Трилемма субъекта. Свобода, сила, независимость
- -
- 100%
- +
Зазор работает в другой задаче — задаче, в которой нужен образ свободы, дающий модус отношения к внешнему. Эту функцию зазор выполняет; соседние имена её не выполняют. Поэтому выбор зазора — конструктивный, а не оценочный: образ берётся не потому, что он точнее в общем смысле, а потому, что он работает в формуле, в которой стоит. Зазор не противопоставлен соседним именам; он стоит на собственном месте, выполняет собственную работу и не претендует на работу, которую делают другие имена. Структура свойств требует именно его — и в этом его обязательность.
1.4. Жизнь в зазоре: открытость и нерешённость
Жизнь в зазоре — жизнь в условии, при котором ни один из горизонтов субъекта не закрыт окончательной определённостью. Открытость здесь — не настроение и не вдохновение, не лёгкая бодрость и не стремление вперёд. Это форма существования; точнее — структурное условие, при котором существование вообще разворачивается как открытое. Без открытости в этом смысле нет того расстояния, в котором субъект может действовать, выбирать, относиться, не оказываясь сразу замкнутым однозначной формой.
Открытость не противоречит активности. Распространённое смешение: открытым представляется тот, кто пассивен, не выбрал, ни во что не вовлечён. Между тем активный субъект — действующий, выбирающий, держащий позицию — вполне может оставаться в зазоре, если ни одно из его действий, выборов и позиций не закрывает зазор как структуру. Открытость противоречит не активности, а закрытию: тому ходу, после которого расстояние между субъектом и миром в данной точке исчезает, и субъект оказывается определён в этой точке как нечто конкретное.
Это даёт открытости двойной характер. С одной стороны — структурная пустота в точке отношения с миром, удерживающая возможность; с другой — полная наполненность субъекта во всём, что у него есть. Открытость не означает, что в субъекте ничего нет; означает, что то, что в нём есть, не сложилось в окончательную фигуру и не имеет окончательного места. И это «не сложилось» работает не как временный признак, который ждёт своего разрешения, а как форма, в которой субъект и его наполнение могут вообще быть. Открытым существом субъект становится не тем, что освобождает себя от содержания, а тем, что удерживает своё содержание в форме, не претендующей на собранную фигуру.
Поэтому жизнь в открытости — не жизнь без действий и не жизнь без определённостей. Это жизнь, в которой действия и определённости не закрывают собой всё пространство зазора, оставляя его как структуру, в которой возможны новые действия и новые определённости. Открытость — не пустота, ожидающая наполнения, а форма, удерживающая возможность того, что наполнение не будет окончательным.
Нерешённость в зазоре — не мучение и не неспособность выбрать. Слово легко смещается в психологический регистр: нерешённость в обыденной речи — состояние того, кто долго колеблется, не может встать на одну сторону, изводит себя сравнением вариантов. Но это нерешительность, а не нерешённость в структурном смысле. Нерешительность — слабость или мука выбирающего; нерешённость в зазоре — другое.
Нерешённость как структурное состояние — это положение дел, в котором закрывающее решение пока не принято. Не «не может быть принято», не «трудно принимается», не «откладывается из страха», а именно «пока не принято». Оно может быть принято в следующий момент, и зазор в этой точке закроется; может не быть принято никогда, и зазор останется открытым. И в том, и в другом случае нерешённость работает как структура, а не как болезнь субъекта. Она характеризует положение зазора, не положение психики.
Свести нерешённость к нерешительности значит вернуть зазор в психологию — а это ровно то, чего феноменология зазора пытается избежать. В зазоре нерешённость — условие, при котором действие, выбор, позиция вообще остаются возможны; не дефект, не задержка, не препятствие. Если бы всё было решено, не было бы зазора; если зазор есть, что-то ещё не решено. Это структурное соответствие, а не описание мучительного состояния.
Жизнь в зазоре — жизнь субъекта, определённого частично. Свойства, способности, склонности, история — всё это в нём есть; но всё это не складывается в закрытую форму, в окончательно собранную фигуру. Неполная определённость — структурная характеристика, важная отличием от двух соседних понятий, с которыми её часто путают.
Первое смешение — с пустотой. Пустота — состояние, в котором определённостей нет. У субъекта в пустоте нет свойств, способностей, склонностей; есть только готовность к их появлению. Зазор не таков. В зазоре есть всё то, что у субъекта есть: его свойства реальны, его способности реальны, его история реальна. Не закрыто только одно — это всё в нём не складывается окончательно. Зазор — не отсутствие определённостей, а отсутствие их завершённой собранности.
Второе смешение — с нехваткой. Нехватка — состояние, в котором чего-то не хватает до полноты, и это отсутствующее ощущается как минус. Нечто должно было бы быть, но его нет; и его отсутствие — дефект. Зазор не таков. В нём не предполагается полноты, относительно которой можно было бы недосчитаться: полнота не есть мера зазора. Неполная определённость — не дефект, а способ существовать; не утрата, а устройство.
Это различение существенно для того, чтобы не сместить весь разговор в пессимистический регистр. Если неполная определённость прочитана как нехватка, свобода как зазор оказывается формой ущербности — будто субъект свободен только потому, что чего-то в нём не хватило; полнота определённости становится идеалом, а зазор — состоянием, которого хочется избежать. Если неполная определённость прочитана как пустота, зазор оказывается отсутствием субъекта — будто свобода требует, чтобы субъекта в его свойствах не было; и зазор становится состоянием, к которому невозможно прийти. Оба прочтения сбивают феноменологию: первое делает зазор минусом, второе — отсутствием. Между тем зазор — структура положительная по существу: то, в чём субъект есть как открытый, не то, чего ему не хватает или из чего он вышел.
Зазор не разрешается выбором, не закрывается решением, не отменяется действием. Это решающее свойство, и его легко пропустить, если думать о свободе как о моменте перед выбором, расходящемся в самом выборе. В зазоре выбор не закрывает структуру. Он закрывает один из её участков — тот, к которому относится, — и оставляет остальные открытыми. Решение работает так же: оно определяет одну позицию и не отменяет зазора как формы, в которой эта позиция возможна. Действие работает так же: оно сцепляется с миром в одной точке и не отменяет зазора в других.
Закрытие зазора как структуры — событие другого рода. Оно требует не одного решения и не одного действия, а изменения самой формы отношения субъекта к миру: перехода от расстояния к иной структуре. Сцепление субъекта с миром и его замыкание на себе — иные структуры; каждая работает на собственных основаниях и каждая закрывает зазор по-своему. Зазор сам по себе не является ни одной из этих структур — он то, что иные структуры собой замещают, когда наступают.
Пока субъект стоит в зазоре, он стоит в форме, которая длится, а не разрешается.
Свобода в этом смысле — не момент перед выбором и не способность сделать иначе. Свобода — длительность зазора; форма, в которой субъект стоит, не закрываясь окончательной определённостью. Жить в свободе значит длить эту форму — не закрывать её ни решением, ни действием, ни принятой позицией; оставлять расстояние, удерживая в нём свойства и способности, не давая им собраться в готовую фигуру.
Зазор как структурное расстояние оказывается теперь способом длиться. Расстояние не статично; это форма, длящаяся во времени, форма существования. Феноменология свободы — феноменология этой длительности: не открытости как настроения, не выбора как момента, а формы, в которой субъект остаётся открытым, пока остаётся собой.
Зазор удерживается; и пока он удерживается, субъект свободен.
Глава 2. Сила как контакт
Когда говорят «сила», обыкновенно имеют в виду одно из трёх — и редко то самое. Имеют в виду внутреннее усилие, через которое существо удерживается в существовании; имеют в виду метафизическое влечение, направленное к усилению себя; имеют в виду способ воздействия, попадающий или не попадающий под этическое разрешение. Каждое из этих имён работает в своей задаче. Каждое называет нечто реальное. Но ни одно из них не называет силы как структурного отношения — того места, через которое субъект вообще способен производить изменения в мире.
Сила в этом смысле живёт в контакте. Не в субъекте — между субъектом и миром, в точке, где они соприкасаются и через которую возможно изменение. Без такой точки внутреннее усилие остаётся внутренним; влечение остаётся влечением; этическое различение получает в качестве материала пустоту. Сцепление с реальностью не есть периферия силы, не есть её среда или условие реализации — оно есть её структура. Снять контакт значит снять не интенсивность силы, а саму её возможность.
Из этого следует то, что в обыденной речи звучит почти парадоксально, а в феноменологическом плане — точно. Сила не принадлежит субъекту как его собственность. Она не накапливается в нём как запас, не хранится в нём между приложениями, не существует в нём как наличный потенциал. Она возникает там, где субъект и мир соединены через определённое место, и существует ровно столько, сколько это место удерживается. То, что обыкновенно называют силой субъекта, — характеристика возможности контакта, не сама сила. Сила в строгом смысле — то, что происходит в самой точке.
Образ, через который эта структура становится видна, — рычаг. Не как инструмент, который субъект берёт в руку, а как форма самого приложения: точка, через которую субъект приложен к миру и через которую малое усилие в нужном месте оборачивается изменением. Сила, понятая как контакт, есть жизнь через эту точку.
2.1. Сила как контакт: первое определение
Сила — способность производить изменения, требующая точки сцепления с миром. Без контакта силы нет. Точка, в которой субъект и мир соприкасаются, и через которую возможно изменение, — первичный образ силы. Сила здесь не качество субъекта и не его доблесть; это форма, в которой производство изменений вообще становится возможным.
Формулировка «требующая точки сцепления» легко смещается в две сторонних трактовки. Первая — что сила рождается изнутри субъекта и изливается из него вовне, как вода из источника. Вторая — что сила есть накопленный импульс, способный некоторое время сохранять движение и без точки опоры. Обе трактовки знакомы, обе работают в каких-то языках о силе, и обе уводят от силы как контакта. Сила, понятая как контакт, не есть ни внутренний источник, ни запас. Она возникает только там, где субъект приложен к миру через определённое место. Без точки приложения внутреннее усилие может быть; внутреннее напряжение может быть; готовность к действию может быть. Изменения в мире — нет.
Это не значит, что внутреннего нет вовсе. Внутреннее есть, и оно может быть условием контакта: способность к усилию, удерживаемое внимание, накопленный навык. Но всё перечисленное в одиночку не есть сила в том смысле, в каком о ней говорит эта книга. Сила здесь — структура встречи, а не запас, который можно сохранять. Запас может стать силой только в момент сцепления; до этого момента запас остаётся возможностью, а не действительностью.
В пользу этого различения говорит и простое наблюдение из феноменологии действия. Опыт силы как действительности возникает не в момент её собственного нарастания внутри субъекта, а в момент встречи: когда есть точка приложения, и в этой точке субъект и мир оказываются сцеплены. До этого момента есть готовность, есть желание, есть план; после момента — есть результат, остающийся в мире. Сама же сила — в самой точке встречи, в её длящемся напряжении, и нигде больше. Её невозможно вынести из этой точки в чистом виде, перенести в другое место и применить там; в другом месте она будет другая, потому что точка — другая. Сила всякий раз новая, потому что всякий раз — иная встреча.
Из той же тонкости вытекает ещё одно уточнение, без которого образ контакта неудержим. Контакт — не способность субъекта и не один из его атрибутов. Это отношение между субъектом и миром. Сила в этом смысле — не «у субъекта есть сила», а «субъект существует в сцеплении». Способности и качества возможны в контакте, проявляются через контакт, формируются контактом — но они не суть его. Описывать силу как набор атрибутов значит уже выйти за пределы её структуры; значит вернуться к языку, в котором сила есть нечто, чем субъект обладает, а не способ, которым он сцеплен с миром.
Граница между двумя описаниями проходит точно там, где ставится вопрос о существовании силы в отсутствие сцепления. В языке атрибутов сила существует и без приложения: она в субъекте, как качество, как накопление, как возможность. В языке структуры сила в отсутствие сцепления не существует — её просто нет. Есть субъект, способный к контакту; есть мир, доступный для сцепления; но сама сила появляется только в точке их соединения и исчезает вместе с ней. Этим различением вводится не моральная и не эмпирическая характеристика силы, а её онтологический статус: сила — событийна, а не субстанциальна.
Различие здесь не словесное. Языку обладания соответствует одна феноменология — сила как ресурс, имеющий объём, поддающийся подсчёту и сравнению, существующий как таковой и до, и после её приложения. Языку структуры соответствует другая — сила как место, в котором что-то происходит между двумя сторонами, не существующее вне этого места и исчезающее одновременно с ним. Два языка не складываются в один; они описывают разные предметы. Книга работает во втором языке; первый принадлежит соседним описаниям и в собственный аппарат не входит.
Из этого следует и характер самой феноменологии. Феноменология контакта — не психология сильного человека, не социология действия, не история институтов, концентрирующих способность к изменениям. Это описание формы, через которую субъект вообще соприкасается с миром и изменяет его. Психологический и социальный планы возможны как продолжения, как разработки в смежных дисциплинах; но сами они не дают доступа к структуре, потому что работают на уровне готовых субъектов и готовых отношений. Структура — то, что предшествует и тому, и другому.
Сила, понятая как контакт, обнаруживается в простой невозможности обратного. Невозможно произвести изменение в мире, ни в одной его точке не соприкасаясь с ним. Невозможно сдвинуть внешнее, оставаясь полностью внутри себя. Невозможно действовать, не имея точки, через которую действие приложено. Эти невозможности не эмпирические — их не опровергает ни один частный случай, в котором кажется, что изменение произошло без сцепления; такой случай при ближайшем рассмотрении обнаруживает сцепление, не замеченное наблюдателем. Эти невозможности структурные: они есть форма самого понятия силы, как только она отличена от силы в смысле внутреннего источника или метафизического влечения.
2.2. Соседние определения и их предмет
Образ контакта стоит. Но рядом с ним — три именованные кристаллизации, каждая из которых в обыденной речи готова занять его место, и каждая работает в своей задаче слишком хорошо, чтобы её можно было просто отодвинуть. Conatus. Воля к власти. Различение силы и насилия. Три имени, и за каждым — традиция, которая называет нечто реальное; ни одно из этих имён не ошибочно само по себе. Но ни одно из них не называет контакт. Каждое говорит о соседнем — о том, что располагается внутри субъекта, в его метафизическом основании или в этической оценке его действия, — а не о точке между субъектом и миром, через которую вообще возможно изменение.
Conatus — внутренний принцип, через который существо стремится сохранять себя в существовании. Это поименованная кристаллизация: позиция, нашедшая себе короткое имя в одной из философских традиций и закрепившаяся в нём. Принцип реален; он работает в своей задаче — описать тот факт, что всякое существо, поскольку оно существует, удерживает себя в этом существовании, противится его прекращению, длится по своей природе. Но conatus называет не контакт. Он расположен прежде всякой встречи, как то, что в субъекте уже есть до того, как субъект приложен к миру через какую бы то ни было точку. Conatus возможен и без производства изменений вовне: существо может удерживать себя в существовании, никак не сцепляясь с миром деятельно. Контакт без изменений невозможен, и в этом первое разделение. Внутренний принцип самосохранения — не структура встречи, а её предпосылка, и совмещать их в одном понятии значит терять оба.
Различие здесь чувствуется по направлению. Conatus направлен вовнутрь, к удержанию того, что уже есть; контакт направлен наружу, к точке, где совершается изменение. Это не означает противоположности — conatus и контакт могут сосуществовать в одном существовании, и часто сосуществуют, — но они разнонаправленны. Внутреннее удержание не делает существо сильным в смысле этой книги; оно делает его длящимся. Сила — другое: способ присутствия, при котором длящееся существо сцеплено с миром через определённое место. Различение тонкое, но в нём вся работа главы: имя удержания и имя приложения — разные имена, и смешивать их значит терять и одно, и другое.
Воля к власти — формула метафизического влечения, охватывающая существование как стремление к усилению себя. Она называет нечто широкое и нечто доонтологическое: не способ воздействия, а влечение, лежащее в основании; не точку, через которую субъект приложен к миру, а направленность всего существования к нарастанию. Контакт, в отличие от этого, есть место, а не влечение; структура встречи, а не вектор основания. Воля к власти может быть условием контакта — может стоять за тем, почему субъект ищет точку приложения и удерживает её, — но не есть он сам. И обратное равно важно: контакт может быть и без декларируемой воли. Там, где субъект сцеплен с миром через сцепление, контакт есть, какой бы метафизический термин ни описывал его подоснову — или какой бы ни не описывал. Контакт работает на другом уровне: на уровне самой структуры встречи, и не зависит от того, как названо стоящее за ней основание.
Различение силы и насилия — необходимое уточнение, особенно там, где сила соприкасается с другим субъектом. Оно различает правомерное и неправомерное приложение силы, форму и формулу её применения, последствия для того, к кому она приложена, и для того, кто её прилагает. Это различение реально, и в этических, политических, правовых обсуждениях оно несёт серьёзную нагрузку. Но оно работает внутри уже состоявшейся силы; оно говорит о её правомерности, не о её структуре. Сама сила как контакт остаётся за рамкой различения. Сила есть и в разрешённом приложении, и в недопустимом; и там и там она остаётся силой как структура — точкой, через которую субъект приложен к миру и через которую возможно изменение. Различение определяет этический статус того, что произошло в этой точке; сама же точка — её существование, её форма, её феноменологию — различение не вводит и не отменяет. Сползание в политический регистр здесь — отвлечение от первичного образа: вместо вопроса «что есть сила как структура» возникает вопрос «какая сила правомерна», и второй вопрос, при всей его серьёзности, — другой вопрос.
Это нужно сказать ясно, чтобы не оставлять двусмысленности. Насилие, описанное в этическом регистре как недопустимое приложение силы, феноменологически остаётся силой: оно происходит в точке контакта между субъектом и миром, оно производит изменение, оно длится, пока удерживается точка приложения. Структура у него та же; иной — этический статус. И в обратную сторону: сила, описанная в этическом регистре как разрешённая, феноменологически устроена так же. Этическое различение действует поверх структуры, не вместо неё. Если рассуждение о силе подменить рассуждением о её правомерности, разговор о структуре оборвётся прежде, чем дойдёт до собственного предмета. Эта подмена особенно соблазнительна, потому что этическое различение острое и важное; но именно острота этического вопроса перетягивает регистр, и за ней теряется первичный — структурный — план.
Три соседних имени и три расположения. Conatus — внутри субъекта. Воля к власти — в его основании, в той метафизической глубине, из которой происходит и сам субъект, и его направленность. Различение силы и насилия — внутри уже состоявшейся силы, как этическое уточнение её формы. Внутреннее, основание, оценка — три плана, каждый из которых реально занят, каждый из которых описан, и каждый из которых имеет свой словарь. Но между ними — место, которое ни одним из этих имён не названо: точка между субъектом и миром, через которую сила вообще возможна. Ни conatus, ни воля к власти, ни различение силы и насилия эту точку не описывают. Они называют то, что внутри, то, что под, то, что после; но не то, что между.
И именно это место остаётся неназванным до тех пор, пока вводится феноменология контакта. Каждое из трёх имён работает в своей задаче — и в ней должно быть оставлено. Conatus реально как внутренний принцип существования; воля к власти — как метафизическая формула; различение силы и насилия — как этическое уточнение. Но в этой книге ни одно из них не может быть взято как опора аргумента, потому что ни одно из них не называет ту структуру, через которую сила вообще есть. Имя может появиться короткой меткой; опорой — нет. Опорой здесь является один-единственный образ — контакт, точка сцепления, через которую субъект и мир соприкасаются и через которую возможно изменение. Только этот образ работает в задаче, ради которой он и вводится: показать силу как один из трёх модусов отношения к внешнему, рядом со свободой как зазором и независимостью как замкнутостью.
2.3. Почему выбрана феноменология контакта
Если conatus, воля к власти и различение силы и насилия предъявлены как соседние, и каждое работает в своей задаче, возникает закономерный вопрос. Почему не один из них? У каждого — традиция, у каждого — кристаллизованное имя, у каждого — аппарат, накопленный поколениями работы. Контакт по сравнению с этими тремя именами выглядит как ходовое слово, не имеющее за собой такой плотной истории. И всё же выбор сделан в его пользу. Этот выбор требует основания, и основание здесь — не риторическое, не эстетическое и не дань предпочтению автора. Оно структурно: связано с тем, в какой формуле в этой книге стоит сила.
Ответ — не «потому что контакт лучше». Контакт не лучше воли к власти и не точнее conatus — каждый из этих образов точен в своём предмете. Ответ — «потому что только контакт работает в той формуле, частью которой здесь является сила». Эта формула становится видна полностью лишь там, где предъявлены все три её части и показана их структурная несовместимость. Вторая часть формулы — сила как один из трёх модусов отношения к внешнему. И именно потому, что речь идёт о модусах отношения к внешнему, выбор образа определяется не самой силой как изолированным предметом, а её положением среди других двух.
В этой книге сила стоит не одна. Она стоит рядом со свободой и независимостью, и каждая из трёх вводится как способ, которым субъект относится к миру. Свобода введена как зазор — расстояние между субъектом и миром, в котором живёт открытость возможностям. Независимость будет введена как замкнутость — существование из собственных оснований, отсутствие нужды в другом. Чтобы три свойства образовали структурную единицу — три модуса одного и того же отношения, — нужно, чтобы каждое из них стояло как форма этого отношения. Расстояние, сцепление, замыкание. Зазор, контакт, замкнутость. Три способа того, как субъект соотносится с внешним: не быть привязанным к нему, быть приложенным к нему, не нуждаться в нём. Только при таком устройстве трёх свойств между ними образуется отношение — структурное, а не эмпирическое.
И становится видно, чего ни один из соседних образов дать не может. Conatus — внутренний принцип, расположенный до отношения к внешнему: он работает в субъекте независимо от того, как тот соотнесён с миром. Воля к власти — метафизическое влечение, расположенное под отношением: она называет основание, из которого происходит само наличие субъекта, но не способ, которым он стоит к миру. Различение силы и насилия — этическое уточнение, расположенное поверх отношения: оно говорит о форме приложения, когда отношение уже состоялось. Внутри, под, поверх — но не на самом уровне отношения к внешнему. И именно этот уровень нужен здесь, потому что только на нём три свойства — свобода, сила, независимость — образуют сопоставимые формы. Если поставить вместо контакта conatus, второй модус выпадет: останутся зазор и замкнутость как способы отношения к внешнему и conatus как принцип внутри субъекта. Три угла не сложатся, потому что один из них окажется на другом уровне.