Командир бомбардировщика - 3

— Принимаю. Когда отдашь Гордееву?

— После того как увидим полосу. Время до точки зависит ещё и от фактического разбега. Если нам оставят короткий коридор, решение о взлёте будет на земле раньше любого маршрута.

Лида проверяет моё колено снова. Кожа остыла. Сгиб возвращается почти к границе до тревоги. Она заставляет встать, пройти шесть шагов между двумя ящиками, повернуться без разворота на правой ноге и вернуться.

— Не хромай красиво, — говорит она.

— Я иду как могу.

— Нет. На третьем шаге ты сократил левый, чтобы правый выглядел длиннее. Мне нужен настоящий ход.

— Если пойду настоящим, будет медленнее.

— Нам не скорость нужна. Нам функция.

Я начинаю заново. Костыль. Левая. Правая коротко. На повороте переставляю костыль и разворачиваюсь через левую. Боль остаётся тупой, без прострела.

— До полосы пустить могу на телеге, — говорит Лида. — Спускаешься только у твёрдых участков. Десять шагов максимум за один раз. Лавров рядом. В кабину пока нет.

— Мне нужно пройти рабочий коридор.

— Его сначала пройдут люди с рейкой. Ты посмотришь и выберешь ориентиры. Ногу проверим после.

Это не тот допуск, которого я хочу, но он даёт мне поле. Меня сажают на край пустой повозки, возвращающейся за грунтом. Под правую ногу кладут мешок. Лавров идёт рядом, держась за борт. Колёса обходят восточные участки по отмеченной дорожке.

Вблизи воронка не похожа на круглую яму из рассказа. Стенка рваная. Один край нависает, другой лежит ступенью. На дне блестит вода, хотя дождя не было. Земля вынесла собственную влагу.

— Вода уйдёт? — спрашиваю старшину.

— Из этой откачиваем. Сверху не закрою, пока дно мягкое.

Двое работают вёдрами, третий расчищает канавку к стороне, выведенной за полосу. Слишком широкую канаву сделать нельзя. Она сама станет слабым местом. Воду выпускают тонко, потом закрывают дренаж плотным материалом.

— Здесь колесо пройдёт? — спрашиваю я.

— После слоя и трамбовки. Сейчас человек провалится.

Он не обижается на вопрос, но отвечает так, чтобы я не принял будущую дорогу за нынешнюю.

Мы едем к середине. Там первая восстановленная воронка уже сравнялась с землёй, но старшина не снимает ограждение. По ней прогоняют нагруженную телегу. Не пустую. Колесо идёт медленно, оставляя след. На одном участке след глубже.

— Стоп телеге, — говорит старшина. — Отметь. Верх снять.

— Там всего палец, — возражает человек с лопатой.

— Палец сейчас станет ладонью под самолётом. Снять.

Они снимают верхний слой именно на мягком пятне, добавляют плотный грунт, трамбуют снова. Телега проходит второй раз. След одинаковый.

— Теперь принимаю под следующий промер, — говорит старшина.

Рабочий коридор начинает появляться не там, где была прежняя ось полосы, а чуть севернее. Две небольшие ямы остаются за флажками справа. Одну засыпают для общего движения, но самолёт через неё не поведут. Это важно. Засыпанная земля не обязана сразу стать взлётной полосой только потому, что перестала быть ямой.

— Флаги пойдут отсюда, — говорит человек с рейкой. — Левый ряд вдоль твёрдого. Правый обходит два участка.

— Насколько сужается?

Он показывает.

Я смотрю вдоль будущего разбега. Слева свежая засыпка, справа флажки, впереди развилка у сосны. Белая доска пока лежит на телеге. Её нельзя ставить, пока не выбран точный край прекращения.

— Доску где? — спрашиваю я.

— Предлагали возле последнего принятого участка.

— Тогда она будет говорить «продолжай», а мне нужна граница, после которой я уже не остановлюсь в рабочем коридоре.

— Она и должна быть границей.

— Значит, ставим не возле последнего ремонта. Ставим по длине разбега и торможения с моей ногой, до сужения у сосны.

Гордеев подходит с другой стороны.

— Развилка у раздвоенной сосны остаётся видимым последним ориентиром, — говорит он. — Белая доска должна быть раньше неё. До доски отказ или полная педаль — прекращаешь. После доски только если машина уже не может безопасно остаться на земле.

— Сначала промеряем расстояние, — отвечаю я. — Не ставим по разговору.

Человек с мерным шнуром идёт от точки начала разбега. Второй держит колышек. Мы не идём за ними, чтобы не сбивать счёт. Я смотрю, как шнур ложится по земле, как каждый участок получает длину. Потом данные возвращаются.

Литвинов, приехавший на другой телеге, сверяет длину с массой, условиями и принятой работой моторов.

— При текущей массе рабочий коридор достаточен при штатном разбеге, — говорит он. — Запас до сужения меньше прежнего. Белая доска здесь даст решение до развилки. После неё раздвоенная сосна будет уже не командой, а подтверждением, что земля заканчивается.

— Ставьте, — говорит Гордеев.

Белую доску снимают с телеги. Два человека несут её к левому краю. Первый ставит лицом к полосе, но нижний угол уходит в мягкую землю, доска наклоняется.

— Нет, — говорю я. — Ночью она станет узкой серой полосой. Подложите камень и поверните на меня.

— Ветер собьёт, — отвечает человек.

— Тогда забейте второй кол. Мне нужна плоскость, а не обещание, что она где-то стоит.

Они ставят второй кол, разворачивают доску. Теперь белое поле ловит остаток света и видно от начала коридора.

— Ночью подсветка? — спрашиваю я.

— Только прикрытая с земли. По команде перед рулением.

— Проверю из кабины.

— После врача, — напоминает Лавров.

Западные пять участков открывают для работы последними. Одна воронка за границей поля не мешает разбегу, но её вал закрывает обзор флажка. Вал снимают, землю используют в соседнем повреждении. Вторая лежит у развилки дорожек и мешает подвезти материал. Её приходится закрывать раньше глубокой третьей, хотя по размеру она не главная.

— Почему не начать с глубокой? — спрашивает писарь.

— Потому что телега к ней не пройдёт, пока эта открыта, — отвечает старшина. — Важность ямы определяется не глубиной, а тем, что она держит за собой.

Это правило годится не только для земли. Маленькая ошибка в учёте держит за собой всю заправку. Одна рукавица под тросом — весь груз. Короткое двоение у Тимки — весь сектор. Моя правая педаль — весь разбег. Война любит маленькие места, через которые должна пройти большая работа.

На западной развилке загруженная телега застревает не колесом, а осью. Земля между колеями поднялась после разрыва. Возница хочет дать лошади ходом.

— Не рви! — кричит старшина. — Ось оставишь здесь.

Лошадь отводят. Груз снимают до половины. Под ось выкапывают короткий проход, колёса ставят на доски. Люди тянут телегу руками, не кнутом. Она выходит. Лошадь возвращают только после того, как путь ровный.

Слой за слоем запад принимает грунт. Трамбовки падают. Пот течёт по лицам, превращая пыль в тёмные дорожки. Никто не знает, будет ли ещё налёт, пока они стоят в открытом поле. Поэтому один человек у каждого участка смотрит не вниз, а в небо. Его работа — первым услышать гул. Он не берёт лопату, даже когда руки рядом устали.

— Чего стоишь? — бросает ему молодой техник.

— Слушаю за тебя.

Техник поднимает голову, понимает и возвращается к земле.

К моменту, когда пятнадцатый участок получает белую отметку сапёров, не все пятнадцать стали частью полосы. Три лежат вне рабочего коридора и только ограждены. Две засыпаны для проезда, но выведены за флажки. Остальные приняты послойно, после трамбовки и прохода нагруженной телеги. Пятнадцать разрывов не превращаются в одну удобную фразу «полосу восстановили». Каждый оставляет своё решение на земле.

Старшина идёт вдоль коридора с рейкой. Проверяет стыки старого и нового грунта. За ним катят тяжёлый валик. Там, где валик подпрыгивает, ставят мел. Люди возвращаются с лопатами. Последний проход ровнее.

Флажки выставляют двумя рядами. Не по прямой довоенной оси, а по принятому твёрдому пути. На одном месте правый ряд делает едва заметную дугу, обходя мягкую засыпку. Для автомобиля это пустяк. Для разбега тяжёлого бомбардировщика — команда ноге и рулю.

Я запоминаю дугу. До неё малый ход педали. На ней самолёт должен уже идти ровно. После белой доски решение об остановке меняется. Раздвоенная сосна отмечает сужение, но не заменяет расчёт.

— Хочу пройти первые двадцать шагов, — говорю Лиде, когда повозка возвращает нас к началу.

Она смотрит на колено, потом на землю.

— Десять туда, десять обратно. Костыль. Лавров справа. На свежую засыпку не ставишь ни ногу, ни костыль.

Я спускаюсь. Первый участок старый, твёрдый. Второй пересекает край ремонта. По нему уже прошла нагруженная телега, но человеческая ступня всё равно чувствует разницу. Старая земля отдаёт сухо. Новая чуть глуше.

— Чувствуешь? — спрашивает старшина.

— Чувствую.

— Колесо тоже почувствует, только пожаловаться не успеет. Поэтому флаг левее.

Мы доходим до десятого шага. Я останавливаюсь сам, не жду Лиды. Возвращаюсь через левый разворот. Колено держит тупую боль без прострела.

— Теперь к ящику, — говорит она. — Следующая проверка у самолёта. Полоса своё показала.

За спиной трамбовка падает ещё раз. Глухой удар уходит по земле. Рабочий коридор готовится принять не рассказ о восстановлении, а вес «Тринадцатого».

Сапёры открывают подход к самолёту только после полосы. Руденко первым переступает границу. Наклоняется не за отвёрткой, лежащей возле колеса, а за светлой полосой ткани. Отвёртка остаётся там, где упала при тревоге. Её положение само подтверждает, что никто не работал у борта во время налёта.

— Начинаю с того, что вижу, — говорит Руденко. — Самолёт не сдвинут. Стойки по следам на месте. Брезент закреплён. На правой плоскости свежая пыль. Не стирать, пока не найдём направление.

Он ведёт лампу косо, хотя вечерний свет ещё держится. В пыли видны две дорожки. Одна широкая от воздушной волны. Вторая тонкая, оставленная комком земли, который прокатился по слою пыли и упал.

— Сначала сдуем свободное, — говорит он. — Не трите. Под пылью может быть царапина, а тряпкой сами её сделаете.

Люди работают мягкими щётками от середины наружу. Под правой плоскостью и на нижней обшивке металл остаётся целым. Руденко проходит светом каждый участок, где пыль могла скрыть след, и не ставит ни одной меловой метки.

— Повреждений после налёта не нашёл, — говорит он. — Только пыль. Убираем её и идём дальше.

Наружная турельная обшивка, которую ремонтировали до налёта, получает отдельный круг. Косой свет. Крепёж. Нажим. Возврат. Чёрной линии нет.

— Ремонт держит, — говорит Руденко. — Теперь управление.

Люди занимают поверхности. Движение идёт снаружи, потому что меня ещё не пустили в кабину. Тяги проходят. Нейтраль возвращается. У хвоста находят песок в узкой выемке возле наружного шарнира. Не объявляют заклиниванием. Очищают кистью, двигают снова, сравнивают усилие.

— После очистки свободно, — докладывает человек.

— Запиши, что песок был после налёта, — говорит Руденко. — Если завтра найдём снова, будем искать, откуда его тянет. Сейчас не прячем под словом «свободно».

Начальник вооружения идёт к подвеске только после внешнего осмотра подхода. Никто не становится под грузом. Сначала смотрят положение предохранений. Потом замки через доступные точки. Бомбы не перевешивают и не двигают.

— Состав прежний, — говорит он. — Положение прежнее. Предохранения на местах. Следов смещения нет. После посадки экипажа снимем только то, что положено финальной командой. Налёт не создаёт второй подвески и второго расчёта.

Пантелеев проверяет корпус своей ёмкости, потом горловины самолёта. Под крылом сухо. Наземный запас не пострадал. Ночной уровень не пересчитывают от испуга.

— Горючее в принятой норме, — докладывает он. — Доступы сухие. К заправке не возвращаюсь.

Кислородный техник проходит баллоны, линии и крепления после воздушной волны. Давление сохраняется. Маски лежат на назначенных местах. Он не надевает их на людей сейчас. Только принимает систему к последней посадке.

Плешаков оставляет моторы напоследок. Обходит оба капота. У правого двигателя задерживается возле ремонтного соединения дольше. Просит открыть доступ после того, как площадка освобождена. Пыль вокруг сухая, метка на месте.

— Внешний осмотр после налёта принят, — говорит он. — Соединение сухое. Перед запуском повторю рукой и светом. После прогрева — ещё раз. Сейчас капот закрыть.

Каждый закрывает свою часть новой подписью. Руденко — планер и управление после налёта. Начальник вооружения — подвеску. Пантелеев — горючее. Кислородный техник — систему. Плешаков — допуск двигателей к окончательному пуску.

Глава 3

Лида смотрит на подписи и зовёт экипаж.

Тимка проходит зрение первым. Дальняя строка, ближняя, перевод на верхнюю установку, короткая группа на радиостанции. Двоение появляется один раз на резком повороте головы.

— Голову так не бросаешь, — говорит Лида.

— Установкой веду цель.

— Если двоение не проходит после одного моргания?

— Называю командиру. Сектор принимает решение по факту, не по моему молчанию.

— Ночной допуск даю с этим ограничением. После посадки осмотр сразу.

Федя входит в нижнее место с помощником, показывает открытие люка, доступ к оружию и лодке. Правое плечо не уходит назад. Выходит с помощью, не цепляясь повязкой.

— Боль?

— Та же. Локоть меньше.

— Ночной допуск даю. Вход и выход только с помощником. Правый сектор не расширяешь. После посадки ко мне.

Литвинов работает правой рукой по новой временной сетке. Лида заставляет его не просто поставить три цифры, а переложить карту, достать маску, вернуть карандаш и застегнуть планшет. Левая остаётся в петле.

— Способен работать весь круг правой, — говорит она. — Ночной допуск даю. Левой не помогаешь даже на развороте карты. После посадки осмотр.

— А если карта упрётся?

— Попросишь Тимку или командира. Самолюбие в массу не считали.

Я остаюсь последним. Лида сначала проверяет ход без сапога, потом затягивает его так, как будет на старте. Мы идём к стремянке. Лавров справа. Вхожу в кабину тем же порядком, что до тревоги. Боль тупая, граница не хуже первой проверки.

В кресле я ставлю ногу на педаль. Руденко уже расставил людей снаружи. Малый ход вправо. Возврат. Влево. Тормоз каждой стороны отдельно. Большой сапог всё ещё съедает начало, но теперь я знаю величину слабого места и не ищу педаль коленом.

— До белой доски отказ или требование полной педали? — спрашивает Лида с края кабины.

— Прекращаю взлёт.

— После доски?

— Решение по фактическому отрыву и оставшейся земле. Раздвоенная сосна подтверждает сужение. Не заменяет доску.

— На рулении?

— Малые ходы. Без рывка. Если нога даёт резкую боль или не возвращает педаль, останавливаюсь.

— Посадка?

— Перед выпуском и заходом проверяю функцию. Если не держит, докладываю и строю заход с учётом ограничения, не скрываю.

Лида кладёт ладонь на колено. Я веду педаль до рабочей границы, возвращаю. Дрожь меньше, чем после первой проверки.

— Официальный ночной допуск даю, — говорит она. — Самостоятельно до кабины и после посадки не ходишь. Руление малым ходом. Взлёт прекращаешь по названному условию. Ногу не заставляешь изображать полный диапазон. После возвращения осмотр немедленно.

— Принимаю.

— Это уже не ограниченный вход. Это полётный допуск с условиями. Не перепутай и не расширяй.

— Не перепутаю.

Она спускается. Теперь последний человеческий ворот закрыт не надеждой, а проверенной функцией.

Гордеев принимает новую временную сетку Литвинова у белой доски. Штурман показывает маршрут, свежий ветер и часовой сдвиг.

— Старт на один час раньше, — говорит Гордеев. — Причина — налёт и подозрение на проверку готовности. Маршрут, цели, нагрузка, горючее прежние.

— Сетка пересчитана, — отвечает Литвинов. — Свет по первым точкам обновлён. Решение у Штеттина остаётся на месте маршрута. Остаток по новой сводке в принятой границе.

— Командир?

Я смотрю вдоль флажков. Белая доска видна. Дуга правого ряда у свежего участка различима. Раздвоенная сосна стоит дальше, тёмная на вечернем небе.

— Коридор принимаю к рулению и пробному проходу до исполнительного. Перед разбегом проверю доску из кабины ещё раз.

Старшина полосы не отдаёт землю одним словом.

— Пятнадцать мест учтены. Три вне коридора ограждены. Два приняты для проезда, но выведены за флажки. Остальные закрыты слоями, утрамбованы, прошли нагруженную телегу и валик. Рабочий коридор обозначен. Мягкие места справа у дуги обойдены. До утра флажки не двигать.

— Ясно, — говорит Гордеев. — Полоса принята по обозначенному коридору.

Темнота приходит не сразу. Сначала исчезает цвет земли. Потом флажки становятся серыми. Только белая доска ещё держит свет. Люди зажигают прикрытые огни по команде, проверяют их с земли и сразу гасят до руления. Мы знаем, где они будут, но не выдаём поле раньше времени.

У «Тринадцатого» начинается последний круг. Не ещё одна полная подготовка, а проверка того, что могло измениться после налёта и восстановления.

Руденко снимает ограждение. Поднимает отвёртку из песка только теперь, показывает всем.

— Лежала на земле с тревоги. В самолёт не попадала. Убираю в ящик.

Он проходит внешнее управление, закрытия, люки и восстановленную обшивку. Каждый человек у поверхности отвечает. Никакой пыли в шарнирах. Никакого свободного брезента. Подходы очищены.

Начальник вооружения снимает предохранения только в назначенной последовательности. Каждый снятый предмет уходит в отдельный короб и считается вслух. Под подвеской по-прежнему никто не стоит.

— Состав окончательно принят, — говорит он. — Замки и страховки без изменения. Предохранения сняты по команде. Экипажу не касаться подвески до сброса или возвращения.

Кислородный техник соединяет линии на людях. Маски доступны. Давление принято. Радиотехник даёт последнюю короткую проверку рабочей волны, запасной и переговорного устройства. Тимка принимает группу без ошибки.

— Двоение? — спрашиваю я.

— Нет. Слышу четверых. Вижу один указатель.

Федя отвечает снизу.

— Нижнее место готово. Лодка и свободный конец доступны. Правое плечо в своём секторе.

Литвинов закрепляет сухую карту. Новая сетка времени лежит справа. Мокрая тетрадь остаётся закрытой у санитаров.

— Маршрут готов, — говорит он. — Берлин основной. Штеттин запасной. Свежий ветер внесён. Время сдвинуто на час раньше. Горючее и нагрузка прежние.

Пантелеев делает один наружный круг горловин. Сухо. Никакого шланга рядом уже нет.

— Ночная норма в баках. Наземный учёт закрыт. К самолёту не возвращаюсь.

Плешаков остаётся у правого двигателя. Открывает последний доступ. Свет идёт на ремонтное соединение. Сухо. Метка на месте. Он закрывает, проверяет крепёж и отводит людей от винтов.

— Теперь моторы, — говорит он.

Я сижу в кабине. Ремни затянуты. Правая нога устроена на педали. Белая доска ещё не видна из стоянки, только тёмная линия флажков дальше. Под крылом люди заканчивают отход.

— Площадка свободна, — докладывает Руденко.

— Огнетушители на местах, — отвечает человек сбоку.

— Левый запускаем, — говорит Плешаков.

Я прохожу предпусковую карту без сокращений. Топливные краны. Шаг. Тормоза. Приборы. Команды слышат снаружи. Стартер берёт левый М-88. Винт медленно проворачивается, быстрее. Первый цилиндр отвечает, второй подхватывает, мотор кашляет густым дымом и собирается в ровный грохот.

Вибрация проходит через кресло и правое колено. Боль не меняется. Я удерживаю педаль малым усилием, проверяю приборы.

— Левый работает, — докладываю.

Плешаков слушает снаружи. Не машет сразу. Держит ладонь поднятой, пока звук не становится ровным и масло не приходит в принятую границу.

— Левый принимаю на прогрев, — говорит он.

Правый запускается вторым. На первых оборотах я слышу в нём каждую прежнюю тревогу. Ремонтное соединение существует для моего уха отдельным звуком, хотя металл не обязан звучать иначе. Плешаков стоит у безопасной точки и смотрит не на меня, а на приборы земли и доступ.

Правый подхватывает. Два М-88 складываются в общий грохот. Воздух за винтами прижимает траву. Поднятая после налёта пыль пытается войти в глаза людям, но площадку заранее полили там, где можно.

— Давление есть, — говорю я. — Температуры растут вместе. Правый ровный.

Плешаков делает финальный наружный осмотр на прогреве. К ремонтному соединению не лезет рукой под работающим мотором. Смотрит с принятого места, получает доклад наблюдателя, проверяет отсутствие свежего следа доступным способом.

— Правый сухой. Левый сухой. Обшивка после вибрации держит, — докладывает Руденко со своей стороны.

Мы выводим двигатели на проверочные режимы по очереди. Не одновременно, чтобы услышать каждый. Левый отвечает. Приборы держат. Возврат. Правый. Я слушаю короткий участок, о котором говорил Плешакову после дневного вылета. Никакого провала. Никакого подаренного себе успокоения, только стрелки и звук.

— Правый режим выдержал, — говорю я.

Плешаков поднимается на видимую точку сбоку и показывает закрытый кулак. Последнее земное слово ещё не сказано. Сначала оба мотора возвращаются на малый режим. Он проходит взглядом людей, площадку, капоты.

— Оба М-88 к выруливанию приняты, — говорит он в переговорную трубу. — Правое соединение сухое после дневного полёта, охлаждения, налёта и прогрева. Левый без замечаний. Это моё последнее техническое слово до возвращения.

— Принял, — отвечаю я.

— Теперь не испорть.

Он отходит. Руденко снимает колодки по команде и показывает их обеими руками. Люди уходят за крыло. Остаётся только сигнальщик впереди.

— Экипаж, готовность, — говорю я.

— Штурман готов.

— Радист готов. Слышу.

— Нижний готов. Держи волну.

— Командир готов.

Тормоза отпускаю малым движением. «Тринадцатый» трогается. Сначала кажется, что земля держит колёса, потом тяжёлый самолёт медленно идёт за сигнальщиком. Правая нога выбирает слабину большого сапога. Малый ход педали. Тормоз. Возврат. Всё отвечает в названной границе.

Прикрытые огни полосы зажигаются впереди. Флажки возникают двумя рядами. На правой стороне видна дуга, обходящая мягкий участок. Сигнальщик ведёт нас туда, не срезая через свежую землю.

Первый стык старого и нового грунта проходит под колесом глухим толчком. Самолёт качает. Я не ловлю его резкой педалью. Даю малый ход, выравниваю. Нога держит.

— Первый ремонт прошли, — говорит Литвинов.

— Вижу.

Второй участок мягче на звук, но колесо не вязнет. Справа остаётся ограждённая воронка. Её тёмная глубина на мгновение попадает в боковое зрение и уходит за крыло.

У исполнительного старшина полосы стоит с фонарём, прикрытым ладонью. Показывает остановку. Я торможу ровно, не дёргая правой ногой. «Тринадцатый» замирает перед разворотом на рабочий коридор.

Лида с земли уже не может проверить колено. Теперь это моя обязанность и моя честность. Я отпускаю напряжение, снова выбираю слабину педали, даю малый ход вправо и возвращаю.

— Нога? — спрашивает Литвинов.

— Рабочая граница прежняя. Резкой боли нет.

— Белая доска?

Сигнальщик открывает прикрытый огонь у края. Белая доска появляется впереди слева. Дальше темнеет раздвоенная сосна. Два ориентира стоят отдельно, как договорились.

— Доску вижу. Сосну вижу. Доска раньше сужения.

— Длина коридора совпадает, — говорит Литвинов. — Ветер по последней сводке.

Мы разворачиваемся на полосу. Правый ряд флажков делает малую дугу. Я веду самолёт по ней медленно. Нос выходит на рабочую ось. Останавливаюсь.

Два М-88 гремят впереди. За спиной лежат пятнадцать мест, которые люди вырыли из войны обратно в землю. Под крыльями висят бомбы, подвешенные один раз по одному расчёту. В баках ночная норма, собранная из дневного остатка и точной добавки с уменьшенного склада. В кислородных линиях ждёт высота. В каждом из нас боль получила имя и границу.

— Последняя готовность, — говорю я.

— Маршрут готов. Время новое. Берлин.

— Связь готова. Один указатель.

— Нижний готов. Лодка со мной.

Я поднимаю обороты. Самолёт упирается в тормоза. Приборы идут в рабочие границы. Левый. Правый. Оба вместе. Ни один звук не требует остановки.

Белая доска стоит впереди. До неё отказ мотора, резкая боль или требование полной педали означают прекращение. После неё решение изменится. Я повторяю это не как страх, а как действие, уже положенное в тело.

— Взлетаем, — говорю я.

Отпускаю тормоза.

«Тринадцатый» начинает разбег. Первые метры тяжёлые. Земля стучит в стойки, моторы тянут шумом и телом. Я держу нос по флажкам малыми движениями. Большой сапог запаздывает на долю, но нога знает эту долю и выбирает её заранее.