Прогресс умеет ждать. Как человечество движется от похорон к похоронам

3.2. Как континент сменил ценности, никого не переубедив

В феврале тысяча девятьсот семидесятого года жителям шести стран Западной Европы задали вопрос из четырёх пунктов. Их просили назвать, что для страны важнее всего в ближайшие годы, и выбрать первое и второе: поддержание порядка, участие граждан в важных решениях, борьба с ростом цен, защита свободы слова. Вопрос был коротким, формулировка — одинаковой во всех шести странах, и повторять его собирались долго.

Тех, кто выбрал порядок и цены, оказалось около тридцати шести процентов. Тех, кто выбрал участие и свободу слова, — около девяти. Остальные назвали смешанные пары. Соотношение составляло примерно четыре к одному, и в тысяча девятьсот семидесятом оно выглядело как описание Европы, а не как замер, который придётся сравнивать.

Разбивка того же замера по годам рождения выглядела иначе, и на неё обратили внимание сразу. Среди самых старших опрошенных первая группа превосходила вторую с отрывом, который в единственном замере казался опечаткой. Среди родившихся после войны группы были почти равны. В следующем году вышла статья, утверждавшая, что распределение будет смещаться дальше и что смещаться оно будет не оттого, что европейцы передумают, а оттого, что состав европейцев переменится. Утверждение было проверяемым: оно называло направление, приблизительную скорость и условие, при котором должно оказаться ложным, — сближение линий по мере старения младших когорт. Проверять его предстояло тридцать лет, и проверять его было чем.

Промежуточные срезы шли не по прямой. К семьдесят шестому году, после двух лет двузначного роста цен, доля выбравших порядок и цены поднялась выше уровня семидесятого — сдвиг не просто остановился, он пошёл вспять, и об этом было написано как о конце недолгой моды. К восемьдесят второму доля выбравших участие и слово вернулась к прежнему значению, к концу восьмидесятых превысила его вдвое, и соотношение стало четыре к трём. К середине девяностых в нескольких странах группы сравнялись, а в двух-трёх вторая оказалась больше первой. За неполные три десятилетия распределение ответов на неизменный вопрос сдвинулось на величину, которую в одном замере не получить никаким событием. Со стороны это выглядело как то, что континент переменил представления о том, чего он хочет: сначала порядок и цены, потом голос и слово.

Случай попал в опорные не потому, что он выразителен, а потому, что он один из немногих, где данных достаточно для разложения. Условий требуется четыре, и все четыре здесь выполнены. Замеры повторялись по одной методике — те же четыре пункта, та же последовательность, тот же способ считать пары. Замеры производились часто: с семьдесят третьего года дважды в год, что даёт за двадцать лет около сорока точек вместо трёх. Известен год рождения каждого опрошенного, а без него разложение невозможно в принципе. И ряд достаточно длинен, чтобы человек, попавший в выборку двадцатипятилетним, попадал в неё же и в сорок пять, и в пятьдесят пять — не тот же самый человек, но та же когорта, наблюдаемая многократно.

Наборов, удовлетворяющих всем четырём условиям, немного, и причина не в деньгах. Ряд длиною в тридцать лет требует, чтобы тридцать лет подряд никто не улучшил формулировку. Предложения улучшить поступают постоянно и всегда по делу: пункты устарели, слово «порядок» понимается не так, как в семидесятом, четырёх вариантов мало. Каждое согласие с таким предложением обрывает ряд и обнуляет всё, что было измерено до него, а отказ приходится защищать перед людьми, справедливо указывающими на устаревшие пункты. Ряды выживают там, где кто-то тридцать лет подряд отказывал, и это единственное обстоятельство, роднящее хорошие данные с плохими привычками.

Разложение выполняется в четыре шага и не требует ничего, кроме арифметики.

Первый шаг: опрошенные разбиваются не по возрасту, а по году рождения, полосами по пять или десять лет. Разница существенная. Разбивка по возрасту смешивает в одной группе тех, кому в семидесятом было тридцать, и тех, кому тридцать стало в девяностом; при такой разбивке любая когортная разница исчезает по построению, и увидеть можно только то, что люди с возрастом становятся осторожнее. Разбивка по году рождения сохраняет группу неизменной: те, кто родился между тысяча девятьсот сорок шестым и тысяча девятьсот пятьдесят пятым, остаются той же группой во всех сорока замерах.

Второй шаг: для каждой когорты строится её собственный ряд — доля выбравших участие и слово за вычетом доли выбравших порядок и цены, замер за замером, с семидесятого до конца ряда. Получается не одна линия, а десяток параллельных, и именно вид этих линий решает вопрос.

Третий шаг: измеряется движение внутри каждой линии. Если люди меняют взгляд при жизни, линия когорты идёт вверх или вниз; величина этого движения и есть доля переубеждения. Здесь линии повели себя определённо. Они колебались, и колебались согласованно: в годы, когда цены росли быстро, все линии одновременно шли вниз, в годы дешёвого продовольствия — вверх. Колебание было общим для всех возрастов, доходило до восьми-десяти пунктов и полностью отыгрывалось назад в следующем цикле. Двадцать лет спустя каждая линия находилась примерно там, где начинала.

Четвёртый шаг: измеряется расстояние между линиями. Оно оказалось устойчивым и большим. У родившихся до тысяча девятьсот шестого выбравшие порядок и цены превосходили выбравших участие и слово примерно в двенадцать раз. У родившихся после войны соотношение было близко к равному. Разница между крайними когортами составляла порядка тридцати пунктов, не менялась от замера к замеру и не сокращалась со временем: линии шли параллельно, не сближаясь.

Пятый шаг в разложение не входит, но именно он делает его проверкой, а не описанием. Зная расстояние между входящими и выходящими когортами и зная долю обновления, можно посчитать, на сколько сместится среднее за десять лет, если внутри когорт не произойдёт вообще ничего. Для этого случая расчёт давал около шести-семи пунктов за десятилетие. Наблюдалось около семи. Совпадение расчёта с наблюдением означает, что для объяснения сдвига не требуется предполагать ни одного переубеждённого человека.

Из этих двух измерений и складывается ответ. Общий сдвиг за период — около двадцати пунктов по разрыву между двумя долями. Изменение внутри когорт за тот же период — около нуля.

Обе величины стоит удержать рядом, не соединяя их ничем. Континент сместился на двадцать пунктов. Каждый отдельный участник опроса остался, в среднем, там же, где был.

У точности здесь есть предел. Доля переубеждения не равна нулю в строгом смысле: она равна нулю в пределах точности метода, которая для рядов такой длины составляет два-три пункта, и внутри этих двух-трёх пунктов может скрываться сколько угодно взаимно погасившихся движений в обе стороны. Авторы разложения оценивали вклад замещения состава в устойчивую часть сдвига величиной от двух третей до почти всего, в зависимости от того, как обходиться с ценовыми колебаниями; нижняя граница честнее, потому что не требует допущения, что колебания отыгрываются полностью. Разброс от двух третей до единицы — грубая оценка. Она остаётся грубой и после уточнений.

Отдельно стоит сказать, чего результат не означает. Он не означает, что люди в опросах лгут: они отвечают точно и последовательно, что и делает ряды пригодными. Он не означает, что цены влияли на взгляды: цены влияли на то, что человек называет срочным, и переставали влиять, когда переставали расти. И он не означает, что тридцатипунктовая разница между крайними когортами есть разница между молодостью и старостью: старшие когорты не сместились к позиции младших, когда состарились младшие, а младшие не сместились к позиции старших, состарившись сами.

У модели есть и то следствие, которое сбылось позже и менее охотно цитируется. Сдвиг, идущий за счёт замещения, кончается тогда, когда выходить становится некому. К концу девяностых когорты, родившиеся до тысяча девятьсот шестого, в выборках почти не встречались, и разница между теми, кто теперь выходил, и теми, кто входил, сократилась примерно втрое. Сместившееся распределение осталось на месте, но смещаться перестало. Движение прекратилось не потому, что цель была достигнута, а потому, что закончилось топливо.

Соотношение долей относится к этому случаю. Оно не переносится на другие вопросы автоматически, и есть вопросы, где первая доля преобладает над второй; они посчитаны тем же способом и дают обратную картину. Метод универсален, результат — нет.

Сама процедура от предмета не зависит: перечисленные условия не касаются сути спора, и к ним добавляется одно требование к считающему — смотреть на линии по отдельности, а не на среднее. Всё, что при этом получается, есть одно наблюдаемое число, разъятое на две неравные части, — и обе части приходится называть, включая меньшую. Спор о том, передумало ли общество, при наличии таких данных перестаёт быть спором и становится вычитанием.

Остаётся вопрос, который разложение поставило и не закрыло. Двадцать пунктов сдвига дало обновление состава, идущее по два процента в год; из этих двух процентов лишь небольшая часть приходится на людей, чей ответ вообще на что-нибудь влияет. Между тем, что распределение ответов сместилось, и тем, что сместились решения, лежит расстояние, которое опросом не измеряется. Мнение не выдаёт денег.

3.3. Узкое горло

Идею принимают, когда её принимает большинство. Утверждение это никем не высказывается прямо и потому не проверяется. Проверка требует ответа на простой вопрос: что делает человек, разделяющий новый взгляд и не имеющий доступа к деньгам, к печати, к найму и к учебному плану.

Он делает следующее. Он говорит об этом взгляде знакомым, и знакомые с ним соглашаются или не соглашаются. Он не набирает учеников, оттого что ученики приходят туда, где есть ставки. Он не производит работ, потому что работа требует времени, оплаченного кем-то. Он не публикует, потому что публикация требует согласия тех, кто решает, что печатать. Через десять лет он остаётся человеком, разделяющим взгляд, и число разделяющих взгляд за эти десять лет выросло на столько, на сколько выросло само по себе.

Отсюда свойство, разрушающее интуицию большинства: сторонники не размножаются. Сторонник, имеющий ставку, за двадцать лет производит десяток учеников, каждый из которых пригоден к занятию позиции. Сторонник без ставки за те же двадцать лет производит ноль. Разница между двумя числами не в убедительности взгляда — взгляд один и тот же.

Поддержка большинства даёт не ничего. Она даёт сочувствие в разговорах, упоминания в общей печати, приглашения выступить, устойчивое ощущение правоты и понимание, что время работает на его стороне. Ни один из перечисленных предметов не конвертируется в ставку, в оплаченный год работы, в место в перечне обязательного чтения и в право подписать чью-нибудь аттестацию. Между сочувствием и ставкой нет обменного курса, и то, что обе величины называются признанием, есть свойство языка, а не устройства.

Сто человек, разделяющих новый взгляд, не значат ничего, если старый взгляд занимает три кресла, через которые проходят деньги, публикации и назначения.

Соотношение стоит посчитать, потому что оно устойчивее, чем кажется. Пусть в области сорок позиций и сто сторонников нового взгляда вне их. Позиции освобождаются примерно по одной в год, что даёт за десятилетие десять освободившихся из сорока. Заполняются они комиссией, применяющей прежние требования, и потому в лучшем для нового взгляда случае одна из десяти достаётся его стороннику, а чаще ни одной. За десятилетие сторонников становится сто пятьдесят, позиций у них — одна из сорока. За второе десятилетие сторонников двести, позиций две. Числитель растёт втрое быстрее знаменателя и не имеет к делу отношения: решают не сторонники, а сорок.

Считать поэтому следует не людей, а подписи: сколько согласий необходимо, чтобы работа была оплачена, напечатана, повторена и включена в обязательное чтение. Число этих согласий во всякой области конечно и обыкновенно невелико. Место, где они собираются, дальше называется горлом.

Горло измеряется, и измеряется четырьмя вопросами, ни один из которых не касается содержания спора. Сколько человек решает, на что в этой области тратятся деньги. Сколько человек решает, что в ней будет напечатано. Сколько человек решает, кто займёт освободившееся место. Сколько человек решает, что обязан знать входящий. Ответы обыкновенно двузначны, иногда однозначны, и в сумме по четырём вопросам редко превышают сотню на область любого размера. Сумма эта и есть то, что дальше подставляется в расчёт вместо численности.

У горла есть четыре вида, и различаются они не отраслью, а тем, что именно через них проходит.

Первый вид распределяет деньги. Сюда входят те, кто определяет направления финансирования, те, кто оценивает поданные заявки, и те, кто подписывает итоговое решение; в отдельно взятой области первых обычно от восьми до двадцати человек, вторых — несколько десятков, третьих — двое-трое. Величины эти известны, публикуются и никого не тревожат: они выглядят административной подробностью.

Особенность вида состоит в форме отказа. Отказ здесь не оформляется как содержательное возражение: заявка не отвергается, она не проходит по конкурсу. В извещении стоит балл, иногда ранг, иногда фраза о высоком уровне поданных работ и ограниченности средств. Возражать по существу не на что, потому что по существу ничего не сказано, и обжаловать нечего, потому что оценка есть суждение, а не утверждение о факте. Отвергнутая работа не оставляет следа нигде, кроме личного архива подавшего.

Второе свойство вида производится не отказавшим, а получившим отказ. Человек, чья заявка не прошла дважды, подаёт третью иначе. Он излагает ту же мысль в терминах, которые оценивающие считают своими, привязывает её к признанной задаче, ссылается на работы, входящие в обязательный круг. Иногда он получает деньги. Работа, выполненная по такой заявке, будет засчитана как подтверждение старого взгляда, и подавший не солжёт ни в одной строке. Горло действует не только тем, что не пропускает, но и тем, что придаёт форму пропущенному.

Третье свойство вида работает раньше всех прочих и потому реже всего замечается. Отказ есть событие: он датирован, кем-то подписан, кем-то получен. Гораздо больше решений принимается там, где события нет вовсе, — при составлении перечня направлений. Направление, не вошедшее в перечень, не порождает отказов, потому что не порождает заявок: заявку по теме, отсутствующей в списке, никто не пишет, и человек, который её не написал, не считает, что ему отказали. Он считает, что выбрал другую тему. Тем самым основная часть работы горла выполняется до подачи и не оставляет ни отвергнутых, ни отвергавших.

Второй вид распределяет допуск к публикации. Сюда входят редакции, рецензенты и то небольшое число изданий, публикация в которых считается обязательной; в узкой области таких изданий обыкновенно три-пять, а решение по отдельной работе принимают редактор и двое рецензентов. Трое.

Особенность вида — в анонимности и в профессиональной мотивированности решения. Отзыв рецензента не подписан, изложен по существу, содержит перечень недостатков, и каждый пункт перечня верен. Работа действительно не связана с известным, действительно не решает признанной задачи, действительно обоснована недостаточно — по требованиям, которые применяются ко всем одинаково. Ни в одной строке отзыва нет позиции, есть требования. Поэтому вид этот не оставляет следа как позиция: через двадцать лет, когда работа окажется правильной, историк найдёт саму работу, найдёт дату её публикации, найдёт год премии — и не найдёт человека, задержавшего её на восемь лет, потому что человека нет, есть два отзыва без подписи.

Горло здесь к тому же сужается дважды. Рецензентов выбирает редактор, и выбирает он тех, кто разбирается в предмете, то есть тех, кого работа задевает. Отбор по компетентности и отбор по заинтересованности в узкой области дают почти совпадающие списки, и совпадение это никем не устраивается: оно есть следствие того, что специалистов мало. Возражений против такого порядка не выдвигают, поскольку любая замена делает отзыв хуже.

Цена измеряется годами и считается просто. Работа, вышедшая на восемь лет позже, выходит в поле, где за эти восемь лет никто не строил на ней своих работ, никто не защищал по ней диссертаций и никто не подавал по ней заявок. Автор её к моменту выхода на восемь лет старше, у него на восемь лет меньше времени набирать учеников, и учеников этих наберут другие, по другим работам. Задержка не откладывает результат — она вычитает из него всё, что за это время производилось бы.

Третий вид распределяет право назначать. Сюда входит всё, чем позиция передаётся: наём, аттестация, продление, рекомендация, продвижение. Здесь число решающих меньше всего: кресло, освободившееся в узкой области, заполняется комиссией из пяти-девяти человек, из которых двое разбираются в предмете, а рекомендательных писем, способных повлиять на исход, во всей области наберётся десяток.

Особенность вида в том, что он единственный из четырёх воспроизводит сам себя. Комиссия отбирает не единомышленников — она отбирает тех, кто отвечает требованиям, а требования усвоены её членами тогда же, когда усвоено всё остальное. Отобранный оказывается человеком, чьи работы понятны отбирающим, чьи ссылки им знакомы, чьи вопросы они считают вопросами. Через двадцать лет он входит в комиссию и применяет к следующим то же самое. Состав горла таким образом не наследуется по крови и не передаётся по сговору: он воспроизводится процедурой, которая устроена ровно затем, чтобы никакой сговор не был возможен.

Второе обстоятельство вида — редкость событий. Кресел в узкой области немного, освобождаются они по одному, и год, в который не освободилось ни одного, случается чаще, чем год с двумя. Отбор, происходящий раз в несколько лет, не поддаётся ни исправлению, ни усреднению: ошибка в одном решении действует не до следующего решения, а до следующего освобождения. Правила отбора при этом почти нигде не записаны полностью. Записано требование к степени, к числу работ, к стажу; не записано главное — соответствие направлению, перспективность подхода, способность вписаться в состав, — и не записано не по умыслу, а потому что записать это нельзя, не превратив в перечень, который сразу окажется коротким и оспоримым.

Третье обстоятельство работает непрерывно, в отличие от найма. Аттестация, продление договора, представление к повышению, распределение нагрузки — процедуры регулярные, и в каждой участвуют те же пять-девять человек. Человек, занявший позицию вопреки их критериям, остаётся под их оценкой ежегодно на протяжении всей службы.

Четвёртый вид распределяет право включать в программу. Сюда входят учебные планы, перечни обязательного, экзаменационные требования, состав репертуара, список того, что образованный человек в этой области знает. Решающих здесь тоже немного — комиссия, утверждающая стандарт, редактор учебника, автор перечня, — и они, как правило, не считают эту работу главной в своей жизни.

Особенность вида состоит в задержке. Решение, принятое сегодня, действует не сегодня: человек, вписавший или не вписавший раздел в программу, определяет содержание головы того, кому сейчас двенадцать. Через десять лет этот раздел будет для него не спорным утверждением, а тем, что было в учебнике, — то есть тем, что не обсуждается. Решение попадает точно в те годы, когда у входящих открыто окно, и укладывается не в спорную часть картины мира, а в её основание. Оспаривать его будет некому: чтобы оспорить, нужно сначала заметить, а замечают только то, что предъявлено как утверждение.

Обратная сторона вида — невидимость исключённого. Раздел, не вошедший в программу, не опровергается: он отсутствует. Учащийся не узнаёт о нём и не узнаёт, что не узнал; в его картине области нет пробела, потому что пробел был бы виден, а здесь ровное место. Отсутствие не оставляет ни даты, ни автора решения, ни повода к обжалованию, поскольку обжаловать можно утверждение, а не тишину. Единственный след, который остаётся, — учебники предыдущего десятилетия, где раздел ещё был; сравнивать их между собой не приходит в голову никому, кроме тех немногих, чья работа состоит в этом сравнении.

Из четырёх видов следует предсказание. Чем меньше горло, тем сильнее в области работает механизм.

Размер горла измеряется числом людей, чьё согласие необходимо, а не численностью области. Величины эти не связаны и часто расходятся на порядки. Дисциплина, в которой работают сорок тысяч человек, может иметь девять кресел, определяющих, что в ней считается работой; ремесло, которым занимаются триста человек, может не иметь ни одного, потому что каждый сам себе заказчик и издатель. Первая область при сорока тысячах участников обновляется медленнее второй при трёхстах. Численность здесь не только не помогает — она мешает считать, потому что создаёт впечатление, будто мнение сорока тысяч человек имеет вес. Оно имеет ровно тот вес, который ему придают девять.

Относятся эти числа не только к размеру, но и к обороту, и здесь у горла есть свойство, отличающее его от популяции. Два процента в год, дающие в популяции ровное движение, в горле из девяти кресел означают одно освобождение в пять лет. Средняя, которая в популяции ползёт, в горле стоит на месте, а потом переступает: четыре года ничего, затем сразу изменение на девятую часть состава. Отсюда и вид, в котором смена взгляда предъявляется современникам, — не постепенное смягчение, а перелом, приуроченный к чьему-нибудь уходу. Событие при этом действительно происходит, и дата у него действительно есть. Она просто не имеет отношения к содержанию спора.

Четыре вида к тому же проходятся не по выбору, а подряд. Работа, чтобы стать частью области, должна быть оплачена, напечатана, повторена и внесена в обязательное чтение, и на каждом шаге требуется согласие. Шансы при этом не складываются, а перемножаются: взгляд, проходящий каждое из четырёх горл в половине случаев, проходит все четыре в одном случае из шестнадцати. Величина эта не выражает ничьей враждебности. Она выражает только то, что согласий требуется четыре, а не одно, и что отказ на любом шаге останавливает движение целиком. Идея, дошедшая до четвёртого горла и не прошедшая его, отличается от идеи, отвергнутой на первом, лишь количеством потраченных на неё лет.

Перемножение к тому же предполагает независимость, а независимости нет. Четыре горла в узкой области держат в значительной части одни и те же люди: тот, кто входит в совет по финансированию, обыкновенно рецензирует, состоит в комиссии по найму и участвует в утверждении программы, поскольку во всех четырёх местах требуется человек, признаваемый специалистом, а таких на область немного. Списки пересекаются на две трети, иногда полностью. Отказ, полученный на первом шаге, тем самым не является независимым испытанием перед вторым: он получен от того же человека по тем же основаниям, и второй отказ добавляет к первому не новое суждение, а его повторение. Шансы поэтому хуже, чем один из шестнадцати, и посчитать их точно нельзя, потому что степень пересечения списков нигде не публикуется.