- -
- 100%
- +
– Привет, Рома! – поздоровался рыбак, но не тут-то было. Ромка зарычал, давая понять: ещё шаг – и атакую. Дядя Саша несолоно хлебавши побрёл в Чистуху. Туда же поздно вечером вернулось стадо. Все были на месте: и пастухи, и коровы. После этого случая отец кардинально поменял своё отношение к Ромке и перестал его называть «легкомысленным суетником». По крайней мере, я никогда больше от него ничего такого не слышал.
Прошёл ещё год. Ромке исполнилось два. Как раз тогда в Чистуху один из московских дачников привёз черного добермана, которого периодически выпускал на прогулку, чтобы тот потрепал местных дворняжек. Московскому барану в варёных джинсах это казалось невероятно забавным. Он не понимал, что от его зверюги шарахаются все жители Чистухи. Даже мой отец, человек очень неробкого десятка, выходил на деревню только с хорошей дубиной.
– Ну что, Роман! Пойдём, прогуляемся до правления. Сегодня зарплата, а её нужно получать вовремя, – отец взял черенок от лопаты и огляделся по сторонам. Чисто. Наша собачка выбежала из калитки. За ней, озираясь, проследовал и отец.
Вдруг из-за крапивы выскочил доберман. Он словно сидел в засаде и ждал очередную жертву. Ромка не стушевался. Он расставил задние лапы и воинственно тявкнул. Я, наблюдая за этой сценой из окна, ещё подумал тогда, что Ромка или бесстрашный, или, действительно, легкомысленный, как всегда о нём говорил отец. Честно говоря, я уже мысленно попрощался с нашей собачкой, когда она сорвалась с места и понеслась на огромную зверюгу. Никаких шансов у Ромки не было. Доберман сразу же вцепился ему в область шеи. Именно, в область, так как понять из-за шерсти, где у Ромки шея, было невозможно.
– Уматывай, Ромка! Загрызёт же! – крикнул отец. Он, сначала опешив, теперь встрепенулся и кинулся защищать брата своего меньшего.
Доберман, увидев черенок, резко отскочил в сторону. Оценил обстановку и пустился наутёк, держа в зубах нашу собачку. Но Ромыч смог изловчиться и, выскользнув из пасти монстра, крепко вцепился ему в колено. И как не пыжился доберман, он не мог скинуть собачьего комара. А тут ещё и отец подоспел с черенком. Зверюга, повизгивая, бросилась прочь, волоча правую ногу, с висящим на ней Ромкой. Вернулся наш гладиатор домой минут через двадцать – с гордо поднятой головой, а вот чёрного добермана с тех пор никто больше не видел. Деревенские злые языки даже поговаривали, что он навсегда остался хромым. С тех пор Ромка стал деревенским героем, а отец ещё сильнее его зауважал. Батя всем говорил, что Ромка – умный, надёжный и расчётливый пёс, который ничего не делает просто так и отвечает за все свои поступки.
В следующий раз в Чистухе я оказался только почти уже через год – в начале апреля. Той ночью, когда я приехал, сильно непогодилось. Гроза разрывала небо, в окна бил сильный ветер, а наутро хоп, и будто не было ничего. Всё стихло. По радио играла песня Аллы Пугачёвой «Арлекино» Я выглянул в окно – весенняя благодать. Ещё и Нерль вышла из берегов. Скоро жди ледоход. Это моё любимое время года. Я надел высокие рыбацкие сапоги и отправился на реку. Но не только ради прогулки, а ещё и порыбачить. У меня был свой личный метод добычи рыбы. Прохаживаясь вдоль кромки воды, я подмечал шевеления травы – ага! – значит, щука там нерестится. Я выжидал, когда на поверхности появится спина хищника, и хватал её голыми руками.
Но в этот раз за мной увязался Ромка. Я ещё подумал тогда, что рыбалка сегодня точно не получится, уж больно Ромка – игривый пёс. Слишком много шустрит и суетится. Как бы отец его не нахвалил, как бы не выгораживал, а легкомысленности в Ромке было ещё предостаточно. Всю рыбу распугает мне, мошенник. Но делать нечего. Не палкой же прогонять собачку. Пошли мы вместе на прогулку. Минут через пятнадцать показалась Нерль. Она залила все прибрежные луга и поймы – лёд отошёл от берегов. Я зашёл в воду и подозвал Ромыча. Он метался из стороны в сторону по самому бережку, резко разворачиваясь после спринтерских забегов. Уж очень ему не хотелось лезть в ледяную воду. И всё же он не выдержал и поплыл. Я, хохоча, подхватил собачку на руки и отнёс обратно на берег. Мы продолжили нашу прогулку.
Вдруг вижу шевеление травы. Присев, я шёпотом, но резко приказал Ромке замереть. И о, чудо! Ромка стал, как вкопанный. Я подошёл к месту, которое приметил. «Килограмма полтора», – оценил я и цапнул зубастую, быстро выбросив её на берег. Ведь дай ей секунду другую, и она обязательно выскользнет. Уж больно скользкие щуки в это время года. Солнце тем временем стало клониться к закату, и мы с Ромычем усталые и довольные пошли в Чистуху.
Собачка бежала впереди по склонившейся сырой траве. Вдруг она резко остановилась и тявкнула несколько раз, словно, говоря мне: «Подожди малость». Я стал, как вкопанный, как недавно Ромка по моему приказанию. Собачка тем временем, радостно виляя хвостом и принюхиваясь, двинулась вперёд. Ещё шаг и вспышка! Ромку тряхнуло и странным образом подкинуло вверх.
Я оцепенел. Впереди лежал оборванный провод со столба. Видимо, ночью он не выдержал порывов ветра и оборвался, а электричество так и не отключили. Разгильдяи! Подходить близко было нельзя. Я, как студент-электрик, прекрасно знал о «шаговом напряжении». Дело серьёзное. Тут уже было не до игр – теперь я это усвоил основательно.
Я выбросил щуку в реку и помчался домой. Мать начала плакать и благодарить бога вместе с Ромкой за то, что они спасли меня от верной погибели. Отец не проявил никаких эмоций, но сам лично сколотил для собачки гробик. И сам лично выкопал и закопал яму на опушке леса под берёзой. Меня не подпускал – всё только сам. Когда от Ромки остался только холмик чёрной земли, отец сел на пенёк. Вынул из кармана чекушку и выпил её махом до дна. В глазах сурового деревенского пастуха появились слёзы.
– Эх, Ромка, Ромка! – отец мотнул головой. – Легкомысленный ты всё-таки суетник. Как был, так и остался.
Мы помолчали ещё минут пять и пошли домой. Мать попросила убрать навоз и починить загон для того самого порося. Который молочный брат нашего Ромки.
Основано на реальных событиях. Спасибо за материалы Чижову Ивану Павловичу!
Сергей К.
17-18.08.2024, Реутов
13. Герой творчества
– Не звоните мне больше! – Илья бросил трубку.
Творчество высосало из него все соки, оставив только нервную оболочку. Вот уже неделю он не мог закончить рассказ, хотя планировал потратить на него дня четыре, не больше. И, по сути, всё было готово, не хватало только яркого финала, ещё лучше – твиста. Постоянно что-то наклёвывалось, но обязательно срывалось. Получалось скучно и предсказуемо.
– Это просто аномалия какая-то Курская! – Илья всплеснул руками.
Грех уныния ему не был свойственен, но сейчас он приуныл. Последняя его попытка написать концовку была особенно жалкой. Отправлять в журнал такое нельзя, но нельзя и не отправить – он обещал. И, вообще, опубликоваться – это именно в его интересах. И – да, да – в интересах русской литературы. Иначе опять напечатают этого графомана Стаханова.
– Ничтожество, – процедил Илья.
Стаханова он презирал всей душой, считая его бесталанной пустышкой. Тем горче было ему проигрывать из раз в раз. Вот и теперь рассказ не получался категорически, а сдать его нужно было уже завтра. Илья как раз ждал звонка от редактора. Ему он решил соврать что-нибудь типа: «Я по природе своей пессимист и не предрасположен к оптимизму, но, кажется, рассказ готов. Не волнуйтесь, завтра пришлю».
– Да! – Илья поднял трубку, прошкрябав экраном по щетине имбирного цвета.
Писатель зарос. Волосы сально блестели. Из подмышек пахло потом. Изо рта, наверное, ещё хуже. Илья не чувствовал, но подозревал, что запах точно есть, причём обязательно гнилостный. С комнатой было наоборот. Илья ни в чём её не подозревал, но чувствовал себя в ней, как в карцере. Писатель небезосновательно считал, что является узником творчества, ничем не защищенным от тяжёлых прозаических пыток. Вроде шахтёра, мало чем защищённого от коварного метана.
– Здравствуйте. Менеджер банка Никита. Мы обнаружили подозрительную активность в вашем онлайн-кабинете.
– Опять вы? Я же сказал, не звонить мне! – Илья швырнул телефон на диван.
Туда же сел и откинулся на спинку. Пробежался глазами по комнате. Взгляд задержался на свадебной фотографии. Илья подошёл к ней и стал внимательно рассматривать, будто увидел её впервые. В правом нижнем углу краснели семь цифр – 08.08.2017. По центру фотографии стояли молодожёны. Справа – он, Илья. Его острый нос напоминал корень хрена. Слева – молодая жена. Её кудри на ветру развевались, как флаги. У жениха в руках была бутылка советского шампанского. У невесты – букет цветов. В основном ромашки. Итого: дата, он, жена, шампанское и цветы. Пять объектов. Почему пять?
– Тьфу! Чушь какая! – Илья тряхнул головой, чтобы освободить её от ненужных шурупов и прочей бредятины.
Голова писателю нужна для другого. В ней Илья начал опять прокручивать идею рассказа. Для себя он её формулировал так – прогнать современного героя через советскую пятичленку, то есть через пять общественно-экономических формаций: первобытно-общинную, рабовладельческую, феодальную, капиталистическую и закончить коммунистической, то есть классическим хэппи-эндом. Готовый сюжет от товарища Сталина, ведь он лично одобрил эту пятистадийную схему для учебника «Политическая экономия» под редакцией академика Островитянова.
– Есть потенциал в этом сюжете! Есть! – Илья несколько раз пересёк комнату по диагонали.
Он чувствовал, он верил, что потенциал в сюжете пятичленки есть. Не мог товарищ Сталин ошибаться. Не мог! Но всё застопорилось на капитализме. До него герой развился органично, а вот эффектный переход в коммунизм никак не давался. Илья попытался сосредоточиться. Закрыл глаза и стал массировать виски, вспоминая литературные курсы. Преподаватель там говорил, что, если хочешь стать писателем, то будь готов стать шахматным слоном, который ходит зигзагами. Если не докручивается сюжет, то почувствуй его глазами. Напиши кратко план от руки и многое тогда станет понятным. Илья резко переместился за стол, почти телепортировался. Взял ручку, лист А4 и начал писать. Строка у него, как всегда, бежала чуть вверх.
«Пятичленка. Путь Кости Акульева.»
Опять зазвонил телефон.
– Как же вы все задолбали! – Илью разрывало нетерпение пополам с раздражением.
Он с ненавистью посмотрел на диван, откуда раздавался настырный трезвон. Прекратив его, писатель вернулся за стол, обвёл уже написанное рамкой и продолжил с новой строки.
«1 формация. Экспозиция. Костя – аспирант на кафедре политического анализа. Мягкий человек. Ходит в вязаном свитере. 25 лет. Знакомится со студенткой геодезического института Таней. Влюбляется. Светится счастьем. Это замечает профессор.
Завязка. Профессор шутит, что по молодости называл первый период в отношениях не конфетно-букетным, а первобытно-общинным. Первобытной любовью, так как эмоции примитивны. Таня заинтересовалась. Костя рассказывает ей про пятистадийную схему общественной эволюции. На жаргоне пятичленка. Таня смеётся: значит, дальше у нас рабство? Она предлагает провести эксперимент. Пара начинает практиковать садо-мазо. Таня доминирует, Костя – раб.
2 формация. Развитие. Тане понравилось быть госпожой. Раньше она подавляла в себе эти наклонности. Костя стал мягким воском в её руках. По квартире Косте разрешено ходить только голым. Допускаются шерстяные носки или белые тапочки. Со временем начинаются плети и побои. Костя не выдерживает и даёт сдачи. Таня ударяется головой об угол стола и умирает. Косте дают два года.
3 формация. Костя, как при феодализме (крепостном праве), прикреплен к своей камере. Работает в цеху по пошиву перчаток. Он много думает и приходит к выводу, что вся его жизнь движется по пятичленке. А это значит, что стадии капитализма и коммунизма для него неизбежны. Костя решает, что как выйдет из тюрьмы, займётся бизнесом, чтобы подготовить материальную основу для коммунизма. Он отпускает усы и носит их гордо, как шрам.
4 формация. Костя – на свободе. Он открывает швейный бизнес. Дела идут в гору. Вера в себя – это высшая смелость. Костя открывает ещё один цех. Богатеет. Носит ковбойскую шляпу.
Кульминация. Костя устраивает праздник в честь открытия завода. Буржуазия гуляет! На вечеринке Костя находит свою любовь. Знакомится со швеёй Юлей. Страстный секс.
5 стадия. Развязка. Костя и Юля женятся. Ребёнок. Личное и материальное счастье. Свобода самореализации. Костя отпустил волосы, отрастил бороду и стал носить круглые очки, как у Джона Леннона. Костя, Юля и их дочка уезжают в кругосветное путешествие. Коммунизм наступил хотя бы для них троих. Жили они долго и счастливо».
– Точка! – Илья отбросил шариковую ручку и встряхнул правой рукой.
Она устала, отвыкла от аналоговой работы. Ручка для писателя – это то же самое, что сверло для шахтёра. Илья взял лист и перечитал написанное.
– Фигня! – озвучил писатель свой вердикт. – Просто прожевать и выплюнуть!
Вроде бы всё неплохо, логично, но, по сути, унылое бесконфликтное говно. Какие-то недокубанские казаки. Что-то не так с этим сюжетом. Но что? Силясь найти ответ, Илья поднял глаза к потолку. Он был натяжным, и это никак не помогало. В поисках истины писатель обратился к стеллажу с книгами. Может, помогут классики? Фадеев, Катаев, Буковски, Гришковец, Сартр, Уэлш, Хантер Томпсон, Пелевин, Сенчин, Прилепин… Агрессивно вмешался телефон.
– Твою же мать! – Илья поставил на беззвучный и попытался вернуться в мыслительный процесс, но ввернуться глубоко туда не получалось.
Токи ходили только по твёрдой подкорке, отказываясь бегать между белых извилин. Глаза Ильи стали чугунными, как гирьки на колхозном рынке. Они потихоньку начинали перевешивать. На секунду писателю даже показалось, что это тупик и нужно смириться с проигрышем, с тем, что зря он пожертвовал неделю на пятичленку. Ни фига она не работает. По крайней мере, в его рассказе, а значит, нечего ему отправить в журнал. Полный провал. Фиаско. В очередной раз победу одержал Стаханов. Но смириться Илье не позволил всё тот же мобильный телефон. Он опять подал свой противный голосок.
– Как же ты задолбала! – Илья поднял трубку. – Чего надо? Чего ты мне трезвонишь? Потолок на тебя что ли обвалился?
– Как ты со мной разговариваешь? – ответил женский голос. – Почему не берёшь трубку?
– Ты мне работать мешаешь! Ты можешь это понять?
Послышались всхлипыванья.
– Ты не пришёл на выступление. Со всеми мужья, дети были, одна я была одна. Ты же обещал…
– Журналу я тоже обещал! У меня дедлайны горят! Можешь ты это понять? – перебил Илья. – Ты же прекрасно знаешь, что мне завтра нужно сдать рассказ. Иначе Стаханова опубликуют!
– Тебе кто важнее: жена или Стаханов?
– Причём тут Стаханов? Я рассказ должен сдать!
– То есть рассказ тебе дороже меня?
Илья ухмыльнулся. Ответ на этот вопрос он подготовил заранее.
– Творчество требует жертв. Пришлось пожертвовать твоим выступлением.
Пауза.
– Ладно. Проехали. Просто хотела сказать, что я провалилась. Ни один из пяти членов жюри не проголосовал за меня. Все пальцы вниз.
– Пяти членов?
– Да. Все пять членов.
Пауза.
– Ты издеваешься? Намекаешь на мою пятичленку? – Илья пришёл в бешенство. – Сама провалилась, и меня за собой тянешь? Не дождёшься! Я не стану как ты жертвой творчества. Я побежу!
Что-то резануло слух.
– Победю! – поправился писатель.
– Ты о чём? – голосок жены стал жидким, как придушенный петушиный крик.
– О том, что ты – бездарность! – внутри Ильи всё мелко дрожало. – Тебя на бабки разводят! Ты поёшь всё хуже и хуже. Я больше не могу это слушать! У тебя не прогресс, а регресс!
Илья резко замолчал. В голову ему пришла неожиданная мысль: пятичленка должна пойти вспять. Нужно произвести её ревизию. Гениально. Почему он раньше до этого не додумался?
– Пятичленка должна пойти вспять, – Илья голосом материализовал свой новый замысел. Повторил громче и уверенней. – Пятичленка должна пойти вспять!
Эта дважды произнесённая фраза стала кодовой для выхода из творческого карцера. Тут же заработали сюжетные шестерёнки. Новый план рассказа сложился быстро и аккуратно. Муж сбросил звонок и стал бить правым кулаком по тыльной стороне левой ладони. Звук получался хлёстким, таким же как сюжет. Разговор с женой остался в далёком-далёком прошлом.
– Есть! Ес…, – Илья осёкся.
Им овладело острое беспокойство: а что, если он забудет только что обретенную гениальную идею. Ведь такое случалось уже не раз. Память у него была, мягко говоря, небезупречной, поэтому все свои мысли он старался фиксировать в заметках. То, что познано, должно быть закреплено в написанном слове. Писатель схватил ручку, но тут опять зазвонил телефон. Опять жена.
– Да что тебе надо? Отвали! – крикнул Илья в трубку и сбросил звонок.
Подумал секунду и, вообще, отключил телефон, устраняя последнюю помеху на пути творчества. Писатель перевернул лист, покрутил ручку между пальцами и начал с названия:
«Пятичленка»
Посмотрел на написанное. Одобряя, кивнул и дважды обвёл название в рамку. Продолжил писать.
«Идея рассказа: пятичленка идёт вспять. Проследить путь-регресс Кости Акульева».
Поставил точку. Опять посмотрел на написанное. Опять, одобряя, кивнул, но обводить в рамку уже не стал. Продолжил писать.
«1. Костя – учёный, мягкий, одинокий человек, 30 лет, своя квартира. Знакомится с Таней (яркая помада, полухабалка, из провинции, 35). Рассказывает ей о первобытной любви и пятичленке. Таню привлекает рабство. Начинается садо-мазо. Костя – раб. Таня переезжает к нему в квартиру. Но то, что начиналось, как шутка, превращается в рутину. Таня входит во вкус. Костя подчиняется даже с удовольствием (наклонности). У него была травма в детстве, связанная с родительским насилием.
2. Рабство. Свадьба. Плети. Истязания. Костя не выдерживает и даёт сдачи. Госпожа жестко подавляет бунт. Костя становится инвалидом, отказали ноги. Таню сажают на два года, хотя Костя просил этого не делать.
3. Феодализм. Костя – крепостной крестьянин. Он прикован не только к креслу, но и к квартире. Постоянные боли. Всё пособие за инвалидность он в качестве дани отдаёт аптеке и алкомаркету. Постепенно опускается на социальное дно.
4. Таня выходит из тюрьмы. Ожесточилась. У неё больше нет сердца, там кусочек льда. Они пьют. Костя – раб-колясочник. Его пособия не хватает на двоих. Таня решает начать капитализм. Она заставляет Костю просить милостыню. Часто бьёт.
5. Костя случайно знакомится с Юлей. Она – тоже колясочница. Разговорились. Завязываются отношения. Любовь. Они решают бежать. Костя откладывает деньги. Отдаёт Тане-госпоже не всё, что зарабатывает попрошайничеством. Таня узнаёт об этом и жестоко избивает Костю. Он очнулся в больнице. Врач говорит, что Костя парализован и теперь до конца жизни будет на полном жизнеобеспечении. Т.е. как при коммунизме. Последняя фраза Кости: в моём коммунизме прошу винить жену и пятичленку».
– Точка! – Илья аккуратно положил ручку на, исписанный с обеих сторон, лист.
Помедлил. Вытянул перед собой руки. Резко встряхнул ими, сбрасывая моторную напряжённость. Пальцы приятно ныли после занятия литературой. Так же приятно ноет двадцать первый палец после занятия сексом. Илья испытывал мощный оргазм.
– Получилось! – крикнул писатель. Назло Стаханову, он чувствовал себя стахановцем.
Илья посмотрел на правую руку, руку-добытчицу. Пальцы на ней сами растопырились и сжались в кулак. Мелькнул сгрызенный ноготь. Опять растопырились. Пальцы были похожи на жадных пауков-манипуляторов. Опять сжались. И так несколько раз, будто медсестра попросила поработать кулачком. Обострился слух. Монотонный шум уличного движения успокаивал. Накалилось зрение. Илья вдруг заметил светлую щель между пыльными шторами.
– Би! Би! – донеслось из двухметровой щели-пещеры. За ней расцветал прекрасный августовский день.
Илья это знал наверняка, но ему было плевать на лето. Главное, что рассказ окончательно сконструирован и скоро будет готов. Будет написан. Значит, не зря он отсидел эту неделю, как в карцере. Он всё-таки смог обыграть хитрое, безжалостное творчество. Не стал его жертвой. Стал героем. Завтра же «Пятичленка» – эта внебрачная дочь дедлайна – будет направлена в журнал и, без сомнения, вызовет дискуссию. Возможно, даже остро политическую. Хайп – это хорошо. Настоящим стахановцам хайп только на пользу.
– Позор Стаханову! – Илья ударил кулаком по столу, продолжая праздновать.
Стол хрустнул. Ноутбук подскочил. Ручка упала на пол. Писатель резко поднялся со стула и вздрогнул от головы до ног, как натянувшаяся струна. Сделал шаг в сторону и крутанулся в прыжке, изобразив нечто похожее на одинарный тулуп, как говорят в фигурном катании.
– Пива заслужил! – Илья рванул на пятиметровую кухню.
Она была переполнена тухловатой сыростью, потому вот уже четвёртый день никто не мог разгрузить бельё из стиральной машинки. Писатель весело поморщился от запаха, открыл холодильник и пшикнул банку «Эфеса». Глотнул. Какое же это было удовольствие – смочить новый рассказ.
– Ой-на-ны! Ой-на-на! – из-за окна звучала поддельно-цыганская песня.
На душе у Ильи стало легко и приятно. Он жалел только об одном, что литературный оргазм нельзя испытывать так же часто, как после вульгарного секса. Для занятия рассказом одной потенции недостаточно. Нужны ещё интеллект, умение, время и, конечно, везение. Банка пива закончилась так же быстро, как человеческий половой акт. А больше пива не было, хотя Илье очень хотелось.
– Тик! Так! Ток! – отсчитывали часы на стене, подчёркивая мёртвую тишину.
Илья вспомнил про звонок из журнала и побежал в комнату, чтобы включить телефон. Загорелся экран. Появились пять палочек, и тут же звонок с неизвестного номера.
– Да.
– Здравствуйте. Елена. Сотрудник «Госуслуг». Нам необходимо провести идентификацию вашей личности.
– Чей Крым? – Илья хохотнул.
В ответ от так называемой Елены посыпались оскорбления. Нескончаемый поток ненависти. Илья начал хохотать, наслаждаясь произведённым эффектом.
– Пи! Пи! Пи! – коротко отрапортовал телефон.
Илья утёр слёзы и сел на диван, откинувшись на спинку. Он чувствовал себя победителем не только творчества и телефонных мошенников, но и жизни, вообще.
– Таня! – взгляд писателя опять наткнулся на свадебную фотографию.
Тут же вспомнился последний разговор с женой. Казалось, что было это лет сто назад, ещё до сотворения «Пятичленки», но Илья всё равно досадливо поморщился. Покраснел. В литературный оргазм добавилась червоточинка бытового стыда. С Таней жёстко, конечно, получилось, но… ничего не поделаешь. Творчество – это Макиавелли. Рассказ оправдывает все средства. Так говорил один литкритик с толстыми губами. Несмотря на губы, критик был очень хорош. Он красиво рассуждал о Достоевском, утверждая, что Фёдор Михайлович постоянно искал нравственного похмелья. Только в нём он становился святым.
– Нравственное похмелье, – произнёс Илья вслух. – Хорошо сказано.
Потом критик стал растекаться мыслью, рассуждая абстрактно. Рассуждал минут десять, а потом вдруг безапелляционно заявил, что без падения не может быть истины, якобы путь всегда лежит через страдания и искупления. Святоши все поголовно – деспоты и насильники. В пример критик привёл двух классиков: Некрасова и Фолкнера. Первый, перед тем, как начать писать, три дня крупно играл в карты, чтобы размотать нервы. Второй тупо напивался, чтобы в годину похмелья им овладевала смесь чувств из жгучего стыда и сентиментальности. «Шум и ярость» ведь невозможно читать на трезвую голову.
– Дж! Дж! – провибрировал телефон.
Пришло два сообщения, но Илья не хотел ни с кем чатиться. Он решил извиниться перед Таней. Грубо с ней всё-таки вышло, чересчур. Надо бы выйти из квартиры и купить ей букет из её любимых ромашек, а ещё миндальное пирожное. Две штуки. Подарить, раскаяться и объяснить, что вот такой он человек, всегда говорит невпопад, импульсивно, на эмоциях. Диалог – это не его сильная сторона, он – марафонец. Он хорош на дистанции, когда можно отредактировать. И, вообще, у каждого человека есть свои недостатки. Он просто поступает умнее остальных. Он преобразует свои человеческие минусы в творческие плюсы. И это работает.
– Чем ещё можно оправдаться? – почесав затылок, Илья прошёлся по комнате.
Писатель решил подробно объяснить жене механизм создания рассказа. Или магию? Или химию? Как ни назови, а по-другому хорошие рассказы не пишутся. Таков метод. Только через реальный конфликт можно достичь пограничного состояния. Того состояния, когда писатель всемогущ и полноценен. Достоевский, Фолкнер и Некрасов не дадут соврать. Нужно их, кстати, обязательно упомянуть во время извинений. С ними все аргументы звучат убедительней. Илья вдруг подпрыгнул на месте.