Битва за Москву 1941 - 2

Восемьдесят шагов — это очень близко, если ты лежишь в лощине с тремя обоймами.

Они дали на ста двадцати.

Я услышал первый выстрел и понял: рано. Секунду спустя услышал второй, третий, потом частую, злую, беспорядочную пальбу с трёх точек — и цепь легла.

Легла вся, разом, как будто по ней ударили доской.

Рано. Рано, ребята. На восемьдесят надо было, на восемьдесят.

А потом я лежал и смотрел, и понимал, что рано — это я так думаю из своего века, где на восьмидесяти шагах решает плотность огня, а здесь решает не плотность, а вопрос, который встал сейчас в голове немецкого командира: сколько их там?

И ответа у него не было.

Он видел горящую позицию, которую полчаса утюжила батарея, которую расчёсывали два пулемёта, — и с этой позиции всё равно стреляли. Не густо, не залпами, а как стреляют уцелевшие: часто, вразнобой, злобно. Это самая страшная для наступающего картина, какая бывает. Разбитая позиция, которая огрызается, — значит, там их много, значит, они в глубоких щелях, значит, батарея по ним отработала впустую.

Цепь пролежала минуты три.

Потом пулемёты дали ещё, длиннее и злее, и цепь поднялась и пошла снова, и вот тогда мои четверо ушли — я видел, как в лощине мелькнуло раз, другой, третий, и всё, и больше там не было ничего.

Ушли. Все четверо? Не знаю. Мелькнуло три раза.

— Гринёв, — сказал Бортников очень тихо и очень ровно. — Там жерди?

Вот.

Пришло.

Я мог сказать три вещи. Мог сказать «там позиция только обозначена, товарищ сержант, я вам вчера докладывал». Формально — правда. Мог промолчать и показать глазами, мол, сами видите. Мог сделать то, что сделал.

— Там жерди, солома и два чугуна, — сказал я. — Двести пятьдесят метров. Профиля под ними нет, канава брошена на половине. Я вчера доложил вам словом «обозначено», а слово «обозначено» весит меньше, чем то, что вы сейчас видите. Я собирался прийти к вам вечером и показать пальцем, стоя вот на этом бугре: тут пусто, тут пусто и тут пусто. Не пришёл. У меня сломались черенки и встал камень на стыке, и я решил, что земля важнее слов. Это моё решение, и оно неправильное. Настоящий отрезок — сто девяносто метров, шестнадцать человек, перекрытий нет, и если он сейчас догадается и перенесёт огонь — нам туда нечем ответить.

Я выговорил это залпом, не переводя дыхания, потому что знал: если начну расставлять запятые, получится оправдание.

Бортников молчал.

Он лежал в двух шагах от меня, щекой в мокрой траве, и смотрел не на меня, а вправо, на горящую линию, и я видел, как у него ходит желвак — размеренно, тяжело, будто он что-то пережёвывал внутри себя.

А слева от него, в трёх шагах, за кочкой, лежал Опарин.

Я его до этой секунды не видел. Он подполз, когда я передавал команду не стрелять, и остался. И слышал всё — от первого слова до последнего.

И вот это было хуже всего.

Не потому, что Опарин мне враг, — Опарин мне на этом фланге ближе всех. А потому, что Опарин до этой минуты знал ровно то, что видел: старший смены поставил в поле жерди, чтобы немец поглядел на них подольше. Хитрость. Забава. А теперь он услышал полный расклад — что двести пятьдесят метров нашего фронта не прикрыты ничем, кроме соломы, что четверых людей посадили в лощину как приманку и что решение это принял парень девятнадцати лет от роду, не спросив никого выше сержанта, а сержанту сказал одно слово.

Опарин повернул голову. Мы встретились глазами.

Он не сказал ничего. Он просто смотрел на меня секунды четыре, и в этих четырёх секундах помещалось больше, чем в разговоре.

— Ты, — сказал наконец Бортников, — молчи пока.

— Есть молчать.

— Не так молчи, — сказал он. — Языком молчи, а глазами работай. Он сейчас второй раз пойдёт?

— Пойдёт, — сказал я. — Ему надо. Он уже потратил тридцать шесть мин и потерял на поле людей, а взамен не получил ничего. Теперь он обязан взять эту позицию, иначе получается, что он полчаса стрелял в солому. Такое человеку признать труднее, чем полезть ещё раз.

— Так, — сказал Бортников. — И полезет он куда?

— Туда же, — сказал я и осёкся.

И понял, что сказал глупость.

— Нет, — сказал я, тряхнув головой, отгоняя усталость, мешавшую думать. — Не туда же. Он полезет туда же, но не так. Первый раз он шёл в лоб на то, что считал подавленным. Второй раз он пойдёт с краю — обтекать. И край у него один: правый, вдоль лощины, где ушли мои четверо. Потому что оттуда стреляли, значит, там край позиции, а край всегда обходят.

— А там что?

— А там, — сказал я, — через двести шагов кончается моя солома и начинается настоящий отрезок, подставленный обходящей группе голым боком.

Бортников приподнялся на локтях, глядя туда, куда я показывал взглядом.

— Сколько у тебя времени?

— Минут двадцать, — сказал я. — Пока он соберёт, пока переставит пулемёты.

— Что тебе надо?

И вот тут я почувствовал, как у меня внутри что-то щёлкнуло и встало на своё место — то самое, что тридцать лет назад в другой жизни делало меня годным к моей работе.

Потому что вопрос «что тебе надо» — это лучший вопрос, какой командир может задать подчинённому. Он не про вину. Он про дело.

— Шесть человек и четверть часа, — сказал я. — И разрешение бросить всё остальное.

— Бери, — сказал Бортников. — Делай.