Адлер: девять дней

— Спрошу.

Он прошёл мимо меня к кухне. Степан остался в сенях. Я только теперь заметил его. Он стоял у комода, опираясь ладонью о крышку, и смотрел в открытую дверь бабушкиной комнаты. Он смотрел в дверной проём. Бабушку уже не было видно, там стояли люди. На лице у него белая полоска шрама над бровью казалась ярче, чем обычно.

— Стёп, — сказал я.

Он не ответил.

— Степан.

Он моргнул.

— А?

— Ты как?

Он посмотрел на меня странно. Почти с раздражением.

— А ты?

Хороший вопрос. Я не знал.

У меня умерла бабушка. Я видел, как перед смертью она светилась белым светом и потом старый крест загорелся белым светом и нагрелся в наших руках. Макс уже пытался объяснить это стрессом.

Отец стоял в комнате у тела своей матери. Мама говорила кому-то: «Да, Нина Васильевна только что да, Иван рядом»

А я стоял и не понимал, что чувствую.

— Не знаю, — сказал я.

Степан кивнул.

— Ну хоть честно.

С кухни донёсся голос Макса:

— Тётя Валя, где документы Нины Васильевны?

— В комоде, нижний ящик, папка зелёная, — ответила она из комнаты. — Только не сейчас, Максим, дай Ивану Никитичу

— Сейчас, — сказал Макс.

И пошёл к комоду. Степан отступил на шаг, будто Макс шёл не к ящику, а на него. Макс присел, открыл нижний ящик. Там лежали старые простыни, какие-то пакеты, коробка из-под обуви, стопка фотографий, перевязанная резинкой, и зелёная папка с завязками. Он вытащил папку. Движения точные, быстрые, деловые.

Я вдруг вспомнил, как он сматывал верёвку у груши. Виток к витку. Аккуратно. Без спешки. Я отвернулся. Не сейчас. Не надо сейчас.

Макс раскрыл папку на комоде. Паспорт, полис, какие-то выписки, рецепты, бумажки из поликлиники. Документы старого человека. Мятые, скучные, с печатями и датами. На обложке паспорта были потёртые золотые буквы. Нина Васильевна Громова.

— Врача кто вызывает? — спросил Макс.

— Я вызвала уже, — сказала тётя Валя, выходя из комнаты. Глаза у неё были красные, но голос держался. — Через 112. Сказали, бригада приедет. И полицию направят. Так положено.

— Полицию? — спросила мама из кухни.

— Для протокола, — сказала тётя Валя. — Не пугайтесь. Если дома человек умер, они смотрят, что всё спокойно. Нина Васильевна болела, карта есть, выписки есть. Участковая её знала. Но сейчас вечер, суббота, поликлиника закрыта. Скорая оформит констатацию, дальше скажут.

Макс кивнул.

— Хорошо.

Тётя Валя посмотрела на него. Устало.

— Максим, я знаю, что делать.

Он замолчал. На секунду. Потом кивнул.

— Хорошо.

В доме стало странно тесно. Люди двигались, но как будто все мешали друг другу. Родственники заходили в бабушкину комнату, выходили, садились, вставали, шептались. Мама говорила по телефону. Отец был в комнате. Я слышал его голос — низкий, глухой:

— Мам ну как же так, а?

И эта фраза, простая, почти детская, ударила сильнее всего. Как же так. А как должно быть?

Ей было много лет. Она болела. Она ждала нас. Она простилась. Она благословила. Она умерла дома, у своей иконы, под дождь, когда все трое внуков были рядом.

Я прислонился к стене. Потом понял, что к отцу надо подойти. Просто сесть рядом. Ничего не говорить. Дать ему воды. Да хоть просто быть рядом, чтобы он не стоял у кровати один, как мальчик, которого все взрослые внезапно оставили в комнате со смертью. Я даже сделал шаг.

Потом кто-то на кухне позвал тётю Валю, мама заплакала в телефон, Макс снова спросил про какой-то документ, и я пошёл не к отцу. На кухню. Потому что там легче было что-то делать. Кухня была маленькая, тёплая, заставленная. На столе стоял чайник, тарелка с нарезанным хлебом, блюдце с вареньем, три чашки, одна недопитая. Бабушкина чашка — белая, с синей каёмкой. Я знал её с детства. Никому не разрешалось из неё пить. Чай в ней был тёмный, почти чёрный. Остывший.

Рядом лежала ложка. На ложке засохла маленькая коричневая капля. Я остановился. Вот это оказалось почему-то невыносимым. Эта ложка. Она утром размешивала чай. Или тётя Валя размешивала ей. Или вчера. Неважно. Человек жил, пил чай, ложка звякала о край чашки, кто-то говорил «осторожно, горячий», за окном шёл дождь. А теперь всё. Ложка осталась. Я взял стакан, налил воды из фильтра. Рука дрожала так, что вода плеснула на стол.

— Трясёт? — спросил Степан.

Он стоял в дверях кухни.

— Немного.

— Меня тоже.

Он прошёл внутрь, сел на табуретку у стены и потянулся к пачке сигарет в кармане. Потом вспомнил, где находится, и убрал руку.

— Курить хочу, — сказал он.

— Иди на улицу.

— Не могу.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Как будто если выйду, то обратно уже не войду.

Я ничего не сказал. Степан потёр шрам над бровью — привычка, которую я замечал с детства. Он делал это, когда не знал, что делать руками.

— Слушай, — сказал он. — Ты веришь в это?

— В что?

— Ну. В крест. В то, что было.

Я подумал.

— Не знаю.

Степан кивнул.

— Я тоже не знаю. Но я видел. И это хуже, чем если бы не видел. Потому что теперь надо что-то с этим делать.

Он замолчал. Потом добавил:

— Или не делать. Это, наверное, тоже вариант.

— Наверное.

— Угу.

Он встал, подошёл к окну. Постоял.

Мама стояла у плиты и держала чашку. Не пила. Поставила. Потом снова взяла, будто забыла, что уже поставила. Я смотрел на её руки и думал не про бабушку, а про то, что у мамы ведь тоже когда-то умерла мать. Где-то до меня, я даже не помнил когда. Тогда она была чьей-то дочерью, а не нашей мамой, и плакала, наверное, по-настоящему, без оглядки.

Здесь так было нельзя. Здесь хоронили не её мать, а отцову. Горе у неё было законное, но в третьем ряду — за отцом, за нами, за бабушкиной дверью. Невестке места у изголовья не оставляют.

Она поправила воротник Степану. Потом мне — хотя поправлять было нечего. Она всегда так: когда не знает, что делать с большим, начинает застёгивать маленькое. Только это не застёгивалось.

Отец из комнаты сказал — тихо, не нам:

— Свет.

Мама вздрогнула и пошла к нему. Чашку оставила.

Я налил воды в чашку и тоже пошёл к отцу. Он стоял у кровати на коленях. Я остановился на пороге. Отец — Иван Никитич Громов, который никогда не становился на колени ни перед кем, кроме, может быть, Бога в храме, да и то я этого не видел, — стоял на коленях у кровати своей матери и держал её руку. Мёртвую руку.

— Пап, — сказал я тихо. — Воды.

Он поднял глаза. Сначала будто не понял, кто я. Потом кивнул.

— Поставь.

Я поставил стакан на тумбочку рядом с пустой шкатулкой. И посмотрел на неё. Она была открыта. Пустая. Тёмная бархатная подкладка, вытертая в середине. Там, где лежал крест, осталась вмятина. След от вещи, которой уже не было.

Отец тоже посмотрел на шкатулку.

— Это что? — спросил он.

У меня внутри всё остановилось. Макс в сенях повернул голову. Степан замер в кухонной двери. Я открыл рот. И не нашёл ответа. Про крест? Попробуй сказать такое отцу, который стоит на коленях у тела матери.

— Бабушкина шкатулка, — сказал Макс из сеней.

Голос ровный. Отец посмотрел на него.

— Пустая?

— Да.

Отец кивнул. Он снова посмотрел на бабушку.

— Она мне говорила утром, — сказал он тихо. — «Ваня, мальчиков дождусь — и можно». Я ей сказал: «Мам, ну что ты». А она улыбнулась. Как будто я маленький, а она опять знает больше.

Он погладил её руку большим пальцем.

— Всегда знала больше.

Я вышел из комнаты. И только в сенях понял, что всё это время задерживал дыхание. Макс стоял у комода с зелёной папкой. Степан — у кухни. Мы все молчали. Потом Макс сказал:

— На кухню.

— Что? — спросил Степан.

— Нам надо поговорить.

Странно. Обычно это я говорил «нам надо поговорить», а Макс делал вид, что разговаривать не о чем. Теперь наоборот. Мы прошли на кухню.

Тётя Валя ставила чайник.

— Вы бы поели что-нибудь, — сказала она.

— Не хочу, — сказал Степан.

— Не спрашиваю, хочешь или нет. Надо.

И это было так похоже на бабушку, что Степан закрыл рот. Макс положил папку на стол. Аккуратно. Ровно. Сел. Мы со Степаном сели напротив.

Тётя Валя поставила на стол три чашки. Четвёртую отнесла отцу.

За стеной отец говорил с мамой. Тихо. Я не слышал слов. Только интонацию. Она была страшная — взрослый мужчина пытался не развалиться, потому что рядом были жена, дети, родственники. Врач должен приехать, документы, похороны. Всё то, что не оставляет человеку права просто лечь на пол и сказать — я больше не могу.

Макс посмотрел на нас.

— Про то, что произошло в комнате, никто не говорит.

Степан поднял глаза.

— Макс

— Дай договорить.

— Нет, — сказал я.

Макс повернулся ко мне.

— Что «нет»?

— Не дам договорить, если ты начнёшь с того, что ничего не было.

Макс посмотрел на меня долго.

— Ты сейчас не в том состоянии, чтобы оценивать.

— А ты в том?

— Я хотя бы пытаюсь думать.

— Ты пытаешься закрыть.

— Я пытаюсь защитить семью.

— От чего? От правды?

— От идиотизма.

Степан тихо сказал:

— Бабушка светилась и крест светился.

Макс не посмотрел на него.

— Степан.

— Что?

— Не надо.

— А я вроде ничего такого. Просто повторил.

— Вот именно. Не повторяй.

Чай был горячий, крепкий, с мятой. Я взял чашку двумя руками. Это был обычный крепкий чай с мятой — слишком горячий. Я держался за чашку обеими руками. Макс не пил. Смотрел на чашку. Степан сделал глоток и поморщился.

— Горячий.

— Чай обычно такой, — сказал я.

— Умный стал?

— Всегда был.

Он фыркнул. Макс снова сказал:

— Никому ни слова.

— Макс, — сказал Степан.

— Я не про нас. Между собой можете обсуждать хоть до утра. Родственникам — ничего. Врачу — ничего. Полиции — тем более ничего. Священнику

Он запнулся. Интересно.

— Священнику что? — спросил я.

— Священнику тоже не надо.

— Я не предлагаю врать, — сказал Макс.

— Нет, предлагаешь.

— Я предлагаю не говорить того, чего мы сами не понимаем.

— Это другое.

— Вот именно.

— Но ты сказал — никому ни слова. Никому.

Макс сжал пальцы на чашке. Так и не выпил.

— А что ты предлагаешь? Выйти к родственникам и объявить, что у нас тут чудо приключилось?

— Я и себе пока не говорю «чудо», — сказал я. — Не то что родственникам.

Степан сидел, держал бабушкин крест в кулаке. Так и не надел.

— Свет был, — сказал он. — И тепло. Я не придумал. И крест светился и нагревался. И из бабушки шёл свет.

— Свет, — повторил Макс. — Хорошо. Свет. Дальше — стресс, сетчатка, лампадка, что угодно. Глаза в таком состоянии обманывают.

— У тебя тоже руки грелись, — сказал Степан. — Я видел, как ты на них потом смотрел.

Макс ответил не сразу.

— Грелись, — сказал он. — Тёплая комната, три руки, одеяло. Этого хватает.

— Не хватает, — сказал я.

— Тебе не хватает. Тебе надо, чтоб было чудо.

Это было близко. Я промолчал.

— Хорошо, что ты видел, Макс, — сказал я. — Что видел и чувствовал.

Он смотрел на меня долго.

— Свет. Тепло. Бабушкино лицо, на которое нельзя было смотреть. — Помолчал. — И всё. Дальше не лезь.

— Тогда я вообще ничего не понимаю.

— Тогда зачем споришь?

— Потому что ты не говоришь «не знаю». Ты говоришь — «этого не было».

Он не ответил. Степан крутил чашку обеими руками.

— Может, Макс прав, — сказал я вдруг.

Он не ожидал. Степан тоже.

— Что «может быть»? — спросил Макс.

— Может быть, я правда хочу быть тем, кто понял. Не знаю.

Сказать это было неприятно. Как будто во рту появилась горечь. Я сделал глоток чая. Мята не помогла.

— Но это не значит, что ничего не было, — сказал я. — Я не знаю, что было. Не понимаю — но хочу понять. Не хочу, чтобы нас считали психами. Но я не могу сказать, что света и тепла не было. Не могу.

Степан тихо добавил:

— И я.

Макс посмотрел на него. На этот раз без приказа.

— Ты хоть понимаешь, во что лезешь?

Степан усмехнулся.

— Нет. В кои-то веки — нет.

— Тогда зачем?

Степан долго молчал. Потом сказал:

— Бабушка сказала не соглашаться сразу.

Макс поморщился.

— Степан

— Нет, я серьёзно. Она мне сказала — когда будут звать, обещать, хвалить, деньги давать — не соглашайся сразу. А сейчас ты зовёшь. Не туда, конечно. Но зовёшь. Говоришь — давайте считать, что ничего не было. Я всегда так делал. Ты сказал — я согласился. Даже когда знал, что неправильно.

Он посмотрел на меня. Очень быстро. И снова на Макса.

— Я не хочу сейчас.

Макс откинулся на спинку стула. Стул скрипнул.

— То есть теперь я злодей, потому что пытаюсь защитить семью от идиотизма.

— Нет, — сказал я.

— А кто?

— Брат, который боится.

Он замер.

Степан очень медленно поставил свою кружку на стол. Макс смотрел на меня. Лицо у него стало почти спокойным. Почти.

— Повтори, — сказал он.

— Не надо.

— Повтори.

— Макс

— Повтори, Артём Иванович.

Отчество он сказал впервые за много лет. И вот это окончательно меня разозлило.

— Ты боишься, Максим Иванович, — сказал я. — И поэтому пытаешься всё назвать, оформить, закрыть и убрать в папку. Даже это.

Макс медленно встал.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Знаю.

— Нет.

— Знаю, что ты всегда так делаешь.

— Ты сейчас нарываешься.

— Я знаю.

Степан поднялся тоже.

— Эй.

Макс не посмотрел на него.

— Сядь.

Степан побледнел. Но не сел.

— Нет, — сказал Степан.

Очень тихо. Почти без голоса.

— Не сяду потому, что ты сказал.

Макс резко повернулся к нему. И тут в кухню вошла тётя Валя. С мокрыми руками, с полотенцем на плече, маленькая, усталая, красноглазая.

— Сядь, Максим, — сказала она.

Он замер. Я тоже. Она сказала очень спокойно. Макс медленно повернулся к ней.

— Что?

— Сядь. Пять минут ничего не развалится.

— Вы не понимаете

— Понимаю.

И опять это «понимаю». Простое. Без борьбы. Как у бабушки. Макс хотел возразить. Я видел. Он даже вдохнул для этого. Потом сел. Тётя Валя поставила перед ним чашку ближе.

— Пей.

— Я не хочу.

— Мята голову охлаждает, — сказала она. — А сердце нет. Сердцу другое надо. Но начни хотя бы с головы.

Макс посмотрел на чашку. Потом взял её. Пил маленькими глотками. Как человек, который выполняет неприятное назначение врача. Степан сел. Я тоже. Несколько минут мы просто сидели.

Тётя Валя посмотрела на крест у Степана в кулаке.

— Нина говорила — крест мой пусть Стёпка возьмёт, как память. Молодец, что взял.

— Крест светился в руках у бабушки перед смертью. — сказал вдруг Степан и замолчал испуганно закрыв рот.

Тётя Валя помолчала, глядя на крест.

— Светился, говоришь.

Никто не ответил.

Она перекрестилась. Спокойно, привычно, как дышат.

— У праведных бывает, — сказала она. И всё. Будто речь шла о том, что зимой рано темнеет.

Потом сказала Степану:

— Надень. Раз дан — носи.

Степан надел крест через голову. Убрал под рубашку.

***

Врач ещё не приехал. Полиция тоже. Родственники говорили шёпотом. В комнате лежала бабушка. На столе лежала зелёная папка. В тумбочке стояла раскрытая шкатулка.

Потом тётя Валя ушла к отцу.

Макс открыл папку, посмотрел в бумаги, закрыл. Он помолчал. Посмотрел в дверной проем бабушкиной комнаты, где ещё сидели родители.

— Я не хочу, чтобы отца сейчас добивали этим, — сказал он.

Голос у него был уже другой. Ниже.

— И маму. И Валю. И всех этих людей. Они не выдержат.

— Может быть, — сказал я.

— Что опять может быть?

— Может быть, ты прав.

Он устало прикрыл глаза.

— Спасибо.

— Но это не значит, что ничего не было.

— Господи, Артём.

Он сказал это как раздражение. Но я всё равно вздрогнул. Слово повисло над столом. Господи.

Макс ничего не сказал. Я встал.

— Пойду к ней.

— Зачем? — спросил Степан.

— Не знаю.

Это был самый честный ответ за вечер. В бабушкиной комнате стало тише. Людей вывели в гостиную ждать врача. Отец сидел рядом, но уже не на коленях. Мама держала его за плечо. Он смотрел на бабушкино лицо так, будто пытался запомнить его заново, но память отказывалась принимать новую версию.

— Я посижу, — сказал я.

Отец кивнул. Мама хотела что-то спросить, но не стала. Они вышли.

Я остался один. С бабушкой. И пустой шкатулкой. Я сел на стул рядом с кроватью. Бабушка лежала спокойно. Я раньше думал, что мёртвые выглядят страшно. Бабушка не выглядела страшно. Лицо стало меньше. Суше. Тоньше. Только форма.

— Прости, — сказал я.

Я посмотрел на её руки.

Хотел перекреститься. Я даже не был уверен, как правильно. Лоб, живот, плечо какое первое? Правое? Левое? Я видел тысячу раз, как это делала бабушка. В детстве даже повторял за ней иногда, чтобы посмеяться или потому что дети всё повторяют. А сейчас рука не знала дороги.

Я поднял пальцы. Коснулся лба. Потом где-то ошибся. Сбился. Опустил руку.

Почувствовал себя идиотом. Я не знал как. Но почему-то хотел. Я сидел и смотрел на лампадку. Огонёк в ней был маленький, живой, неровный.

— Господи, — сказал я.

Слово всплыло само. Выдох.

Я посидел ещё немного. Потом закрыл шкатулку.

***

Когда я вышел, Макс стоял в сенях. Он смотрел на меня.

— Что ты там делал?

— Пытался молиться, — сказал я.

Макс моргнул. Вот теперь я его удивил.

— Получилось?

Я почти улыбнулся.

— Не знаю.

Он посмотрел в сторону комнаты. Потом на зелёную папку в своей руке. Потом снова на меня.

— Я тоже не знаю, что делать, — сказал он вдруг.

Тихо. Я кивнул.

— Никто не знает.

Макс молчал.

С кухни донёсся голос отца:

— Максим, подойди. Тут подпись ещё нужна?

Макс выпрямился.

— Иду.

И пошёл.

Я вышел на крыльцо. Степан курил под навесом. Дождь шумел по виноградной лозе, по ступеням, по земле. Внизу, за тёмными домами, было море. Его не было видно, но оно дышало. Глухо, ровно.

Степан протянул мне сигарету.

— Будешь?

— Я не курю.

— Сегодня можно.

— Не хочу.

— Правильно. Гадость.

Он затянулся.

— Я видел.

— Знаю.

— Просто ещё раз говорю.

Я встал рядом.

— Я тоже.