мокрым лицом, который яростно вытирает слёзы рукавом.

Степана у старой груши, отвернувшегося и всё слышащего.

Яркое солнце, отражающееся в море.

Потом всё исчезло. Я посмотрел на бабушку.

Она уже отпустила левую руку. Она перекрестилась правой и медленно опустилась на подушки. Свет уходил из неё. Руки она сложила на груди. Глаза её были закрыты.

— Спасибо, Господи. Прими меня. — тихо прошептала она и замолчала.

***

Крест под нашими руками остыл. Свет ушёл. Макс первым поднял руку. Потом я. Потом Степан.

Степан стоял у изножья кровати. Он смотрел на свою правую руку. Бабушкин крест лежал в раскрытой ладони Степана. Когда Степан успел его взять, я не заметил.

Несколько секунд никто не говорил.

— Бабушка говорила, — тихо сказал Степан. — Чтоб я взял.

Он не надевал. Просто держал в кулаке.

Макс посмотрел на крест. Лицо у него было такое, будто он что-то пересчитывает, а сумма не сходится. Он поправил угол одеяла. Ровно. Как будто это могло что-то починить.

Степан отступил на полшага. И я вдруг разозлился. На то, что он уже пытался забрать у произошедшего право быть произошедшим.

— Это было... — я не нашёл другого слова. — Чудо, — слово вырвалось само.

Макс посмотрел на меня так, будто я сказал что-то неприличное.

— Тёма.

— Что?

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я говорю, что видел.

— Ты видел световой эффект в условиях эмоционального стресса.

— Ты сам-то себя слышишь?

Макс не ответил. Долго посмотрел на крест в кулаке Степана.

Степан вдруг тихо сказал:

— А бабушка?

Мы оба замолчали. Я посмотрел на кровать. Лампадка дрогнула. Может быть от сквозняка или от чьего-то движения. Я посмотрел на бабушкины руки. Они лежали поверх одеяла на груди спокойно. Слишком спокойно. Грудь не поднималась.

— Бабушка, — сказал я.

И сам услышал, что голос стал чужим. Я шагнул к ней, наклонился. Её глаза были прикрыты. Лицо — умиротворённое. Как будто она ушла из комнаты раньше, чем мы успели заметить.

Степан замолчал. Макс подошёл ближе. Взял бабушку за запястье. Держал несколько секунд. Потом отпустил.

— Позови тётю Валю, — сказал он.

Я не двинулся. Смотрел на бабушкино лицо. Она успела дождаться нас троих. Успела наверное дать каждому что-то своё. Крест остался у Степана. Бабушка умерла. А мы стояли рядом, трое взрослых внуков, и никто из нас не знал, что теперь делать.

Потом я всё-таки вышел. В сенях воздух был холоднее. Родственники подняли головы. Мама стояла у кухни с чашкой в руках. Отец сидел на стуле у стены, сгорбившись, будто его внезапно сделали старше на десять лет. Тётя Валя вытирала руки полотенцем.

Я открыл рот. И голос прозвучал ровно.

— Позовите всех. Бабушка умерла.

Мама закрыла лицо ладонью. Тётя Валя перекрестилась. Кто-то в гостиной заплакал.

Правая рука всё ещё помнила тепло.

Часть 2. Глава 6. Артём. Ночь, в которую ничего не объяснили

Артём. Адлер. Февраль 2021 года, ночь с субботы на воскресенье.

Отец сидел у стены на старом стуле с продавленным сиденьем. До этой минуты он был просто отцом — Иван Никитич Громов, человек, который умел чинить розетки, спорить с сантехниками, молчать за ужином и говорить «разберёмся» так, будто мир действительно иногда подчинялся этому слову.

А сейчас он стал сыном.

Он посмотрел на меня, и лицо у него будто осунулось и сразу постарело. Глаза были сухие. Постареть можно постепенно. А тут как будто из него на секунду вынули всё взрослое. Остался мальчик. И этот мальчик только что услышал, что умерла его мать.

— Мама? — сказал он.

И мне стало нечем дышать.

Мама стояла у кухни с чашкой в руках. Она была бледная, напряжённая, в чужом для этого дома свитере. Она закрыла лицо ладонью. После отца, будто его боль дошла до неё с задержкой.

Тётя Валя перекрестилась.

— Господи, упокой рабу Твою Нину, — сказала она тихо.

И спокойно и уверенно пошла в комнату. За ней поднялся отец. Я хотел его остановить. Он прошёл мимо меня. Не задел. И всё равно мне показалось, что он прошёл сквозь меня.

***

Потом началось обычное. Шаги, звонки, чужие вопросы, поиски документов. Плач. Шорохи.

Кто-то спросил:

— Скорую надо?

Кто-то ответил:

— Врача надо.

Кто-то уже набирал номер и не попадал пальцем по экрану. Кто-то сказал:

— Полицию тоже вызывают, кажется.

Слово «полиция» прозвучало в бабушкином доме нелепо и почти оскорбительно. Как будто сейчас сюда приедет человек в форме, посмотрит на лампадку, на икону, на бабушкины сложенные руки и напишет что-то в протоколе. Но, наверное, так и должно было быть. Наверное, иначе нельзя. Даже смерть кому-то надо записать в журнал.

Макс вышел из комнаты последним. Лицо у него было собранное. Такое лицо у Макса бывало перед неприятными разговорами, в Москве, когда он объяснял кому-нибудь, почему тот сам виноват, что не понял очевидного. Была мёртвая бабушка. Пустая шкатулка. И свет, который мы видели втроём.

Макс посмотрел на меня.

— Где её документы?

— Что?

— Паспорт. Полис. СНИЛС. Выписки. Что-то из поликлиники. Надо подготовить.

Я моргнул.

— Макс

— Что?

— Она только что умерла.

Он посмотрел на меня так, будто я сообщил ему погоду.

— Именно поэтому документы нужны сейчас.

Я хотел сказать что-то резкое. Что-нибудь вроде — «Ты вообще человек?» Но промолчал. Потому что он был прав. Вот в этом и была вся мерзость. Человек умер, а документы действительно были нужны.

Кто-то искал телефон, кто-то воду, кто-то паспорт.

— Тётя Валя знает, — сказал я.