Адлер: девять дней

Глава 8. Артём. Старик на набережной.

Артём. Адлер. Февраль 2021 года, воскресенье.

На набережной почти никого не было. Летом здесь, наверное, шумели бы кафе, музыка, дети, велосипеды, люди с мороженым, запах кукурузы и крема от солнца. Сейчас стояли закрытые павильоны, мокрые столики, перевёрнутые стулья за пластиковыми шторами. Море было серо-зелёное, неспокойное, с белой пеной у берега. Я не помнил, как сюда дошёл.

Я сел на парапет. Я попробовал разобраться, что со мной. Смерть бабушки. Недосып. Скандал с Максом. Я прокручивал это по кругу — добавлял голод, дождь, возможную галлюцинацию. Не отпускало.

Я достал телефон и открыл заметки. Написал заголовок — «Крест. После бабушки.». Потом посидел, глядя на пустой экран. Пальцы не двигались. Экран потух. Я сидел с телефоном в руке и смотрел на море.

И тут я услышал шум. Низкий гул, почти неслышный, но постоянный. Шум был не в ушах, где-то под рёбрами. Я оглянулся. Море шумело отдельно, машины отдельно. Этот был внутри, и он не проходил.

Я встал. Шум усилился. Я пошёл вдоль набережной, сам не понимая зачем. Плитка скользила под ногами. Куртка липла к спине. Ветер тянул с моря холодную сырость.

Через минуту, у мокрой клумбы, я увидел старика. Он сидел на скамейке и кормил голубей. Самый обычный старик. Серое пальто, кепка, пакет с хлебом. Старые коричневые ботинки, подошва отклеилась у носка — видно было даже издали. Просто пожилой мужчина на пустой февральской набережной. Голуби толпились у его ног, дрались за крошки, взлетали, снова садились. Один, наглый, забрался почти на скамейку. Старик сказал ему:

— Ну куда, куда. Всем хватит.

Голос был спокойный.

В этот момент шум ударил сильнее.

Я остановился метрах в десяти. Старик отломил кусок хлеба. Медленно, аккуратно. Пальцы у него были узловатые, с жёлтыми ногтями. На безымянном пальце — кольцо. Старое, тонкое, утонувшее в коже. Я обратил внимание на это кольцо и не смог отвести взгляд. И тут до меня дошло. Тоска. Она была старая и ровная. Не сегодняшняя. Такая, с которой уже живут. Старик кормил голубей. А рядом с ним на скамейке было пустое место. Оно было пустым так, как бывает пустым второй стул за столом после смерти человека. Я смотрел на это место и не мог отвести взгляд.

Я сглотнул. Подойти. Что сказать? Здравствуйте, я тут мимо проходил и почувствовал вашу старую тоску? Сразу можно вызвать психиатра. Или полицию. У нас и так с полицией за сутки перебор. Можно спросить — вам помочь? С чем? С голубями? С тоской? С пустым местом рядом? Можно просто сесть. Зачем? Потому что бабушка села бы.

Старик посмотрел на меня. Я отвёл глаза. Я пошёл дальше, будто мне туда и надо было. Прошёл мимо закрытого кафе, мимо урны, мимо лужи, в которой отражалось серое небо.

Дошёл до киоска, где продавали кофе навынос. Он почему-то работал.

— Вам что? — спросила женщина внутри.

Я посмотрел на меню. Кофе. Чай. Какао. Выпечка вчерашняя.

— Чай, — сказал я. — Чёрный.

— С лимоном?

Я хотел сказать «нет». Потом подумал о старике. О том, что можно взять два чая. Подойти. Сказать — «Я случайно взял лишний». Глупо, но уже не так страшно. Почти нормально. Бабушка, наверное, так бы и сделала. Или лучше.

— Два, — сказал я. — Один с лимоном. Один без.

Женщина поставила стаканы, налила кипяток, бросила пакетики. Всё это заняло минуты две. Максимум три. Я взял стаканы, обжёг пальцы через тонкий картон, повернулся к скамейке. Старика уже не было. Голуби оставались. Они клевали последние крошки у ножки скамейки, толкались, взлетали на парапет. Пакет от хлеба лежал в урне. Мокрая скамейка была пустая. Я стоял с двумя стаканами чая в руках. И чувствовал себя идиотом. Просто идиотом, который купил чай слишком поздно. Если бы душа была приложением, я бы уже нашёл лог ошибки.

Шум внутри не исчез. Он стал тише. Я вспомнил, что наверное уже чувствовал шум раньше, но не обращал на него внимания. Я сел на ту же скамейку. Поставил один стакан рядом. Тот, с лимоном. Ветер трепал крышку. От стакана поднимался пар, тонкий и беспомощный. Голубь подошёл, посмотрел на чай одним круглым глазом, решил, что это несъедобно, и отошёл.

— Ну что, — сказал я вслух. — Тест не пройден.

Я оглянулся. Никого. Только море.

Захотелось помолиться. Я не знал, как это делается. В детстве я умел креститься, потому что бабушка учила. Потом перестал. В храм заходил на Пасху, на похороны, иногда с Алёной «посмотреть архитектуру». Молитва была как старый язык программирования — важно, но нечем запустить.

Я попробовал перекреститься. Правая рука поднялась. Пальцы сложились — не совсем правильно, но как-то. Лоб, живот, плечо, плечо. Не знаю, как это называется. Не понимаю, что это значит. Но хотел. Это я знал точно.

Я опустил руку. Стакан с лимоном стоял рядом, уже остывший. Пар давно перестал идти. Голубь подошёл, посмотрел на чай одним круглым глазом, решил, что это несъедобно, и отошёл. Я сидел и смотрел на море.

***

На обратной дороге город показался другим. Я видимо стал слышать лишнее. Женщина в красной куртке тащила пакет с продуктами и ругалась по телефону — «Мам, ну я же сказала, после обеда зайду». Парень на самокате резко бросил что-то через плечо. Отец у киоска сказал дочери «нет» — слишком быстро. Я отворачивался, шум становился громче. Я перестал отворачиваться.

К бабушкиному дому я подошёл через час. У калитки стояла соседка — маленькая сухая женщина в синем платке. Кажется, её звали Зоя Павловна. Или Зинаида. В детстве я путал и до сих пор не знал точно. Она держала в руках банку.

— Артёмка? — спросила она.

Я остановился.

— Да.

— Ты вырос как. Господи.

Все старшие родственники и соседи почему-то считают нужным сообщать взрослым людям, что они выросли. Как будто мы могли не заметить.

— Здравствуйте.

Она перекрестилась.

— Нина-то правда?

Я кивнул. Лицо у неё дрогнуло. Совсем чуть-чуть.

— Царствие ей Небесное, — сказала она. — Я вот варенье принесла. Инжирное. Она любила. Вернее, она мне сама осенью давала, а я — соседка смутилась, посмотрела на банку. — Глупо, наверное. Её же варенье и принесла.

— Не глупо, — сказал я.

Зоя Павловна посмотрела на меня внимательнее.

— Ты передай отцу. Я потом зайду. Не сейчас. Сейчас вам тяжело. А ты ты поел?

Я почти засмеялся. Бабушка умерла, но мир продолжал спрашивать, ел ли я.

— Нет.

— Вот. Так нельзя. Нина бы ругалась.

Это было так точно, что у меня сжало горло.

— Да, — сказал я. — Ругалась бы.

Соседка протянула банку. Я взял. И в этот момент шума не было. Совсем. Только мокрая улица, банка тёплая от её рук, синяя крышка, наклейка с кривой надписью «инжир», запах сырой земли и моря.

— Спасибо, — сказал я.

— За что? — удивилась она. — Это ж Нинино.

Я хотел сказать — «Вот именно». Но не сказал. Просто открыл калитку.

***

В доме всё было почти так же, как утром. Макс разговаривал по телефону. Степан мыл чашку, хотя делал это так, будто впервые видел предмет под названием губка. Тётя Валя нарезала хлеб. Мама сидела рядом с отцом. Отец уже проснулся и смотрел в одну точку. Я поставил банку на стол.

— Зоя Павловна принесла, — сказал я. — Инжирное. Бабушкино.

Тётя Валя замерла с ножом в руке.

— Зоя, — сказала она тихо. — Ну конечно.

Отец поднял глаза.

— Она ей осенью давала, — сказал я. — А та обратно принесла. Говорит, глупо.

Отец вдруг улыбнулся. Первый раз с ночи. Улыбка была маленькая, почти незаметная, но настоящая.

— Мама так могла, — сказал он. — Раздать всё, а потом от тех же людей обратно получить. И ещё радоваться.

Тётя Валя отвернулась к раковине. Мама положила ладонь отцу на плечо. Макс закончил разговор, посмотрел на банку.

— Кто такая Зоя Павловна? — спросил он.

— Соседка, — сказал я.

— Та, что справа?

— Кажется.

— Нужно будет записать, кого предупредить.

Я почти сказал — «Да хватит уже записывать». Почти. Но остановился. Я хотел сказать что-нибудь резкое. Но на этот раз шум шевельнулся раньше слов — не от Макса, от меня.

— Запиши, — сказал я. — Только не как пункт. Она любила бабушку.

Макс посмотрел на меня. В его лице что-то мелькнуло. Раздражение, усталость, непонимание. Потом он кивнул.

— Хорошо.

И записал.

Я взял хлеб, сыр. Сел за стол. Есть не хотелось, но соседка была права — бабушка бы ругалась. Степан поставил передо мной чай.

— Ты где был? — спросил он.

— На набережной.

— И как?

Я посмотрел на него. Можно было сказать — «Нормально». Универсальный ответ семьи Громовых. У нас «нормально» обычно значило — плохо, но не спрашивай.

— Странно, — сказал я.

Степан сел напротив.

— Странно — это хорошо или плохо?

Макс за столом напрягся. Я видел, что он слышит. Делает вид, что смотрит в телефон, но слышит. Я на секунду запнулся. Про старика — можно. Про тоску вокруг него — можно. Про крест — нет. На кухне — отец с матерью. Отец сидел с серым лицом и чашкой, которую, кажется, забыл поставить. Вчера я согласился с Максом. Крест можно обсудить и разложить по полочкам позже. Я посмотрел на Степана — цепочка выбилась из ворота.

— Я видел старика, — сказал я. — На набережной. Он кормил голубей.

Степан ждал.

— И что?

— Не знаю. Я почувствовал не мысли. Не знаю, как объяснить. Тоску. Как будто она была не у него даже, а вокруг него.

Макс медленно положил телефон.

— Артём.

— Подожди, — сказал Степан.

Макс посмотрел на него. Степан продолжил:

— Пусть скажет.

Я посмотрел на брата. На Степана.

— Я хотел подойти, — сказал я. — Не подошёл. Потом купил чай. Пока покупал, он ушёл.

Никто не засмеялся. Это было неожиданно. Я приготовился к Максовому «и что?», к Степановой шутке, к чему угодно. Но на кухне стало тихо. Тётя Валя сказала:

— Нина Васильевна всегда подходила.

Я кивнул.

— Знаю.

— Не всегда помогала, — продолжила она. — Иногда просто поговорит. Иногда поругает. Иногда денег даст, хотя у самой лишних не было. Иногда скажет — «Зайди завтра, я борщ сварю». И человек приходил. За борщом тоже.

Отец вдруг сказал:

— Она не умела мимо.

Мы все посмотрели на него. Он сидел, сгорбившись, с чашкой в руках. Лицо серое, глаза красные, голос тихий.

— Я злился иногда, — сказал он. — Думал, на себя бы посмотрела. Давление, спина, ноги, денег вечно впритык. А она всё кому-то. То продукты, то лекарства, то деньги, то посидеть с кем-нибудь. Я ей — «Мам, ты не обязана». А она — он замолчал, глядя в чашку. — Она говорила — «Не обязана. Вот поэтому и иду».

На кухне стало так тихо, что слышно было, как за окном капает с крыши.

Макс встал.

— Через двадцать минут я выезжаю, — сказал он.

И вышел. Степан посмотрел ему вслед, потом на меня.

— Слушай, — сказал он тихо. — А ты правда почувствовал?

— Да.

— И что это значит?

Я пожал плечами.

— Что я купил чай слишком поздно.

Степан помолчал.

— Звучит как диагноз.

— Так и есть.

***

После завтрака все разошлись. Степан пошёл один, вниз. Макс уехал на машине по делам. Тишина наступила слишком быстро. Я оказался в бабушкиной комнате. Там было уже прибрано. На тумбочке стояла лампадка, погашенная. Рядом — молитвослов, очки в старой оправе, платок, маленькая коробка с лекарствами.

Шкатулку кто-то перенёс сюда с комода. Крышка была откинута. Я знал, что там ничего не будет, и всё равно посмотрел. Вчера бабушка достала его отсюда. Здесь она молилась. Здесь свет шёл через неё к кресту — я помнил, как крест нагрелся у меня в руке — и не знал, как назвать то, что видел.

Я сел на край кровати. Молитвослов лежал раскрытый, но вверх страницами, будто бабушка закрыла его ненадолго и собиралась вернуться. Между страницами торчала закладка — тонкая, самодельная, из старого церковного календаря. На ней был образ Богородицы, потемневший от времени и пальцев. Я открыл на закладке.

Текст был церковнославянский. Я не понял почти ничего. Слова узнавались отдельными островками — Господи, помилуй, сердце, путь, свет, грех. Остальное было как море ночью — слышишь, но не видишь. И всё равно я смотрел.

На одной строке бумага была чуть темнее. Не пятно. След. Как будто палец много раз останавливался именно там. Бабушкин указательный палец. Сухой, тёплый, с узлом сустава. Она, наверное, читала эту строку чаще других. Или просто держала здесь руку, когда уставала.

Я провёл пальцем рядом, не касаясь букв. Шум внутри стих. Я сидел в бабушкиной комнате. Почти минуту.

Мы держали его втроём. Одновременно. Один и тот же крест. Бабушкин крест, обычный, тёмный. Сейчас он у Степана. А свет и тепло были у каждого.

Слова — вот что мне было нужно. Точные слова. Не свет, не тепло в ладонях — именно слова, которые она произносила в тот момент. Потому что если слова были правильные — можно найти источник. А дальше я уже умею.

Я помнил образы: Макс маленький, Степан у груши, море. Помнил тепло под пальцами, белый свет, который больно было видеть. Но слова — почти ничего. Господи помилуй, кажется. Что-то про путь. Или про свет.

Я достал телефон. Написал в заметке — «слова бабушки — восстановить».

Интерлюдия. Артём. Дневник. Лог 01. День первый

[заметки / телефон / воскресенье, после]

Адлер. Воскресенье. После креста.

Слова бабушки — восстановить.

[заметки / телефон / позже]

Адлер. Воскресенье. После набережной.

Состояние: шум. Не в ушах. Внутри.

Гипотеза: после креста усилилась чувствительность к чужому состоянию.

Проверка: пожилой мужчина на набережной.Голуби. Пустое место рядом.

Сигнал: старая тоска. Не острая. Привычная.

План действия: подойти / предложить чай / сесть рядом.

Фактическое действие: отсутствует.

Позднее действие: купил чай после того, как человек ушёл.

Результат: тест не пройден.

Я посмотрел на написанное. Выглядело аккуратно. Отвратительно аккуратно.

[поиск / телефон]

Крест. Послебабушки.

Запрос: «что такое чудо в православии».

Слишком широко.

Запрос: «светилсякрест что значит».

Удалил. Выглядело как начало плохого форума.

Запрос:Галлюцинации что это

Слишком много. И медицинские термины.

Запрос: «Господи Иисусе Христе Сыне Божий помилуй нас».

Нашёл: Иисусова молитва.

Слова знакомые с сегодняшнего дня. Не мои.

Запрос: «молитва за умершую бабушку если не умеешь молиться».

Выдача: молитвословы, статьи, советы, тексты, правила.

Много инструкций. Очень много.

Запрос: «Бог силой не берёт».

Точных совпадений мало. Смысл встречается часто: свобода, воля, согласие, благодать.

Слово «благодать» пока не понимаю. Не хочу переводить как «энергия». Слишком удобно для программиста.

[ошибка подхода]

Я искал инструкцию, как вести себя после чуда. Потому что с инструкцией можно не быть живым.

Можно открыть вкладку. Сохранить ссылку. Выписать термины. Можно потом сказать: «я разбираюсь».

Старик ушёл раньше, чем у меня появилась первая нормальная инструкция.

Я хотел добавить: «Видеть боль и не помогать — хуже, чем не видеть».Написал. Посмотрел. Стёр. Потому что фраза была красивая.

Написал иначе: Очень удобно было назвать это осторожностью. На самом деле я просто не подошёл.

Ошибка: сделал из человека наблюдение.

Повторная ошибка: сделал из наблюдения текст.

Вывод: я не умею.

Не знаю, к кому это обращено.

Но если Ты есть — я не умею.