Битва за москву 1941 - 7

— Стой! — крикнул я и пошёл по откосу вниз, оскальзываясь. — Обоз, стой! Шестой, седьмой — стоять на берегу!

Возчик натянул вожжи. Лошадь стала боком, сани повело. Старший у головной подводы крикнул придержать колонну; возчик слез, выровнял лошадь за уздцы и передал её подошедшему ездовому.

— Ты чего орёшь? — сказал он не грубо, а с обидой; был он немолодой, в треухе, с заиндевевшими усами. — Я ж вижу, где лёд. Я, милый, на реке вырос.

— Вижу, что вырос, — сказал я, подходя. — Слезь с саней и пройди со мной десять шагов. Только за мной след в след.

— Чего ходить-то.

— Слезь.

Подошёл старший обоза, немолодой старшина с заспанным сердитым лицом, и сразу начал:

— В чём задержка? Мне к четырнадцати ноль-ноль на том берегу быть, у меня крупа и…

— Две минуты, товарищ старшина. Пойдёмте оба.

Я провёл их по своему следу на десять шагов в сторону — туда, куда собирался съезжать возчик. Опустился на корточки, смёл варежкой позёмку и показал.

Трещина шла от промоины наискось, как чёрная волосяная линия под слоем натёка. Она была закрыта сверху свежим ледком, намёрзшим за две ночи, и потому и не видна, и потому и снега на ней не держалось: тут вода подходила близко, и снег подтаивал и сдувался.

— Вот. И вон там ещё, видите, где темнее пятно. Это не тень. Это вода в трёх сантиметрах.

Возчик присел, снял варежку и потрогал голой рукой. Потом постучал костяшками — звук был не тот, что на колее: глуше, коротко, без звона.

— Мать честная, — сказал он. — А сверху-то как хорошо лежит.

— Хорошо лежит, — согласился я. — Тут во время того боя сапёр немецкий провалился по грудь, вон у той сваи. Его щупом вытаскивали.

Старшина посмотрел на промоину, потом на свою колонну, растянувшуюся по берегу, и сделался ещё сердитее — но уже не на меня.

— Пантелеймон, — сказал он возчику. — Слышал?

— Слышал.

— Разворачивай в колею. — И, повернувшись к своим, заорал в полный голос, так что эхо пошло по реке: — Все слушают сюда! Идти по вешкам! Кто увидит чистый лёд и обрадуется — тот и потонет! Чистый — значит вода близко, снег стаял! Интервал двадцать шагов, не толпиться! Сорокин, ты понял? Повтори!

— Понял, интервал двадцать, — отозвался откуда-то Сорокин.

— Не «понял», а повтори, почему чистый лёд плохой!

— Потому что вода близко и снег с него стаял.

— Вот.

Я постоял ещё минут пятнадцать. Старшина сам развёл сани по интервалу, сам довёл первую половину до середины и вернулся за второй; на середине он останавливался и оглядывался, проверяя, тянутся ли за ним. Один раз крикнул мне: «Сержант, а у поворота вешка косо стоит, не сбило?» — и я крикнул, что косо она стоит нарочно, показывает, в какую сторону обходить.

После этого я ушёл. Не потому, что стало неинтересно, а потому, что дальше моего участия уже не требовалось, и торчать на льду с умным видом было бы просто способом греться о собственную полезность.