Битва за москву 1941 - 10

Глава 4

— Машина ваша годна на один рейс, — сказал Гордеев. — В ту сторону и обратно, по тому пути, который вы назвали, и не быстрее двадцати пяти. Букса под наблюдением: через каждую остановку — трогать рукой. Если пойдёт запах — стоять, и не спорить со мной, потому что вторично спорить я не стану. После возвращения — в депо, в ремонт, и до ремонта я на ней ездить не разрешаю никому и ни для какой надобности.

— А если она понадобится? — спросил кто-то из наших.

— А если она понадобится, — сказал Гордеев, — то придёте ко мне и скажете. И я, может быть, разрешу, а может быть, нет. И это будет моё слово, а не ваше.

— Записал, — сказал я. — Осипов, передашь в штаб полка дословно. И добавь, что я эти ограничения принимаю и беру под свою ответственность.

Осипов ушёл к аппарату и вернулся через двадцать минут.

— Разрешили, — сказал он. — Дословно так: рейс разрешён, задача — не допустить подрыва моста, ограничения мастера соблюдать, при невозможности движения состав не бросать, доложить. И ещё подполковник сказал... — Осипов помялся.

— Говори.

— Он сказал: «Передай Гринёву, что если он мне привезёт назад паровоз без людей, я его не похвалю».

— Понятно, — сказал я. — Мельников!

Мельников подошёл — он как раз шёл ко мне сам, с бумажкой.

— Сколько людей я забираю?

— Из нашей роты по твоему расчёту — двадцать шесть, — сказал он. — Я тебе тут посчитал, что остаётся. В ближайшей смене остаётся тридцать один; остальные распределены между путями, резервом и отдыхом, из этой смены девять на постах по периметру, шесть у депо с пленными, остальные резерв и смена. Охрану пленных я не трону: в отсеке и мастерской сорок семь человек, и там Седовские тоже ходят кругами.

— Стрелки?

— Стрелки я поставил своих, по двое. Начальник станции сначала кричал, что это его дело, потом согласился, что ночью на его дело смотреть некому.

— Хорошо.

— Не совсем, — сказал Мельников. — Ты у меня забираешь Осипова.

— Забираю.

— Значит, у меня на станции связь остаётся на Пахомове, а Пахомов у меня не мастер. Я его посажу на аппарат и не дам никуда ходить. Если у тебя там линия пропадёт — ты знай, что это, скорее всего, не он бросил, а просто он не умеет искать обрыв.

— Принял.

Второй вагон мы чистили сами.

Начали ещё с вечера, пока Рябцев сидел в котельном и к машине нельзя было подступиться, а доделали уже после испытания. И чистили его те, кому потом в нём сидеть, — я это сказал вслух, и это оказалось важно, потому что работа сразу пошла иначе.

Немцы держали там что-то вроде дежурного помещения: лавки вдоль бортов, стол на кронштейне, печка. Во время боя внутри рвануло гранатой — не нашей, их же, потому что кто-то из них бросил её уходя, — и вагон был засыпан осколками стекла, обрывками тряпья и чем-то ещё, что в темноте было лучше не разглядывать.

— Значит, так, — сказал я. — Сначала опасное. Всё стеклянное, всё острое, всё железное с краями — за борт, в отдельную кучу. Потом чужое.

— Чужое куда? — спросил Тимохин.

— Чужое в угол, в мешок, и мешок я потом сдам. Не растаскивать.

— А если там...

— Тимохин.

— Понял, — сказал Тимохин.

Работали минут сорок. Выгребли стекло, вытащили две развороченные лавки, отодрали от стены обгорелую занавеску. Под лавкой нашли ранец, в ранце — бритву, письма и фотографию женщины с двумя детьми, и Юдин принёс это мне на вытянутой руке, не разбирая содержимого.

— Всё в мешок, — сказал я. — Мешок помечен, сдадим утром.

Зато проход к двери освободили весь, и я велел его больше ничем не занимать: если по нам попадут, из этого железного ящика должен быть выход, а не очередь.

И когда всё это сделали, вагон вдруг оказался — комнатой.

Тёплой, потому что печку затопили обломками тех же лавок. Сухой. С лавками вдоль бортов, на которых можно сидеть. Со столом, который Жаров тут же поправил, потому что у него кронштейн был выворочен, и он не мог пройти мимо кривой вещи.

Кухня подъехала в первом часу, и подъехала удачно: подводчики увидели свободный проход и подали котлы прямо к двери, без давки и без этого вечного «дай сюда, мне на пост».

— Едим сменами, — объявил Мельников. — Первая — те, кто идёт в рейс. Вторая — постовые, их сменяют и они едят вторыми, и им оставлено. Кто полезет вперёд очереди — будет есть последним и холодное.

Это была старая наша формула, и она действовала.

Я сидел на лавке у стены с котелком и в первый раз за сутки почувствовал, что у меня спина разгибается.

Вокруг ели человек двенадцать. Гудела печка. Осипов возился со своим аппаратом в углу и одновременно жевал. Где-то за стеной, в паровозе, слышно было, как переговариваются железнодорожники.

Тимохин снял сапоги и поставил их сушиться — прислонив голенищами прямо к тёплому листу у печки.

— Эй, — сказал старый кочегар.

Кочегара звали Емельян Саввич, и он был ещё старше Гордеева, и весь вечер ходил в своей брезентовой куртке с обгорелым рукавом. Он сидел на ящике у двери.

— Эй, ремонтник. Ты сапоги-то убери оттуда.

— Так сохнут же, — сказал Тимохин.

— Они у тебя не сохнут, они у тебя варятся. — Емельян Саввич встал, подошёл, взял оба сапога и переставил их. — Вот сюда. На полшага дальше и боком.

— А какая разница?

— Такая, что кожа от железа коробится, — сказал старик. — Она сожмётся, и ты в них ногу не всунешь. Или всунешь, а через час у тебя мозоль, а тебе бежать. Суши на расстоянии. Тепло должно доходить, а не жарить.

Тимохин посмотрел на сапоги на новом месте с сомнением, но не полез их двигать обратно.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

Тимохин помолчал, потом спросил — и я по его лицу видел, что он собирался с духом:

— Емельян Саввич, а вот вы... вы по звуку слышите, что там у него внутри?

— Слышу.

— А как?

Старик пожевал губами.

— А вот сейчас послушай, — сказал он. — Иди сюда, к двери. Слышишь?

Из-за стенки шёл ровный, глухой и какой-то домашний гул — так гудит печь в избе, когда тяга хорошая.

— Слышу.

— Вот это он дышит спокойно. — Емельян Саввич поднял палец. — А теперь помолчи и слушай дальше. Слышишь, как вода шумит, когда инжектор берёт? Такое... шшшш. Это хорошо, это он пьёт. А вот если он вместо этого начнёт кашлять — вот так, отрывками, — значит, воздух пошёл, значит, где-то сосёт, и надо смотреть.

— А если он молчит?

— Ты умный, — сказал старик одобрительно. — Если он молчит там, где должен шуметь, — это хуже всего. Это либо не работает, либо человек не включил.

— А я могу научиться?

— За ночь нет, — сказал Емельян Саввич спокойно. — За ночь ты можешь научиться одному: слышать, когда изменилось. Ты сейчас сиди и запоминай, как оно сейчас. И если через два часа станет иначе — скажи. Не мне, а Тихону Ильичу. И не говори, что сломалось. Скажи: было так, а стало эдак.

Тимохин сунул ноги в сапоги, не затягивая, дошёл до двери и сел на ящик рядом со стариком. Сквозило по щиколоткам; он подтянул ноги и всерьёз стал слушать.

Я смотрел на него и думал, что вот так, наверное, оно и передаётся: не приказом, не курсами, а тем, что старик из другого ведомства объяснил мальчишке на понятном ему звуке.

Зимина появилась около часа, и это было в её манере — возникнуть там, где не ждали, и без всякого «разрешите».

Она влезла в вагон со своим кофром, встала в дверях, огляделась, и по лицу у неё было видно, что она уже выбрала кадр.

— Товарищ старший лейтенант.

— Анна Владимировна.

— Я не буду просить построиться, — сказала она. — Я знаю, что вы скажете.

— И что я скажу?

— Что вы под звонницей уже стояли, — сказала Зимина. — Вы мне это однажды сказали, и я с тех пор так и не научилась это забывать.

В вагоне засмеялись — хотя никто, кроме нас двоих, не понял.

Она поставила кофр на лавку и обратилась ко всем — громко, но без нажима:

— Товарищи, я сейчас сниму. Объясняю сразу, чтобы потом не было обид. Я снимаю для фронтового листка, это значит, что карточка может попасть в газету, и её увидят чужие люди. Кто не хочет в газету — скажите, я вас не буду ставить в кадр или сниму отдельно. Кому нужна карточка домой — тоже скажите, я сделаю отдельно и отдам вам на руки. Это не одно и то же, и я никого не обманываю.

Пауза была секунды три, а потом сразу двое сказали, что домой хотят.

Третьим поднял руку Астахов, немолодой боец из пополнения, тихий и очень аккуратный.

— Мне бы только домой, — сказал он. — В газету не надо.

— Почему? — не удержался Тимохин.

Астахов посмотрел на него.

— У меня жена в Харькове осталась, — сказал он ровно. — Под немцем. Если карточка в газету попадёт, мало ли.

Стало тихо. Зимина кивнула, будто это была самая обыкновенная вещь на свете.

— Вас — отдельно, — сказала она. — И я вам её отдам в руки, из рук в руки, и негатив пометим.

Она закрыла светомаскировочные шторы, укрепила аппарат и предупредила про вспышку: во время снимка не двигаться. Несколько кадров заняли минут десять; после каждой вспышки она ждала, пока дым уйдёт к вытяжке.

Снимала, как ели: Осипов с котелком на коленях и трубкой у уха, Тимохин, слушающий стенку, Емельян Саввич на ящике у двери со своей кружкой. Один раз попросила меня не смотреть в объектив и замереть с котелком в руках, и я, честно говоря, не знал, что я делал, и получилось, наверное, глупо.

Астахова она сняла потом, у стенки вагона, одного, и он для этого снял каску, пригладил волосы и застегнул шинель на все крючки, и лицо у него стало торжественное и жалкое одновременно, как у всех нас, когда мы снимаемся для дома.

— Готово, — сказала Зимина. — Карточку принесу, когда проявлю. Если я к утру не появлюсь, значит, проявляю, а не потерялась.

— А если мы к утру не появимся?

Это сказал кто-то от печки — не зло, а тем беспечным тоном, каким такие вещи и говорят.

Зимина застегнула кофр.

— Тогда я её отдам вашим, — сказала она. — И подпишу правильно.

Александре я понёс второй котелок в час десять.

Второй — потому что первый я съел сам, а второй мне налили из нашей же порции, и я это сделал открыто, при кашеваре, чтобы потом никто не рассказывал друг другу, что командир таскает еду на сторону.

Медицинский летучий стоял на третьем пути. Я шёл вдоль состава, и от вагонов пахло карболкой, и в одном месте кто-то очень тихо, на одной ноте, стонал, и это был самый обычный звук санитарного поезда ночью.

Она вышла на тамбурную площадку, когда я ещё не дошёл, — видимо, ей сказали.

Александра была в халате поверх гимнастёрки и в платке, повязанном по-медицински, низко, и под глазами у неё лежали такие тени, что я сначала хотел сказать глупость вроде «вы не спали», но вовремя не сказал.

— Андрей Кузьмич, — сказала она. — Вы с котелком.

— Я с котелком.

— Это что?

— Это каша. Она горячая. И я вам её отдам, только если вы её съедите при мне, а не «потом».

— Шантаж, — сказала она.

— Служебная необходимость. — Я протянул ей дужку котелка. Она перехватила через край халата, чтобы не обжечь пальцы.

Она засмеялась — коротко, тихо, чтобы не разбудить вагон, — и села прямо на ступеньку тамбура, подобрав полы халата.

Я сел рядом. Между нами на ступеньке стоял котелок, и мы ели по очереди, потому что ложка была одна: моя, та самая, которую я когда-то ей обещал и потом отдал, а она с тех пор её не потеряла, а носила в кармане халата, и вот теперь мы этой ложкой и ели.

— Она у вас?

— У меня, — сказала Александра. — Я её прячу. У нас ложки пропадают со страшной силой, я вам писала.

— Писали.

— Вы, по-моему, решили, что я шучу.

— Я решил, что вы шутите про ложки и не шутите про всё остальное.

Она посмотрела на меня искоса.

— Правильно решили.

Мы поели. Потом она поставила котелок на ступеньку ниже и сказала:

— Пришёл ответ про Климова.

Я повернулся к ней.

— Доехал?

— Принят в армейский госпиталь. Жив, в сознании. Лечиться ему долго, Андрей. Сегодня с попутной машиной передали записку, он попросил нашу санчасть переслать вам.

— От него?

— С его слов записали. Всё ему покоя нет. «Передайте Рябцеву уточнение», — она усмехнулась устало и тепло. — Я прямо слышу, как он это говорит.

— Что за уточнение?

— Госпитальная сестра записала. — Она достала из кармана халата сложенный вчетверо листок — не бумагу даже, а обрывок бланка. — Я в этом ничего не понимаю. Передаю, как прислали. Вот.

Я развернул и прочитал при свете фонаря, прикрыв ладонью.

«Рябцеву. Про боковой ход за третьим поворотом. За водой есть щель справа, оттуда тянуло воздухом. За ней я не был. При передаче про щель не сказал. Г. Климов».

Я долго смотрел на этот листок.