Прогресс умеет ждать. Как человечество движется от похорон к похоронам

2.2. Ваша позиция — это рейтинг того года

Материал, на котором это посчитано, существует по причинам, к вопросу отношения не имеющим. С тридцатых годов в Соединённых Штатах ежемесячно измеряют, какая доля населения одобряет работу действующей администрации. Ряд не прерывался восемьдесят лет и хранится помесячно. Отдельно существуют массовые опросы, в которых у людей спрашивают партийные предпочтения и за кого они голосовали, и в которых, помимо ответа, записаны год рождения, образование, доход, место жительства и род занятий. Два ряда собирались независимо и для разных надобностей. Наложить один на другой додумались в начале десятых.

Процедура выглядит так. Для каждого опрошенного известен год рождения; значит, известно, сколько ему было в каждый год, для которого есть замер одобрения. Строится модель, в которой нынешнее предпочтение человека объясняется одобрением власти в годы его юности, но с одной оговоркой: вес каждого года модель не задаёт заранее, а подбирает. Иначе говоря, исследователь не решает, что решающим был восемнадцатый год; он оставляет вопрос открытым и смотрит, при каком распределении весов предсказание становится наилучшим. Форма кривой в такой постановке — не гипотеза, а результат.

За меру нынешнего предпочтения берут не ответ на вопрос о взглядах, а две вещи попроще: с какой партией человек себя отождествляет и за кого он голосовал на последних выборах. Выбор объясним. Ответы на содержательные вопросы — о налогах, о границе допустимого вмешательства, о том, кому положена помощь, — плывут от формулировки и от того, что обсуждалось на прошлой неделе. Партийная самоидентификация не плывёт: её меняют реже, чем религию, и в опросных рядах она ведёт себя как признак, а не как мнение. Мера получается грубой — она не различает оттенков внутри лагеря, — но грубость здесь работает в пользу проверки: если эффект виден на такой мере, на более тонкой он был бы виден тем более.

Отдельная работа — отделить эффект юности от всего остального. В модель заводятся обстоятельства человека на момент опроса: сколько он зарабатывает, где живёт, сколько учился, какого он пола. Заводится общий сдвиг по годам опроса — то, что в конкретном году сдвигает всех разом независимо от возраста. Заводится линия самого возраста, отдельно от того, на какие годы этот возраст пришёлся: без неё нельзя было бы отличить эффект прожитых лет от эффекта прожитых событий. Всё перечисленное вычитается. Коридор ранней юности — то, что остаётся после вычитания, а не то, что объявляется до него.

Кривая весов, которая получается, устроена несимметрично. Годы до четырнадцати весят около нуля: обстановка тех лет на нынешнем предпочтении не отражается вовсе. Четырнадцатый и пятнадцатый годы весят немного. К семнадцатому вес вырастает в несколько раз. Дальше он падает, но падает медленно, и годы между двадцатью и двадцатью четырьмя ещё различимы. После двадцати четырёх остаётся хвост, не превышающий десятой доли максимума, и он тянется до сорока, после чего исчезает. Максимум приходится на восемнадцатый год.

Форма кривой совпадает с тем, что даёт панельная устойчивость ответов, и совпадение это не тавтология: величины измерены на разных данных и разными способами. Одна получена из сравнения человека с ним же самим через промежуток, другая — из сопоставления миллионов людей с обстановкой их юности. Пик восемнадцатого года не означает, что восемнадцатилетние восприимчивее семнадцатилетних на какую-то долю процента; он означает, что к этому возрасту сборка идёт полным ходом, а закончиться ещё не успела. Всё, что попадает внутрь строящегося здания, становится несущим; всё, что приходит позже, идёт на отделку.

Значение имеет не то, что происходило в стране, пока человек рос, а то, насколько власть в те годы была популярна, — то есть величина, которую сам он не выбирал и, скорее всего, не помнит. Человек, чьё восемнадцатилетие пришлось на годы, когда администрацию одобряли шесть человек из десяти, сорок лет спустя с большей вероятностью поддерживает партию, которая тогда была у власти. Тот, чьё восемнадцатилетие пришлось на годы, когда одобряли трое из десяти, с той же устойчивостью поддерживает противоположную. Ни один из них не считает, что его позиция как-то связана с рейтингом сорокалетней давности. Оба приводят доводы, и доводы у обоих состоятельные.

Величину эффекта имеет смысл назвать до того, как ею успеют пренебречь. Обычно решающими считают образование, доход и место жительства: с них начинается любой разбор того, почему люди голосуют по-разному, и они действительно работают. Так вот, в модели, где все эти обстоятельства учтены, добавление одного только года рождения — без каких-либо сведений о человеке, кроме этого числа, — улучшает предсказание на величину, сопоставимую с вкладом высшего образования. Знание того, сколько человеку лет, стоит примерно столько же, сколько знание того, чем он занимается и сколько зарабатывает. При этом первое известно всякому, кто видел его паспорт, а второе требует разговора.

Сопоставление с местом жительства выходит ещё резче. Регион считается сильнейшим предсказателем голосования, и в грубом виде он таковым и является: разница между двумя штатами больше, чем между двумя когортами. Но регион работает главным образом потому, что в нём собраны люди, входившие в коридор при разной обстановке и оставшиеся жить там же. Если внутри одного штата сравнить людей одного дохода и одного уровня образования, различающихся только годом рождения, разрыв не исчезнет и уменьшится незначительно. Если же сравнить людей одного года рождения, живущих в разных штатах, часть разрыва между штатами исчезнет. Год рождения переезжает вместе с человеком; штат остаётся на месте.

У оценки есть слабое место, и его лучше назвать самому. Вклад года рождения посчитан внутри модели, а модель включает предположения — о том, что вес года не зависит от того, чей это год, и что обстоятельства взрослой жизни действуют одинаково на всех. Если ослабить любое из этих предположений, величина сдвинется. Она сдвинется на проценты, а не в разы: проверки на отдельных когортах, на отдельных штатах и на выборах разных лет дают один и тот же порядок. Но именно порядок здесь и утверждается, а не второй знак после запятой.

Отсюда напрашивается отступление, и оно не срабатывает. Отступление состоит в том, что эффект юности со временем размывается: молодые держатся того, что усвоили, потом обрастают обстоятельствами, и к пятидесяти от исходной настройки ничего не остаётся. Данные показывают обратное. Разница между когортами, входившими в коридор с промежутком в двадцать лет, различима и через тридцать, и через пятьдесят лет после того, как коридор закрылся. Она не сужается. Люди за это время сменили доход, положение, город и, в части случаев, страну; они пережили несколько смен власти, две-три экономические катастрофы и полную смену повестки. Расстояние между их когортами осталось прежним.

Величина расстояния видна на любых двух соседних отрезках. Те, кому восемнадцать исполнилось в годы, когда одобрение держалось выше средних значений, и те, чьё восемнадцатилетие пришлось на десятилетие спустя, когда одобрение падало до самых низких отметок за весь ряд, разошлись в партийных предпочтениях на величину порядка десяти процентных пунктов. Обе группы к моменту последнего измерения перевалили за шестьдесят. Обе прожили одни и те же сорок лет, читали одни и те же газеты и получали одни и те же новости в один и тот же день. Разрыв между ними в последнем измерении оказался таким же, как в первом.

То, что переживается как выработанная позиция — результат чтения, споров, разочарований и пересмотров, — имеет год. Год не сдвигается. Пересмотры, которые человек честно произвёл и которые действительно были пересмотрами, приходятся на периферию картины; расстояние до соседней когорты они не меняют, потому что мерится оно по центру.

Ваш пиковый год вы можете назвать сами: год рождения плюс восемнадцать. О том, что вы думаете о власти, он говорит примерно столько же, сколько ваше образование, и был он тогда, когда вы им не интересовались.

Кривая, о которой шла речь, получена на когортах, родившихся между тридцатыми и девяностыми годами, и проверена отдельно на каждой из них. Форма от когорты к когорте не менялась. Не менялась она и там, где менялось всё остальное: у мужчин и женщин, у горожан и сельских жителей, у окончивших четыре класса и у окончивших университет пик приходится на один и тот же год. Единственное, что различается между этими группами, — высота кривой, то есть насколько сильно обстановка юности отпечаталась. Год отпечатка у всех один.

2.3. Хорошая музыка кончилась в год вашего семнадцатилетия

В 2018 году обезличенные данные одного из потоковых сервисов — что слушают его подписчики, с разбивкой по году рождения — попали к постороннему исследователю. Материал накопился побочно: сервису нужно было знать, что предлагать, а не когда у слушателя сформировался вкус. Когда эти данные разложили по годам, обнаружилась зависимость, для которой сервис не собирал ничего.

Для каждой песни, входившей в своё время в верхние строки, известен год, когда она была популярна. Счёт при этом идёт на сотни миллионов прослушиваний и на несколько десятков лет выпуска — выборка, которой не бывает у опроса и которая не зависит от того, что человек готов о себе сообщить: она составлена из того, что он включал, оставшись один. Для каждого слушателя известен год рождения. Пересечение даёт, сколько человеку было, когда песня звучала отовсюду. Доля прослушиваний, которая приходится на песню, оказывается наибольшей у тех, кому в год её популярности было около четырнадцати. Дальше кривая падает. Песня, ставшая популярной, когда слушателю было двадцать пять, набирает у него в несколько раз меньше прослушиваний, чем та, что звучала в его четырнадцать. Песня, ставшая популярной, когда ему было тридцать пять, набирает столько же, сколько песня, вышедшая до его рождения.

Узость коридора видна по тому, как быстро падает кривая. Между двенадцатью и четырнадцатью годами вес почти удваивается: два года разницы в возрасте слушателя меняют его будущие предпочтения сильнее, чем последующие двадцать лет прослушивания. К двадцати вес падает примерно вдвое от пикового, к двадцати пяти — ещё вдвое. Речь идёт не о плавном угасании интереса к новому, а о довольно резкой границе, за которой новое перестаёт попадать в число любимого, продолжая попадать в число прослушанного. Человек и после тридцати слушает вышедшее вчера, иногда много; он просто больше не заводит из этого ничего в верхний список.

Опросные данные, собранные тридцатью годами раньше, дают ту же картину при другой методике. Людям разного возраста давали слушать записи, вышедшие в разные годы, и просили оценить каждую по нескольким шкалам. Оценка оказывалась тем выше, чем ближе год выхода записи к тому году, когда оценивавшему было около двадцати. Пик у женщин приходился чуть раньше, чем у мужчин; в среднем по выборке он приходился на возраст между двадцатью и двадцатью четырьмя. Отдельно проверили кино: там пик сдвинут на несколько лет позже — фильмы и актёры, которых человек считает лучшими, приходятся в среднем на его двадцать шестой год.

Числа расходятся, и расхождение стоит удержать: коридор вкуса начинается раньше политического и, судя по разным областям, имеет разную ширину. Совпадает не пик, совпадает устройство. Существует несколько лет, в которые входящее закрепляется, и есть остальная жизнь, в которую входящее сравнивается с закреплённым.

Тот же счёт проделан и на материале ещё более будничном. Марки, которые человек считает надёжными, покупки, которые он называет разумными, устройство квартиры, которое кажется ему правильным, — всё это, будучи разложено по году рождения, даёт кривую с пиком в том же коридоре и с тем же затуханием. Здесь защищаться тем более не от чего: никто не спорит о том, какие годы были лучшими для кухонной мебели. Кривая при этом та же.

Механику видно по тому, как обходятся с новым после закрытия коридора. Оно не отвергается: человек за жизнь заводит десятки новых пристрастий, и часть из них появляется после пятидесяти. Оно оценивается иначе. До закрытия запись просто нравится или не нравится; после — она напоминает или не напоминает то, что уже закреплено, и оценка выносится по расстоянию. Отсюда обычная формула человека, объясняющего, почему ему нравится нечто вышедшее недавно: это похоже на то, что делали раньше. Формула считается похвалой и в ней же содержится вся механика.

Расхождение пиков имеет объяснение, и оно тоже говорит об устройстве. Сборка идёт не разом по всем отделам, а в порядке, в котором отделы человеку становятся нужны. Вопрос о том, какая музыка своя, встаёт в тринадцать, потому что в тринадцать он решает, с кем человек сидит на переменах. Вопрос о том, кто прав в устройстве страны, в тринадцать не встаёт ни перед кем и встаёт года через четыре, когда появляется первое голосование, первая работа и первая сумма, которую забирают. Пик приходится на тот год, в который отдел закрывается, а закрывается он тогда, когда закончил работу. Разные отделы заканчивают в разные годы; окно у здания в целом при этом одно, и закрывается оно к двадцати четырём.

Материал этот безопасен по одной причине. Никто не защищает свой музыкальный вкус как убеждение. Человек, которому сообщают, что его любимые записи датируются его пятнадцатым годом, не ищет возражений; он вспоминает, какие именно это записи, и, скорее всего, называет год сам. Признание ничего ему не стоит, потому что во вкусе нет правоты. Из-за этого измерения во вкусе получаются чище, чем в чём-либо ещё: опрашиваемый не имеет причин отвечать иначе, чем думает, а вопрос «какая музыка лучше» не подразумевает социально одобряемого ответа.

Теперь о том, что даёт совпадение. Одна и та же форма кривой получена на партийных предпочтениях и на музыкальных, при этом ни методики, ни данные, ни исследователи не пересекаются: одни работали с рядами одобрения власти и опросами избирателей, другие — с прослушиваниями и оценками записей. Если бы затвердевало только политическое, объяснение нашлось бы в устройстве политики: партийная принадлежность передаётся в семье, поддерживается кругом, стоит человеку связей и репутации, и держаться её выгодно. Ни одно из этих объяснений не работает для музыки. За приверженность записям пятнадцатого года никто ничего не платит и ничего не получает; круг общения её не требует; сменить её ничего не стоит и никем не осуждается. Она держится тем не менее.

Значит, дело не в предмете. Механизм, о котором идёт речь, не политический и не эстетический: он не различает содержания. Ему безразлично, что именно закрепилось в те несколько лет — представление о том, кто виноват в упадке страны, или убеждение, что аранжировки тогда были честнее. Он делает с тем и другим одно и то же и в одни и те же годы.

Из этого следует ограничение на то, как можно распорядиться прочитанным. Утверждение о датировке политических взглядов допускает возражение: человек указывает, что его позиция выработана, что он к ней шёл, что он менял её дважды и в последний раз — против собственной выгоды. Возражение бывает верным. Утверждение о датировке вкуса возражения не допускает: возражать нечему, потому что никто и не утверждал, что вкус выработан. Но кривая одна. Принять датировку там, где она не задевает, и отвергнуть там, где задевает, можно только при условии, что перед нами два разных механизма — а данные говорят, что механизм один.

Остаётся назвать одну черту. Затвердевший вкус не переживается как вкус. Человек, слушающий записи своего пятнадцатого года, не говорит себе, что они ему ближе; он говорит, что тогда делали лучше. Разница между двумя этими формулировками велика. Первая описывает его самого и ничего не утверждает о мире. Вторая описывает мир и ничего не утверждает о нём. Именно вторая приходит в голову, и приходит она без усилия, как приходит наблюдение о погоде.

Убеждённость в том, что настоящее осталось позади, поэтому и не выглядит изнутри убеждённостью. Она выглядит суждением о качестве — тем более достоверным, что опирается на сравнение: человек слышал и то, и это, и он не виноват, что то оказалось лучше. Аргумент безупречен во всём, кроме одного: он одинаково произносится людьми, чьи пятнадцатые годы разделены тридцатью годами, и каждый раз указывает на разные записи.