Трилемма субъекта. Свобода, сила, независимость
- -
- 100%
- +
Аналогичная асимметрия возникнет и при подстановке любого из двух других имён. Воля к власти, поставленная вторым углом, переведёт всю формулу на уровень метафизических оснований — и тогда в сопоставимый ряд должны были бы войти не зазор и не замкнутость, а основания, лежащие за свободой и независимостью соответственно; но эти основания в книге не предмет, и переход на их уровень разрушит сам предмет работы. Различение силы и насилия, поставленное вторым углом, потребовало бы рядом с собой этической квалификации зазора и замкнутости — и тогда обсуждалось бы не устройство свойств, а правомерность их форм. Каждый из соседних образов задаёт собственный план рассуждения; ни один из этих планов не есть план модусов отношения к внешнему. Этот план занят только контактом, и поэтому только контакт работает в формуле, ради которой и вводится.
Из этого следует методологический статус выбора, и его важно назвать прямо. Контакт выбран как несущий образ силы не потому, что он сильнее как образ или ближе автору как формулировка. Он выбран потому, что является условием самой возможности предъявления силы рядом со свободой и независимостью. Это конструктивное условие, а не оценочное предпочтение. Conatus, воля к власти, различение силы и насилия не становятся ни хуже, ни слабее от того, что в этой книге они оставлены в собственных задачах. Они работают там, где работают, и каждое из них точно. Просто ни одно из них не отвечает той задаче, которую ставит эта книга, — показать структурную несовместимость трёх свойств. Эта задача требует образа силы, расположенного на уровне отношения к внешнему. Контакт — единственный такой образ.
Сказать так значит закрепить ещё одно: выбор не есть утверждение единственности контакта вообще. Это утверждение единственности контакта в этой формуле. В других задачах, на других уровнях, в других теоретических предприятиях сила может быть осмыслена через любое из соседних имён, и это не будет ошибкой. Здесь она осмыслена через контакт — потому что только так становится видно, как именно она устроена в трилемме, частью которой является. Аргумент об условии — не аргумент об истине: он не говорит «контакт есть истина силы», он говорит «контакт есть тот образ, который работает в этой структуре». Различие тонкое; смешение его с оценочным утверждением делает выбор риторическим, и тогда он теряет силу как аргумент.
То же самое в обратной форме: если сила в этой книге была бы введена через любое из соседних имён, формула трёх модусов не сложилась бы. Без контакта нет второго угла; без второго угла — нет трёх; без трёх — нет трилеммы. Это не означает, что трилемма самоценна и ради неё подгоняется образ силы; это означает, что то самое устройство субъекта, которое предъявляет здесь книга — устройство через три несовместимых способа отношения к внешнему, — может быть предъявлено только при определённом устройстве каждого из его трёх членов. Сила должна стоять как контакт, потому что только так она стоит на одном уровне со свободой как зазором и независимостью как замкнутостью.
2.4. Жизнь в контакте: рычаг и сцепление
Жить в силе значит существовать в постоянном приложении к миру через определённое место. Точка приложения — не случайное место, не последствие действия и не один из его атрибутов; это структурное условие, без которого движения нет вовсе. Субъект, не имеющий точки приложения, не лишён силы как качества — он находится в режиме, в котором сила невозможна. Это различение существенное: между «нет силы» и «нет условия для силы» проходит та же граница, что между отсутствием результата и отсутствием самой структуры, в которой результат мог бы возникнуть. Феноменология силы начинается с признания этого: сила без точки невозможна так же, как зазор невозможен без расстояния. Точка приложения — это место, в котором субъект перестаёт быть только субъектом и становится приложенным, — место, в котором начинается мир, и одновременно место, в котором заканчивается субъект, замкнутый на себе.
Эта точка не пуста. В ней всегда есть второе — то, к чему субъект приложен. Контакт всегда двусторонен, и эта двусторонность — не описательная подробность, а структурная характеристика. В точке приложения субъект приложен к миру, и мир — к субъекту. Сила всегда встречает сопротивление. Сопротивление здесь не помеха движению, а его условие; ничто не движется без трения. Существование в режиме силы — существование под встречным напряжением, и без этого напряжения сила теряет свою точку — а с ней и себя. Колесо, вращающееся без сцепления с поверхностью, не движется вперёд; оно вращается на месте. Тяга, приложенная без точки опоры, не сдвигает мир; она тратится на самое себя. Тяга и трение — не противоположности, а две стороны одного контакта; и существование в силе предполагает обе.
Это меняет интуицию относительно сопротивления, ходовую в обыденном языке. Там сопротивление обыкновенно понимается как то, что мешает силе, что сила должна преодолеть; и чем меньше сопротивления, тем легче дело. Феноменология контакта говорит обратное: сопротивление — то, благодаря чему сила вообще есть. Без сопротивления есть только тяга в пустоту, движение без зацепа, действие без следа. Мир, не оказывающий сопротивления, — мир, в котором действовать нельзя, потому что нечем за него взяться. Сопротивление — это та сторона контакта, которой обладает мир, и без этой стороны контакта нет. Жалоба на сопротивление в феноменологическом плане есть жалоба на условие силы; и эта жалоба, оставаясь возможной как настроение, теряет смысл как описание структуры.
Из этой двусторонности вырастают рабочие развороты несущего образа. Рычаг — образ силы, не сводимой к мускульной мощи: малое усилие в нужной точке производит большое изменение, потому что точка приложения выбрана структурно. В образе рычага сила не зависит от количества усилия — она зависит от того, где приложена. Сцепление — другой разворот того же образа: не разовый акт приложения, а длящееся присутствие точки. Сцепление есть там, где субъект и мир соединены не одноразовой встречей, а удержанием этой встречи во времени. Тяга предполагает сцепление; и одно и другое описывают грани одной и той же структуры, не выходя за пределы образа контакта. Сила в режиме рычага — точная; сила в режиме сцепления — длящаяся. И первое, и второе остаются силой как структурой, не как качеством.
К этим двум разворотам добавляются ещё два — тяга и трение, — каждый из которых называет ту же структуру с другой стороны. Тяга — направленность контакта: точка приложения существует не сама по себе, а в том направлении, в котором она приложена. Без направленности контакта точка остаётся точкой неподвижного соприкосновения, не точкой приложения; тяга и есть то, что превращает соприкосновение в приложение. Трение — обратная сторона тяги: то сопротивление, без которого тяга не передаётся миру и расходуется впустую. Тяга без трения скользит; трение без тяги стоит. Только их соединение есть контакт в действии — место, в котором субъект приложен к миру, и мир, в свою очередь, держит точку, через которую приложение осуществляется. Все четыре разворота — рычаг, сцепление, тяга, трение — не четыре разных образа, а четыре грани одного: точки, через которую проходит контакт, и в которой происходит сила.
Из этого следует, что сила, понятая как контакт, не есть мгновенный акт. Она длится ровно столько, сколько удерживается точка приложения. Когда точка отпущена, сила прекращается — не как способность субъекта, а как структурное состояние. Способность может остаться: субъект может быть готов к новому приложению; навык может быть сохранён; внутренняя готовность может длиться. Но сама сила в смысле этой книги исчезает вместе с точкой, потому что она и есть событие сцепления, не запас, который можно отложить и применить позже. Существовать в силе значит длить контакт; и пока контакт длится, сила есть. Это форма существования, в которой субъект и мир сцеплены через одну выбранную точку — и существование как сила есть удержание этой точки в её работе.
В этом и состоит феноменология жизни в контакте. Не в нарастании внутри, не в накоплении и не в готовности — но в постоянном приложении, во встречном напряжении, в выборе точки и её удержании во времени. Это не героическая структура и не структура победы; это структура присутствия в мире через определённое место. Сила в этом смысле — не то, чем субъект превосходит мир, а то, чем он соединён с ним. И именно потому, что это соединение, а не превосходство, жизнь в контакте есть жизнь в постоянной двусторонности: ничто не движется без трения, и движение всегда есть движение через сопротивление, а не сквозь его отсутствие.
Жить в силе значит жить в постоянном встречном сопротивлении. Сила не есть то, что преодолевает мир, и не то, что добывает у него уступку; это форма соединения, в которой движение возможно через трение, а не вопреки ему. Без сопротивления сила теряет точку приложения; без точки приложения её нет. Эта структура устроена так, что её условие и её ограничение — одно и то же: то, что делает силу возможной, есть и то, что не позволяет ей перестать быть встречей. Сила — всегда встреча, не одностороннее излияние.
Рычаг — не как инструмент, а как способ присутствовать в мире. Это не вещь, которую субъект берёт в руку; это форма, в которой он стоит к миру: приложенным через определённое место, через которое малое сосредоточенное усилие оборачивается изменением. Рычаг как фигура — не образ власти и не образ умения; это образ того, как именно сила устроена, когда её перестают понимать как качество и начинают видеть как структуру. Жить в силе значит жить рычагом — то есть жить через точку, в которой приложен к миру.
Открыт второй угол. Зазор и контакт стоят рядом — два модуса отношения к внешнему, каждый со своей феноменологией, каждый со своей грамматикой существования. Между ними пока нет никакого утверждения; есть только два предъявленных свойства. Третий ещё не назван, и до тех пор, пока он не введён, формула остаётся неполной. Сила как контакт стоит так, как стоит зазор: как структура, через которую субъект существует определённым образом, не как добродетель и не как достижение.
Глава 3. Независимость как замкнутость
Слово «независимость» — из тех, что кажутся ясными, пока их не отделить от того, что их именует. Автаркия — этический режим, в котором субъект складывает жизнь так, чтобы быть достаточным самому себе. Суверенность — политическая категория, статус, оформленный правом и признанием. Self-reliance — культурная формула американской традиции, в которой замкнутость спаяна с инициативностью и мифом самостоятельного устроения. У каждого из этих имён своё тело, своя история, своя интонация; ни одно из них не называет структуру независимости как таковой. Каждое называет режим, выстроенный на ней.
Что остаётся, когда соседние имена сняты? Замкнутость субъекта на себя — существование из собственных оснований, отсутствие нужды в другом как структурная черта. Не социологический факт, не моральный итог, не достижение — структурное отношение к внешнему. Чтобы трилемма свобода, сила и независимость образовала три угла, третий из них должен быть именно таким: не способом быть в отношении к миру, а способом свернуть это отношение, держать существование изнутри.
Образ, в котором замкнутость становится видимой сразу: круг, граница которого проведена изнутри. Не граница, которой субъект отгорожен от мира извне; граница, которую он держит сам — потому что у него есть, на чём её держать.
3.1. Независимость как замкнутость: первое определение
Независимость — замкнутость субъекта на себя: существование из собственных оснований, отсутствие нужды в другом. Образ задан сразу — круг, граница которого проведена изнутри. Это первичный образ; всё последующее в главе разворачивается из него. Независимость здесь не качество субъекта, не достижение и не моральный итог. Это структура, в которой субъект существует, опираясь на себя.
Эти три негации указывают на регистр, в котором замкнутость должна быть прочитана. Качество — то, что приписано субъекту, признак, отличающий его от других субъектов; замкнутость не признак, а способ существования. Достижение — то, что добыто работой, и то, что субъект может потерять, если перестанет работать; замкнутость — не результат усилия, а структура, в которой само усилие становится возможным или невозможным определённым образом. Моральный итог — место, к которому пришли; замкнутость — форма, изнутри которой субъект может оценивать свою жизнь, но сама не подлежит оценке как «лучше» или «хуже».
Слово «опираясь на себя» требует точности. Оно не значит, что субъект содержит в себе всё, что с ним происходит. Оно не значит, что он закрыт для воздействий или невосприимчив к мировому. Оно значит, что точка опоры его существования — у него самого, а не вовне. Опора здесь не нравственная установка и не выбор «быть в себе»; опора — это то, на чём субъект держится как сущий: место, где находится основание его бытия.
Замкнутость как образ читается сразу — круг. Граница может быть проведена двумя способами: снаружи, как ограждение, и изнутри, как очертание. Снаружи — это когда субъекта отделили: внешний мир провёл линию, за которой субъект оказался обособлен. Изнутри — это когда субъект сам держит свой контур: круг очерчен на собственных основаниях, и его держит то, что внутри. Две границы выглядят похоже только в плоской схеме; структурно они разные. Замкнутость в смысле этой главы — только второе. Граница независимого субъекта проведена изнутри: её удерживает не внешнее ограничение, а собственная плотность субъекта — плотность, которая есть свойство формы, а не свойство содержания.
«Существование из собственных оснований» — формулировка, которую легко прочесть в обыденном смысле и тем самым подменить её одним из соседних понятий — способностью обеспечить себя ресурсами или одиночеством. Эти подмены распространены и сбивают предмет.
Самообеспечение — социальная и материальная характеристика. Способность зарабатывать, кормиться, организовывать быт без посторонней помощи. Это умение, навык, иногда жизненная стратегия. Замкнутый субъект может быть способен к самообеспечению, а может и не быть; для структуры это безразлично. Богатый человек, который ни дня не зарабатывал сам, может быть структурно замкнут; ремесленник, кормящийся своим трудом, может быть структурно открыт. Между умением вести дела и формой существования нет прямой связи; одно не следует из другого.
Одиночество — другая ловушка. Замкнутость легко прочесть как «быть одному», и тогда независимость становится синонимом изолированности или нежелания общения. Замкнутый субъект может быть среди людей, может быть к ним внимателен, может ценить их присутствие. Замкнутость от этого не убывает, потому что внимание к другому — не то же самое, что нужда в другом. Одно — направленность взгляда; другое — структурное условие существования. Структурно нуждающийся субъект, оставшись в одиночестве, теряет основание; структурно замкнутый — нет.
Существование из собственных оснований — это тот строй, при котором субъект не опирается на внешнее как на опору; контакта с миром это не закрывает. Здесь важно одно: основание, по которому субъект есть, не лежит у другого. Если другие исчезают — субъект не теряет того, что делает его собой. Если ресурсы убывают — это касается жизни, а не оснований жизни. Эта структурная нейтральность не равнодушие к миру и не отгороженность от него; это просто иной адрес опоры — не в мире и не в другом, а в самой форме существования субъекта.
Это даёт замкнутости её специфическую устойчивость. Устойчивость здесь не от прочности материала и не от защищённости извне, а от того, что основание не вынесено наружу — и потому не подвержено колебаниям внешнего. Если внешнее меняется, оно меняется; но субъекта это касается там, где касается его жизни, не там, где касается его существования. Замкнутость не делает субъекта неуязвимым к миру; она делает его не зависимым от мира как от условия быть.
Третья подмена — самая частая, и потому её нужно зафиксировать отдельно. Замкнутость не есть социальная изоляция. Эту разницу легко стереть, особенно если читать структурный термин в ближайшем социологическом контексте: замкнутость — значит закрыт от людей, отделён, удалён. Социологическая картинка ложится поверх структурной формулы, и структурная формула при этом исчезает.
Это не случайность языка. Социальный словарь развит и подробен — он описывает близость и удалённость, открытость и закрытость, общение и его отсутствие; структурный словарь беден и часто заимствует у социального его слова. Когда говорят «замкнут», слышится прежде всего «закрыт от других». Когда говорят «независим», слышится прежде всего «справляется один». Эти слышания работают в обыденной речи; в структурном анализе они становятся помехой. Замкнутость, чтобы остаться структурным понятием, должна каждый раз заново отделяться от ближайших к ней социологических смыслов.
Стоик в шумном полисе может быть структурно замкнут. Если его существование держится в самом строе мысли, в характере отношения к телу, в порядке отклика на происходящее, а не в окружающих, не в их признании, не в общественном статусе, — он замкнут, хотя живёт среди других, занят делами, вступает в разговоры. Внешне он не отличим от тех, кто в мире зависим; различие — в том, где находится опорная точка существования. Она у него внутри. Толпа на агоре не делает его менее замкнутым.
И обратное. Затворник в горной пещере может быть структурно открыт. Если его существование держится через постоянную тоску по миру, через ожидание визита странника, через зависимость от воспоминания о покинутом, через нужду в созерцании пустыни как заместителя людского, — основание его существования вынесено вовне. Пещера здесь социологическая декорация; структура зависит от другого. Затворник не замкнут, хотя видится таким, и его одиночество не делает его независимым.
Различие проходит не по социальной видимости, а по тому, где живёт основание. Социальная видимость — поверхность; основание — структура. Описывать замкнутость в категориях изоляции значит сразу же упустить её предмет: спутать форму с её внешним проявлением, иногда совпадающим с ней, иногда ей противоречащим. Сосчитать одиночества и контакты можно — это даёт социологическую картину. Замкнутость на этом уровне не считывается. Она читается там, где спрашивают, держится ли существование субъекта изнутри или снаружи; и ответ на этот вопрос не виден из количества встреч.
Этот шаг определяет, чем будет независимость как понятие. Не образом жизни в стороне от людей, не идеалом одинокого существования, не редкой добродетелью и не личностной чертой — а структурным отношением к внешнему, видимым в форме существования, а не в количестве встреч. Замкнутость как круг, проведённый изнутри, не зависит от того, сколько людей стоит за этим кругом и насколько близко.
3.2. Соседние определения и их предмет
Автаркия — слово древнее, греческое. Оно означает достаточность самому себе как способ устроения жизни: способ, при котором субъект сокращает свои нужды до того, что может обеспечить сам, и культивирует в себе устойчивость, не зависящую от внешних обстоятельств. Это этический режим в полном смысле слова: он требует работы, настаивает на дисциплине, имеет свою педагогику и свою практику. Стоики, киники, стоические эпигоны более позднего времени — те, у кого слово получает разработку; у каждого свой акцент, но общая черта одна: автаркия — то, что субъект делает с собой, чтобы стать достаточным.
Эта работа имеет узнаваемый рисунок. Она начинается с пересмотра того, что субъект считает необходимым для себя, и с постепенного отстранения от того, что он мог бы себе позволить. Она требует культивации тех способностей, которые позволяют переносить отсутствие желаемого без ущерба для устойчивости. Она требует привычки: привычки воздержания, привычки внимания к собственному состоянию, привычки не давать обстоятельствам тащить за собой движение мысли. Это длительная работа, и её результат — не точка и не плато, а постоянное удерживание выбранного отношения к нуждам, желаниям, обстоятельствам.
И именно потому она не сама замкнутость, а режим, выстроенный на ней. Чтобы возможно было сокращать нужды, культивировать добродетель, упорядочивать внутреннюю жизнь, нужно, чтобы существовал тот, кто это делает, — субъект, у которого основание для существования уже находится в нём самом, не вынесенное вовне. Без замкнутости автаркия пуста: некому организовывать жизнь так, чтобы быть достаточным себе, потому что нет того «себя», которому можно быть достаточным. Замкнутость — структурное условие, на котором автаркия становится возможной как этическая работа.
Свести независимость к автаркии значит подменить структуру этическим достижением, выстроенным внутри неё. Это две разные вещи: одно — форма, другое — то, что можно делать в этой форме. Автаркия может быть удачной или неудачной, развитой или зачаточной, длительной или прерванной; замкнутость как форма не подлежит этим характеристикам. Имя «автаркия» может появиться в книге короткой меткой известной кристаллизации позиции; опорой аргумента — никогда.
Суверенность работает в иной плоскости. Это политическое понятие: способность субъекта — государства, лица, инстанции — принимать решения на собственных основаниях, не подчиняясь внешней инстанции. У суверенности есть форма, оформленная правом, признанием, силой. Государство суверенно, когда его решения не нуждаются в подтверждении другого государства; лицо суверенно в той мере, в какой его выбор не подчинён внешней воле; инстанция суверенна, когда у её актов есть собственное правовое основание.
И опять: суверенность работает потому, что замкнутость есть; но суверенность — внешняя оформленность замкнутости, а не она сама. Это статус, способ оформить отношения между субъектами так, чтобы их собственные основания уже признавались как опоры. Замкнутость — то, без чего суверенность была бы пуста: некому было бы быть суверенным, если бы у субъекта не было основания, на котором он держится сам.
Различие между структурой и статусом виднее всего в двух обратных случаях. Замкнутость остаётся, даже когда суверенность отнята: государство, потерявшее международное признание, или лицо, ограниченное во внешних правах, может структурно сохранять основание собственного существования — не как политическую возможность действовать, но как форму бытия. И обратное: суверенность может быть номинальной там, где субъект структурно зависим. Государство может иметь все формальные атрибуты независимости — конституцию, армию, право голоса в международных учреждениях — и при этом существовать через постоянную зависимость от внешних сил. Статус есть; структуры нет.
Суверенность — это правовая фикция, выстроенная вокруг предполагаемой замкнутости. Если фикция работает, она опирается на структуру; если структуры нет, фикция остаётся пустой формой. Это не делает право бесполезным — правовые статусы выполняют свою задачу там, где их задача в том, чтобы оформить отношения между уже существующими субъектами. Но как только статус начинает приниматься за саму структуру, картина искажается: внешнее признание независимости подменяет внутреннее основание для неё.
Суверенность — категория, годная для своей задачи: для описания политических отношений и правовых статусов. Для описания формы существования субъекта она не годится. Это другой уровень.
Self-reliance — самое нагруженное из трёх имён. Это формула американской традиции, кристаллизованная у Эмерсона, разработанная в литературе и философии XIX века, перенесённая в массовую культуру и доведённая до состояния национальной мифологии. В self-reliance замкнутость складывается с инициативностью, с мифом самостоятельного устроения жизни, с романтикой одинокого деятеля, с моральным обертоном самостоятельности как добродетели.
Это культурно нагруженное имя; оно несёт с собой целый идеологический фон. Self-reliance — не нейтральное описание замкнутости, а её конкретная реализация в одной культурной традиции, со своими акцентами и своими умолчаниями. В этой формуле замкнутость соединена с активностью преображения мира; в других культурных реализациях она могла бы быть соединена с противоположным — с уходом, с неподвижностью, с молчанием. Замкнутость присутствует в self-reliance как одна из её структурных черт, но присутствует там в определённом сплаве, и сплав этот культурно специфичен.