Сборник рассказов «Побег из душегубки»

11. Побег из душегубки

Июль в центральной России выдался грозным, как царь всея Руси Иван IV. Особенно напряжённая обстановка сложилась в Москве, где на улицах установился режим бесчеловечной душегубки. Тепловой воронок мог приехать за каждым и почти в любой момент – даже ночью было небезопасно. Люди стали бояться выходить из помещений, где есть кондиционер. Психика у многих не выдерживала. Один мой знакомый собрал вещи и уехал на озеро Иссык-Куль. Другого переклинило, и он нырнул в стакан, чтобы абстрагироваться от реальности. Кто, как мог, так и спасался. Но, вообще, строго говоря, жители и гости столицы разделились по отношению к душегубке на четыре категории.

Первые. Те, кому нравился африканский климат. Этих людей оказалось немало. По моим прикидкам, процентов десять-двенадцать. Я своими ушами слышал, как один парень восхищался душегубкой, утверждая, что для него это в чистый кайф: потеть и коптиться, преть и глотать литрами жидкость.

Вторые. Большинство. Они страдали от душегубки, но мирились с ней, как с печальной необходимостью. Кто-то старался меньше проводить времени на улице, другие просто не выходили из своей квартиры, батонясь круглые сутки под кондиционером.

Третьи. Эмигранты. Они покинули пределы Москвы, опасаясь за своё здоровье.

Четвёртые. Меньшинство. Партизаны. Они остались в Москве, но не подчинились душегубке, считая ниже своего достоинства ползать по асфальту, вывалив на плечо язык.

Впервые о партизанах я услышал в начале июня. Увидел репортаж по местному телевидению. Оказалось, что они собираются в соседнем от меня районе – в Крылатском. Отторжения или подозрения партизаны у меня тогда не вызвали. Обычные вроде ребята. Вот только я не понял, из-за чего они бунтуют? В чём смысл их протеста? Ведь душегубка в июне была ещё очень и очень умеренной – её по сути не было. Поэтому для себя я решил, что эти несчастные партизаны – самые обычные выпендрёжники.

Всё кардинально изменилось в начале июля, когда резко подскочила температура. Улицы Москвы опустели – власть на них захватила душегубка. Начались массовые тепловые репрессии, которые дали толчок двум явлениям: оттоку населения из столицы и укреплению внутри столицы антидушегубочного движения, то есть партизанщины, которая к середине июля вышла на пик.

Вот и я на этом пике решил стать партизаном. Случилось это вчера. Спусковым крючком стало то, что позавчера я уволился с работы. Не выдержал. Вернее, выдержал сорок дней без выходных, а вот сорок первый уже нет. Послал начальника на три буквы, добавив, что я – не слово из трёх букв. Я – не раб! Но перестав быть рабом на складе, я попал в крепостную зависимость от душегубки. Вообще, если так подумать, то работа и душегубка – во многом почти синонимы. Первый мой за сорок дней выходной оказался ничуть не легче трудовых будней.

Я по привычке встал рано и попил кофе. После него я обычно уходил, но теперь-то идти было некуда. Я остался дома и продолжил сидеть на стуле. Над столом тикали часы, отсчитывая время. Мне нравилось слушать эти щелчки. Работал непрерывный конвейер, выбрасывая на свалку секунды. Их гора нарастала, и чем выше она становилась, тем сильнее накалялась атмосфера вокруг меня. Душегубка крепчала с каждой новой-старой секундой. То была даже не душегубка, а душегубочные застенки, ведь в моей холостяцкой квартире отсутствовал кондиционер.

Около десяти меня пробил первый пот. Я принял душ, но душ толком не спас от душегубки. Он только смыл склизкий пот и немного взбодрил. ЗОЖ-энергетик. Хватило его ненадолго. Уже через пятнадцать минут душегубка взяла своё обратно. Я попытался с ней бороться, но сквозняк не хотел со мной сотрудничать, а все вентиляторы в интернете раскупили.

Я кое-как дотянул до обеда. Лежал на кровати, тупил в мобилу и смотрел канал «Россия 1». Аппетита как не было, так и не появился. Только неуёмная жажда. Душегубка варила меня на медленном огне, как лягушку. Я отложил телефон в сторону, выключил телевизор и стал разглядывать потолок. Часа два или три я провёл за этим бестолковым занятием: прел, потел и коптился, пока не понял одну простую вещь: или я – душегубку, или душегубка – меня.

Я тут же позвонил Виту. Он сочувствовал партизанам – это знала каждая собака на районе. Я попросил друга мне помочь. Он ответил, что вообще без проблем, и даже высказал желание тоже попартизанить пару дней, вот только у него сейчас нет инвентаря – отдал знакомым ребятам. Я заверил товарища, что это не проблема – у меня найдётся лишний комплект.

– Супер! – ответил Вит, и мы договорились с ним встретиться завтра в двенадцать около памятника красноармейцам.

Конец своего первого выходного дня я провёл между душем, холодильником и телевизором. Жалкое существование. Меня грызло ощущение того, что, уволившись, я совершил большую ошибку. Если бы я остался на работе, то мой сегодняшний день не стал бы таким мучительным и долгим. Скорей всего, он прошёл бы как обычно. Я бы отсидел его на складе под кондиционером, да ещё бы и заработал нормально денег. А теперь: и ни денег, и ни кондиционера. Вместо них – душегубка на полную катушку, которая по прогнозам синоптиков протянется ещё пару недель.

Спать я лёг рано, но так, кажется, и не уснул, ворочаясь в душегубочной дрёме. Мне во всех красках представлялось, как я буду принимать партизанское крещение. Или присягу – не знаю, как правильнее. Мой бедный, измученный мозг вместо того, чтобы отдыхать, всю ночь показывал мне яркие мультики. Поэтому с утра я чувствовал себя варёным, хотя голова вообще не варила. Парадокс. Я даже подумывал отказаться от партизанщины, но уже после первого пота решил, что нужно обязательно закончить с тем, что так энергично начал, иначе меня ждёт судьба пойманного речного рака.

В десять я позвонил Виту и спросил, всё ли у нас в силе. Он ответил, что да, но только на одну ночь. Ксю заболела, у неё то самое началось. Я понимающе угукнул, но про себя подумал, что они, наверное, опять поругались – у Ксю эти дни случались по три раза в месяц. Положив трубку, я принял холодный душ, собрал рюкзак и вышел из квартиры. На остановке висело объявление, что из-за душегубки расплавились провода и поэтому троллейбусов сегодня не будет.

Это во многом меняло диспозицию. Одно дело доехать, и совсем другое дойти. До памятника красноармейцам дороги было чуть больше двух километров. Оттуда ещё примерно четыре до нужной точки. Итого плюс минус шесть километров – примерно час десять интенсивной ходьбы. Далеко бы не каждый решился на такой переход. Душегубка ведь не дремала и была очень коварна.

Я решил всё же рискнуть, ведь терять мне по сути было нечего, кроме своих душегубочных застенок. Я двинулся вперёд и уже минут через пять почувствовал, что тепловой воронок меня потихоньку догоняет. Пришлось зайти в магазин и купить минеральной воды. Когда я опять вышел на улицу, то бутылка чуть не выскользнула из моих рук. Она вся была покрыта конденсатом. Я вдруг подумал, что похож на эту бутылку точь-в-точь, ведь я тоже весь покрыт… потным конденсатом. Я поправил рюкзак на затёкшей спине. Он весил не меньше двадцати килограммов. От неудобных лямок немели плечи.

Примерно через километр я допил минеральную воду, но в организме ощутил материальный убыток. Очевидно, жидкости в меня добавилось меньше, чем покинуло вместе с потом. Баланс получался отрицательным, вот только поправить его было нечем – магазины по пути больше не встречались. Я просто брёл вперёд и хрустел пластиковой бутылкой. Чувствовал я себя при этом соответствующе: переломленным и смятым. На спину давил огромный рюкзак, а душегубка подавляла сознание, подтачивая силы, причём не только физические, но и моральные.

К концу второго километра я начал быстро сдавать позиции. Ещё немного и я бы рухнул на обочину: рюкзак стал непомерной ношей. Но, аллилуйя! Из-за поворота показался памятник красноармейцам. Справа от него в тени деревьев стоял Вит и копался в телефоне, не замечая моего приближения. Одет он был явно не по-партизански: на ногах – домашние тапочки.

– Что за фигня? – крикнул я.

Вит ответил, что у него форс-мажор и кивнул в сторону дома, намекая на то, что вины его тут никакой нет – это всё Ксю. Я сбросил рюкзак на асфальт. Голова у меня гудела и даже кружилась, спина тупо ныла, а потная, плотная ладонь хрустела пластиковой бутылкой. Я со всей силой бросил её в мусорку.

– Зачем я тогда всё это пёр?! – мне захотелось пнуть рюкзак, но я сдержался, зато перешёл на крик. – Ты же обещал! Ведь я не знаю, как идти!

У Вита зазвонил телефон. Он сделал неопределённый жест рукой и отошёл в сторону. Из динамика послышалось недовольное женское бу-бу-бу-бу-бу. Когда оно закончилось, Вит сообщил, что ему нужно срочно бежать домой – дела совсем плохи. Возможно, придётся вызывать скорую. Он вкратце объяснил мне дорогу до партизан и свалил, оставив меня наедине с душегубкой.

– Каблук! Тут никакая душегубка не нужна! – я сел на рюкзак и стал думать, что мне делать дальше.

Доехать куда-либо не получится – троллейбусов нет. Такси – принципиально нет. Идти обратно – два километра, до партизан – не меньше четырёх. То есть в два раза больше, да ещё этот чёртов рюкзак. Опять же силы – их оставалось не так уж и много. За два километра душегубка здорово меня измотала. Если возвращаться домой, то в лучшем случае я доплетусь полуживым, а завтра начнётся всё сначала. Хождение по унылому кругу: холодильник и телевизор, душ и душегубка. И так пару недель. Я зажмурился и тряхнул головой: с меня, как с пса, полетели крупные капли.

– Возвращаться нельзя! – моё решение было окончательным. Я даже притопнул ногой.

Но и дойти – почти не вариант. Это я тоже прекрасно понимал. Пришлось расстаться с теми вещами, что я брал для Вита. Я аккуратно сложил их под деревом. Не пропадать же добру. Кому-нибудь пригодится. Рюкзак при этом стал весить килограммов четырнадцать. Я прикинул в уме: легче на тридцать процентов. Неплохо! Это в меня вселило уверенность, что шанс дойти всё-таки есть. Я ещё раз встряхнулся, как пёс, закинул на плечи рюкзак и двинулся вперёд – в сторону партизан.

Дорога шла то через лес, то через одноэтажную застройку. Очень хотелось пить, но все магазины, как назло, обедали. Только через полтора километра я увидел бабушку, которая продавала землянику. Около неё стояла термосумка с прицепленной картонкой.

«Пломбир на палочке. 200 рублей».

Я немедленно его купил. Мне нужно было срочно взбодриться. Я чувствовал, что тепловой воронок ездит уже где-то совсем рядом со мной. Но вот только открыл мороженое я не сразу – меня отвлекла девочка-подросток, которая спросила дорогу до МФЦ. Я минут пять объяснял ей, как лучше дойти, но девочка, кажется, ничего так и не поняла. У моей речи не было внятности. Язык во рту еле ворочался, потому что слюна отсутствовала напрочь, а без смазки всё работает не слава богу. Это знает каждый образованный человек.

Вдруг на ногу мне что-то капнуло. Я резко поднял голову – неужели дождь? Это было бы замечательно, но увы! Небо оставалось голубым и безоблачном, как на картине Верещагина «Апофеоз войны». Тогда я посмотрел вниз – чёрт! – мороженое. Оно уже вовсю текло, протекало через упаковку. Я быстро её вскрыл.

– Блииин! – протянул я. – Отстой!

Внешний вид пломбира меня огорчил. Выглядел он сильно уставшим: подтаявшим и готовым вот-вот плюхнуться с палочки. Я понял, что, если быстро его не съем, то мне вообще ничего не достанется кроме шершавой деревяшки. Я начал жадно хомячить сладко-сливочный холод, а он в ответ обильно поливал меня каплями: на майку, на шорты и на чёрные кеды. Я весь измазался, как настоящий свинтус, но зато освежился, отогнав от себя хотя бы на время назойливый тепловой воронок.

На замороженной энергии я прошёл ещё примерно с километр, как вдруг почувствовал резкий упадок сил. Тепловой воронок всё-таки догнал, настиг меня, но ещё не затянул к себе в логово. Я держался из самых последних сил, почти полностью потеряв человеческий облик. Меня скрючило в три погибели, я постоянно моргал и начал сопеть, как маленький трактор. Шаги мои делались всё короче. Скорость ходьбы падала, а перспективы туманились, потому что до конца маршрута оставалось ещё немало – километра, пожалуй, полтора, или даже больше.

Как я с ними справился, понятия не имею. Видимо, включился автопилот. Помню только, что в руке у меня была палочка от пломбира, и мне всё казалось, что эта палочка – это я. Никому ненужная беспломбирная сухая деревяшка. А раз я – сухая деревяшка, то зачем мне балласт?

В голове что-то перещёлкнулось, и я автоматически скинул рюкзак на обочину. Идти стало легче, но сознание туманилось всё сильнее. В какой-то момент я решил, что у меня смертельное обезвоживание. А тут ещё и кто-то рядом бибикнул. Я был абсолютно уверен, что это тепловой воронок подаёт мне знак, мол залезай – поехали. Пора! Меня охватила животная паника и, видимо, на этом адреналине, на этих морально-волевых я и пёр вперёд, пока не встретил говорящую лошадь.

– Сержант полиции Волгин! – представилась она. – Это ваш рюкзак?

Я оцепенел, уставившись в глаза лошади. Мне вспомнился Маяковский: «Подошел и вижу глаза лошадиные». Вдруг с неба упал мой рюкзак, а с лошади соскочила фуражка. Я не сразу понял, что эта фуражка и есть сержант Волгин. Я приветственно ему кивнул, а он стал пристально меня разглядывать.

– Почему выкинул рюкзак? – спросил полицейский, перейдя на «ты».

Я молча показал палочку от пломбира. Волгин нахмурился и обошёл меня кругом.

– В чём это ты измазан весь? Что со зрачками?

Но мне было уже плевать на допрос. Ко мне вернулось ощущение реальности, и я осознал, что нахожусь около места партизанского крещения. Я просто банально его увидел.

– Мне удалось, удалось, – прошептал я и встал на колени, не веря своим глазам. Но, как подтверждение, мимо пошлёпали двое партизан: в шортах и расстёгнутых рубашках.

– Ты что – наркоман? Лечь! Лечь на землю! – рявкнул Волгин и вытащил дубинку. – Быстро лечь!

Я попытался объяснить полицейскому, что я – никакой не наркоман, а самая обычная жертва московской душегубки.

– Только чудо меня спасло от теплового воронка! Он почти меня сграбастал! Честное слово!

Но сержант ничего не хотел слышать. Он пообещал, что применит силу, если я не выполню его требование. Пришлось подчиниться. Волгин тщательно меня обыскал – проверил даже интимные места, для чего мне пришлось раздеться. Пусто. В рюкзаке полицейский тоже ничего не нашёл.

– Показывай телефон! – распорядился сержант. Это была его последняя зацепка.

Я показал, но ничего противозаконного в моём телефоне не обнаружилось: ни переписок, ни фотографий, ни уже тем более координат закладок.

– Приношу извинения! – смущённо произнёс Волгин и потоптался на месте. – Тебе это! Ммм… Ну… В общем, место нравится это?

– Конечно.

– Ну тогда оставайся тут.

– Тут? Но ведь тут нельзя! Объявление вон висит.

– Тебе можно! Я предупрежу своих, чтобы они тебя не трогали. Да и рюкзак у тебя здесь уже разобран, – Волгин стыдливо хохотнул. – С моей помощью.

Вещи из рюкзака были раскиданы по всей поляне. Четыре пачки макарон, две гречки, десять ролтонов, семь дошираков, один спальник, одна пенка, разная посуда, газовая горелка, мешок с палаткой и ещё всякое другое походное.

– Спасибо! – смущённо ответил я. – Очень приятно и… неожиданно!

Сержант резко вскинул плечи, всем видом показывая, как несправедливо моё второе наречие. Ничего неожиданного в его поступке нет – он такой же человек, как и все. У него тоже есть совесть. Я протянул Волгину руку, чтобы сгладить неловкую ситуацию. Волгин пожал её и сказал.

– Да ты и сам уже готов к труду и обороне! Чего одеваться лишний раз? Иди!

– Точно! – я рассмеялся.

Ведь и правда: после обыска на мне были только трусы.

– А вы… не хотите со мной? – поинтересовался я больше в шутку, чтобы поддержать душевный разговор.

– Я? – глаза полицейского округлились, но всего на мгновение. – Хм. А почему бы и нет? Смена закончилась. Да и жарища эта уже в печёнках!

Ровно через сорок пять секунд Волгин, как и я, стоял в одних трусах. Его конь по кличке «Палыч» пасся рядом, пощипывая зелёную травку.

– С богом! – сержант перекрестился.

– Э-ге-гей! – крикнул я.

Мы одновременно сорвались с места и побежали вниз по крутому склону. Раз шаг, два шаг, три шаг – мои ступни сошлись вместе. Колени согнулись, а руки вытянулись вперёд. Я оттолкнулся от земли и полетел вверх. Справа от меня летел сержант Волгин.

– Ааааа! – орал он во всю глотку.

Я посмотрел на московское небо – там висело жаркое, тяжелое солнце. Подо мной текла Москва-река. Я закрыл глаза и всем телом собрался в кулак, предчувствуя победу. Нужен был последний, нокаутирующий удар по душегубке. И я нанёс его.

Бултых! Брызги в сторону!

Сергей К.

20-27.07.2024, Реутов

12. Ромка

Начало восьмидесятых, самый конец лета. Холодный встречный ветер и затянутое тучами небо. В такую погоду лучше бы ехать в машине, да только откуда ей взяться? Ведь был я тогда обычным студентом второго курса политехнического института, и автомобиль мне был просто не по карману. Как, впрочем, и большинству населения Советского Союза в то время.

– Стой! Стой! – я замахал руками, увидев приближающиеся фары, но они промчались мимо. Водитель даже не притормозил. Ничего удивительного: номера на «шахе» были московскими.

Ветер усилился ещё сильнее. Несмотря на шерстяной свитер, меня пробила дрожь, и я застегнул последнюю верхнюю пуговицу на штормовке. Шёл я уже минут сорок, и пёхать было ещё примерно столько же. До деревни Чистуха, где жили мои родители, оставалось километра три. Дорога петляла по взгорку. Вдруг…

– Батюшки-светы! – меня охватил восторг наполовину с азартом. Теперь я увидел огромного лося, который неторопливыми шажищами двигался в мою сторону со стороны леса.

Чёрт меня дёрнул, и я присел за кусты, чтобы понаблюдать за царь-животным. Лось тем временем приближался. Когда расстояние сократилось до пятидесяти метров, в голове перещелкнуло: «Да ведь он же раздавит меня». Я раньше просто даже не представлял себе размеров этого гиганта. Он был выше меня на две головы, хотя сам я – метр восемьдесят четыре. Во мне сработала пружина. Я выпрыгнул и оглушительно свистнул. Великан остановился: его ноздри раздувались, а глаза были глазами испуганного зверя. Лось двинулся на меня, и, почти наверняка, всё бы это закончилось трагически, как вдруг из-за поворота выскочил автомобиль. Водитель бешено сигналил и моргал фарами.

– Би! Би! Би! – между мной и лосём выросла стена в виде тёмно-зелёного «козлика». Внутри него сидел наш сосед дядя Саша.

– Залезай! Быстро! – крикнул он.

– Бах! – лось тем временем атаковал «козлика».

Я резко дёрнул за ручку, распахнул заднюю дверь и прыгнул в салон. «Спасся», – вспыхнуло у меня в голове, а внутри всё сжалось-пережалось. Мне стало настолько не по себе, что трудно было дышать. Я, как рыба, хватал воздух ртом. Вся моя недолгая жизнь пронеслась перед глазами. Когда жизнь закончилась, я чётко осознал, что играю в очень опасные игры. Риск, которому я подверг себя, не просто легкомысленный, а убийственный. Моя жизнь могла закончиться не только перед глазами, но и в реальности. Вот же я – дурак! Идиот! Пентюх! Делать так больше нельзя! Ни в коем случае!

– Ты нормально? – крикнул дядя Саша.

– Да, – даже эти две буквы я произнёс, заикаясь. Меня била дрожь сильнее, чем от холода.

«Козлик» газанул. Лось в ответ издал жуткий вопль, но ничего больше не предпринял. Развернулся и безмятежно побежал обратно в лес. Я проводил рогатого испуганным взглядом, прижавшись горячим лбом к холодному стеклу. Этот температурный контраст меня взбодрил и хоть немного успокоил. Помогла и музыка. Из приёмника играла популярная тогда песня Николая Гнатюка «Птица счастья». Дядя Саша стал ей громко подпевать, добродушно посмеиваясь над моим ошарашенным видом.

– Хорошо, что всё хорошо кончается! – сказал сосед, когда довёз меня до дома. – А за помятое лосём крыло с тебя два пузыря причитается!

– Обязательно, дядь Саш! Завтра же занесу!

– Отцу и матери привет! – сосед уехал, а я открыл калитку.

Родители меня уже ждали, а также ждал сюрприз. Мать сказала, что у нас появились новые жильцы, и показала на фанерный ящик, где мирно дремали два существа. Первое – крохотный поросёнок, чуть больше ладони. Копытики в половину ногтя, хвостик ниточкой и пятачок с копейку. Ну просто детская игрушка. Второй житель угадывался сложнее. Из плотного комка шерсти кое-где просматривались ножки и нос. Шерсть плотная, рыжая и с клочками разных других цветов. Напоминало это существо клубок пестрых шерстяных ниток.

– Что за феномен? – удивлённо спросил я, уже забыв про злосчастного лося.

– Это Ромка! – ласково ответила мать. – Я утром в магазин ходила и Зину там встретила. Она и говорит, свинья у меня опоросилась. Самому слабенькому поросенку молока не достанется. А ты отходишь, у тебя корова есть. Возьми поросёночка. Ну я и согласилась. Пошли мы к Зине в сарай. Там под тепловой лампой свинья огромная лежит, а к соскам её поросята прилипли. Да не все. Один хиленький рядом шевелится. Я его и взяла.

– Про фунтика понятно! А второй-то кто?

– Так слушай дальше. Забрала я, значит, поросёнка в меховой варежке, а Зина мне и говорит, есть ещё для тебя сувенир. Вышли мы во двор, а там под навесом на соломе собака лежит пушистая и рядом с ней комочки. Штук пять. Зина и говорит, бери щеночка. Ну я и взяла. Собака – дело хорошее. В хозяйстве всегда пригодится. Вот так я с сумкой продуктов и с двумя варежками вернулась домой. Отпаиваю теперь малышей молоком из пипетки. Поросенок и щенок – молочные братья!

Прошло полгода с тех пор. Пригрело мартовское солнышко, а Ромка превратился уже в настоящую собаку. На вид это был почти взрослый лис с густой, плотной шерстью, стоящей торчком. Почти всё своё время этот собаколис проводил около хлева, где обитали корова, телёнок и тот самый поросёнок – молочный брат. Там всегда было разбросано много соломы и сена. Как водится, в таких местах обитает много мышей. И вот Ромка справлялся с их ловлей лучше любой кошки. Для него это была любимая игра. Он мог сидеть неподвижно в засаде по десять минут. Потом резко выпрыгивал вверх, делал нырок и точно фиксировал под сеном очередную жертву.

– Молодец, Ромыч! – говорила тогда мама. – И от мышей спасаешь и сыт всегда. Что бы мы без тебя делали? Помощник!

Наступили тёплые июньские деньки. Зазеленела трава. Отец работал пастухом и каждое утро спозаранку, когда солнце только окрашивало восток, выгонял стадо. Бессменным спутником отца стал Ромка.

– Мало толку от такой собаки. Молода ещё. И уж больно легкомысленная. Не для пастушьего дела рождена, – говорил бывало отец, собирая свою пастушью сумку. Варёная картошка, помидоры да бутылку с чистой водой. – Но всё же какая-никакая компания. Так уж и быть, Ромыч, пошли.

Несмотря на ворчание отца, Ромка постепенно набрался опыта. К своему первому дню рождения он мог уже управлять движением стада. Только вот в жаркие дни трудовой энтузиазм у собачки давал сбой. К обеду, когда стадо пригоняли на обеденную дойку, бедный пёс едва добегал до своей, если можно так выразиться, конуры. Со стороны сеней Ромка сделал лаз под наш дом. Там ему было прохладно. И сколько бы его отец не звал оттуда, пёс ни в какую не выходил на вечерний выгон. Бывало, отец даже ругался, обзывая Ромку легкомысленным суетником, у которого нет чувства долга. В ответ – полный молчок. Но чуть становилась свежее, и Ромка вновь заступал на свой пост. Пастухи выдыхали. Если есть Ромка, то можно расслабиться.

Вот приведу показательный случай. То ли в честь Октябрьской революции, то ли за упокой Леонида Ильича Брежнева, пастухи решили хлопнуть по маленькой, а получилось по большой. Выгнав стадо, они довели его до реки, а сами на уютной полянке разложили нехитрый стол. Клеёнка, пара бутылок водки и закуска. В это же самое время неподалёку рыбачил тот самый дядя Саша, который спас меня от лося. Надеясь на рюмашку, он подошёл к пастухам, но увидел уже только картину маслом. На высоком берегу Нерли двое мужчин мирно сопят в четыре ноздри прямо в небо, а между ними сидит пушистая собачка.