Командир бомбардировщика - 3

Глава 5

— Первый берег по времени и сносу, — говорит он. — Теперь доверот четыре градуса вправо. Не сразу. Дай группе увидеть начало.

Я показываю крен, едва заметный в темноте. Тимка следит за левыми, Федя — за правой. Мы начинаем поворот не как один самолёт, а как ряд людей, каждый из которых узнаёт движение по чужому крылу.

— Левая ближняя повторила, — говорит Тимка.

— Правая запаздывает.

Я задерживаю увеличение крена. Правая точка наконец двигается вместе с нами.

— Приняла, — говорит Федя.

Только тогда довожу до нужного курса. Правый мотор остаётся в границе. Минуты, потерянные на наборе, возвращаются не одним нажимом, а тем, что самолёт после выхода на эшелон перестаёт толкать воздух брюхом.

Литвинов просит проверить кислород до того, как высота заставит нас торопиться.

— Пока дышим сами, — говорит он. — На следующей отметке открываем по людям. Не одновременно вслепую.

Я достаю маску с нового места. Ремень проходит к затылку, шланг не цепляется за рычаг. Открываю подачу и делаю три спокойных вдоха. Резина пахнет складом. Воздух сухой, непривычно холодный.

— Командир, кислород идёт. Доступ свободный.

— Штурман открываю, — говорит Литвинов. — Правой рукой. Давление есть. Карта не перекрыта.

Тимка отвечает не сразу.

— Радист?

В переговорном устройстве слышно, как он дышит слишком часто.

— Подача есть. Маска тянет слева.

— Как на земле?

— Нет. На земле держала. Сейчас воздух идёт у щеки.

— Не затягивай всю.

— Если не затяну, свистит.

— Тимка, закрой левый глаз. Найди пряжку правой рукой. Скажи, что видишь.

— Пряжку вижу одну. Ремень выше прокладки. Прокладка съехала вниз.

Самолёт входит в слабую облачную полосу. На стекле появляется белёсая влага. Я не могу повернуться к Тимке и не должен. Его лицо сейчас принадлежит его пальцам и нашим коротким командам.

— Не тяни ремень через ушиб, — говорит Литвинов. — Ослабь правую на одно отверстие, левой рукой верни прокладку вверх, потом подтяни правую.

— Левой держу маску.

— Тогда подбородком прижми низ. Правой ослабь. Прокладку сдвинь пальцем той же руки.

— Не достаю.

Федя включается снизу:

— Тимка, у тебя хвост прокладки должен торчать к уху. Не лезь под ремень. Возьми хвост и вытяни вверх. Я на земле видел, как техник ставил.

— Хвост нашёл.

Его дыхание пропадает на два удара сердца. Я удерживаю курс, не добавляя высоту. За нами группа тоже должна пройти облачную полосу. Любое изменение сейчас передастся назад без объяснения.

— Вытянул. Пряжку закрыл. Проверяю.

Тимка делает вдох. Второй. Третий.

— У щеки не свистит. Манометр один. Дальний огонь... один. На переводе не двоится.

— Десять переводов, как с Лидой.

Он считает вслух. На шестом делает паузу.

— Что?

— Облачная вода на стекле. Не глаз. Восьмой. Девятый. Десятый. Маска держит.

— Федя, твоя.

— Подача есть. Левой надел. Правое плечо не увёл. Нижний сектор вижу через два стекла, оба настоящие.

— Литвинов, карта после маски.

Он переводит взгляд вниз.

— Шланг лёг поверх правого края. Пока карту не тянет. Если поверну голову влево, зацепит нижний зажим.

— Можешь переложить одной правой?

— Могу снять маску или отпустить карандаш. Одновременно оба предмета не удержу.

— Карандаш под зажим. Маску не снимай.

Он заводит карандаш под металлическую лапку, проверяет, что тот не катится. Затем правой рукой берётся за шланг у груди. Просто перекинуть его поверх карты нельзя: на следующем повороте петля уйдёт к прицелу. Нужно провести под ремнём планшета, не пережав подачу.

— Держу маску лицом, — говорит он. — Освобождаю шланг у плеча.

Слышно, как резина скребёт по ткани. Литвинов тянет, но петля не идёт.

— Где держит?

— Под правым локтем. Я прижал её к борту, когда ставил карту.

Он не может поднять локоть, не отпустив планшет. Левая рука остаётся в петле.

— Тимка, видишь его верхний край?

— Вижу шланг у локтя. Он уходит вниз под край планшета. Достать не могу, ремни не дадут.

— И не тянись, — говорит Литвинов. — Командир, держи ровно десять секунд. Я освобожу сам.

Мы идём устойчивым участком. Я закрепляю руки на штурвале так, чтобы не потребовалось перехватывать, и называю начало.

— Держу. Пошёл отсчёт.

Литвинов подводит правое колено под нижний край планшета. Приподнимает его ровно настолько, чтобы доска прижалась верхом к груди. Карта остаётся между зажимами.

— Планшет держу коленом. Карандаш под зажимом. Маску не трогаю.

Он медленно поднимает правый локоть. Петля шланга освобождается, но вместе с ней наружу идёт край карты.

— Лист поднялся, — говорит Тимка.

Литвинов прижимает его предплечьем, не опуская локоть обратно на шланг.

— Вижу. Сначала слабина к лицу.

Правой рукой он подаёт шланг вверх. Маска держится ремнями, но край у щеки начинает свистеть.

— Воздух у щеки, — говорит он. — Подача есть. Держу лицо неподвижно.

Он перехватывает петлю ближе к груди и проводит вниз снаружи ремня планшета. Первый раз шланг ложится на край карты.

— Не принят. Перекроет строку.

Возвращает петлю, снова подаёт слабину. Правое колено начинает дрожать под доской.

— Пять секунд прошло, — говорю я.

— Хватает. Второй проход под ремень.

Он находит пальцем пространство между ремнём и бортом, продевает шланг туда и вытягивает с другой стороны. Потом опускает локоть уже поверх свободного ремня, не на резину.

— Планшет возвращаю с колена. Карта?

— Верхний край лежит, — говорит Тимка. — Зажим на месте.

Литвинов делает вдох. Второй. Поворачивает голову влево и вправо.

— Подача не пережата. Маска не тянет. Шланг идёт под ремнём и не пересекает карту. Карандаш возвращаю в правую руку.

— Десять секунд закончились. Курс не ушёл.

Одна кислородная линия перестаёт быть мелочью до того, как поворот натянул бы её на лицо штурмана. Цена — десять секунд без карандаша, дрожащее колено под планшетом и две попытки провести шланг, не потеряв карту.

— Федя, свой шланг по плечу.

Он ощупывает линию левой рукой.

— Идёт сверху вдоль правого ремня. На переднем секторе свободен. Если поверну установку назад, натянется через повязку.

— Проверь сейчас без полного движения.

Федя ведёт установку на половину кормовой дуги. Шланг натягивается и начинает тянуть маску вниз.

— Есть. До рабочего кормового положения не дойдёт.

— Возвращай. Перекладывать тем же способом?

— Нет. Мне достаточно вывести его снаружи правого ремня. Сделаю левой, не вставая. Тимка, корму сверху на два вдоха.

— Взял.

Федя отводит установку в нейтраль, вытягивает шланг из-под края повязки и укладывает ближе к груди. Проверяет маску тремя вдохами, затем снова ведёт кормовую дугу.

— Теперь доходит. Маску не тянет. Плечо в прежней границе.

— Корму отдаю, — говорит Тимка.

— Забрал.

Никто не смеётся громко. Но напряжение выходит из голосов. Четыре маски работают не только на лицах: их линии проходят там, где не крадут карту, установку и больную руку. Высота перестаёт быть обещанием техника на земле и становится проверенным устройством внутри живого экипажа.

Проверка ещё не заканчивается. На земле кислород шёл в неподвижных кабинах; здесь каждый поворот головы меняет натяжение ремня, каждый доворот корпуса тянет шланг к другому краю. Нужно провести людей через полный рабочий круг, пока воздух снаружи позволяет держать самолёт ровно.

— Тимка, верхняя дуга в маске от левого борта до правого и обратно. Не быстрее, чем видишь одним изображением.

Он начинает с левой стороны. Верхняя установка идёт медленно. На середине Тимка останавливается.

— Ремень у ушибленной скулы держит. При повороте вправо шланг тянет снизу, но край маски не открывается.

— Дыши три раза в крайнем положении.

В наушниках слышны его вдохи. Ни свиста, ни частого захлёбывания.

— Три. Подача есть. Возвращаю через верх.

На обратном движении облачный свет проходит по стеклу, и дальняя точка на мгновение раздваивается.

— Два изображения на влажном краю, — говорит он. — Закрываю левый глаз. Правым точка одна. Сдвигаю голову на чистую полосу... обоими снова одна. Маска положения не изменила.

— Исправленная прокладка?

— Верхний край под ремнём, хвост у уха, пряжка закрыта. После полной дуги держит.

— Так и запомни для готовности перед курсом: не просто подача, а исправленная маска после рабочей дуги.

— Запомнил.

— Федя, твой полный ход.

Нижняя установка идёт к переднему сектору, затем влево. Федя не может повторить правую дугу симметрично: плечо заканчивает движение раньше. Он разворачивает раму левой рукой, корпус переносит ногами.

— Передний чист. Левый доступен. На правом шланг теперь проходит снаружи ремня и не касается повязки. До кормы дохожу корпусом... дошёл. Маска не потянулась.

— Дыхание?

— Ровное. Но правое плечо после полного прохода жёстче. Второй раз без предмета не делаю.

— И не надо. Рабочий сектор подтверждён один раз.

Литвинов проверяет не только шланг, но и возможность работать прицелом позже. Он наклоняется к нижнему окну, возвращается к карте, тянется правой рукой к месту прицела. На каждом движении называет, где проходит кислородная линия.

— Нижний обзор: свободно. Карта: шланг под ремнём, строки не закрывает. До прицела дотягиваюсь, край маски не отходит. Правую перчатку снимать пока не требуется. Левая кисть остаётся в петле.

— При возврате к карте?

— Шланг даёт слабину сам. Не приходится поправлять.

Моя маска тоже проходит рабочий круг. Я смотрю через левую стойку, затем к правому мотору, вниз на рычаги, снова на приборы. Резина остаётся у лица, шланг не входит между рукой и сектором газа.

— Пилотское место: полный приборный круг в маске выполнен. При повороте к правому мотору шланг свободен. Педали и триммер доступны.

— Все четыре места подтвердили кислород в движении, — говорит Литвинов. — Теперь можно продолжать набор без новой остановки.

Я выбираю прежний угол. Высота начинает расти. Холод приходит не сразу: сначала подсветка приборов кажется ярче, потом металл сектора газа перестаёт отдавать тепло ладони. На краях стекла проступает тонкая белая кайма.

— Иней по левому краю фонаря, — говорю я. — Центральная полоса чистая. Обдув открыт на прежнем положении.

— У меня нижнее стекло чистое в середине, — отвечает Литвинов. — По краю белеет.

— Верхнее справа начинает матоветь, — говорит Тимка. — Рабочую дугу веду через левую чистую часть, голову не бросаю.

— Нижнее у меня сухое, — Федя смотрит вперёд. — Холод идёт через металл установки. Перчатка держит.

Внешние машины меняются вместе с высотой. Выхлопы становятся заметнее на тёмном фоне, а сами фюзеляжи исчезают. Тимка ведёт левую ближнюю уже не по контуру, а по двум раздельным дорожкам газа. Федя видит правую машину снизу, где её тёмное крыло закрывает слабый блеск облака.

— Левая ближняя держит, но её выхлоп стал ярче, — говорит Тимка. — Это не сигнал. Положение прежнее.

— Правая поднялась на наш уровень, — отвечает Федя. — Под мотором больше не видна, теперь край крыла появляется сбоку. Сближения нет.

— Не перераспределяйте их по новым признакам, — говорю я. — Сектора прежние.

Правый двигатель снова подходит к температурной границе. Теперь уменьшить угол набора можно без потери кислородной проверки: все места уже работают. Я отдаю штурвал на малую долю, скорость прибавляет.

— Правый плюс половина деления, рост медленный. Угол уменьшаю, режим оставляю.

— Время до эшелона увеличится, — говорит Литвинов. — Сколько?

— По вариометру около минуты. Скажу после остановки температуры.

Стрелка ещё движется. Поток становится плотнее. Через двадцать секунд рост замедляется, через сорок останавливается.

— Температура держит. Возвращать угол не буду сразу. Дай минуту на устойчивость.

— Даю. Время ставлю фактическое.

Левая ближняя машина продолжает набирать быстрее и выходит выше. Тимка видит, как её выхлоп пересекает звёздную пару.

— Слева наша выше на половину корпуса. Если мы останемся положе, она уйдёт из сектора за верхнюю раму.

— Не тянемся. Перенеси угол установки, а не самолёт.

Он поднимает стволы на предохранении, смещает кресло на одно деление и снова проверяет маску в новом положении.

— Ближняя вернулась в обзор. Прокладка держит, шланг не натянулся. Дальняя осталась ниже неё.

Федя в это время теряет правую машину за мотогондолой.

— Правая закрылась нашим крылом после её подъёма. Последнее движение параллельное.

— Не ищи через плечо. Жди, пока выйдет.

— Жду.

Тёмный край появляется через несколько секунд у задней кромки. Федя сравнивает профиль и положение.

— Вышла там, где должна. Высота наша, продольный промежуток сохранился.

— Полный кислородный участок заканчиваем докладами, — говорит Литвинов. — Не самочувствием, а функциями.

— Управление и моторы: правый удержал температуру после уменьшения угла, левый устойчив, курс и высота под контролем, — говорю я.

— Навигация: карта читается, шланг не закрывает строки, время нового набора внесено, левая кисть в петле, — отвечает Литвинов.

— Радио и верх: внутреннюю связь слышу, наружу не передаю, исправленная маска держит после полной дуги, левую пару вижу раздельно, — говорит Тимка.

— Низ: люк и установка доступны, шланг прошёл полный сектор, правая машина повторно найдена после крыла, плечо осталось в прежней границе, — заканчивает Федя.

Только после этого я возвращаю нос на чуть больший угол. Правый мотор не отвечает новым ростом. Высота, кислород и внешнее наблюдение теперь существуют одновременно, а не как четыре земные проверки, которые могли рассыпаться при первом движении.

Облако кончается. Звёзды возвращаются. Вместе с ними группа. Ближняя левая машина отстала, правая поднялась к нашему уровню. Порядок изменился, но расстояния пока безопасны.

— До Штеттинского поворота двадцать две минуты, — говорит Литвинов. — На старой сетке здесь было бы светлее. Теперь ориентиры берём по воде, времени и городскому затемнению. Никаких поисков прежней тени.

Я подтверждаю. Новый час действительно изменил мир. В прежнем расчёте край залива должен был дать слабый серый блеск. Сейчас под нами только сплошная чернота, и каждая попытка увидеть знакомое грозит нарисовать его там, где хочется.

Первые дальние прожекторы не ищут нас. Они режут небо впереди над другим участком, сходятся и расходятся. Свет показывает облака, которых мы иначе не заметили бы. Литвинов использует их как чужую линейку.

— Верх облачности ниже нас на триста, — говорит он. — Между слоями есть разрыв. Штеттинский разворот придётся на его край.

— Значит, там строй растянется.

— Если каждый начнёт обходить сам. Мы показываем один поворот и не меняем его внутри.

За пять минут до точки Тимка сообщает, что левая дальняя машина сближается с ближней. Федя видит правую ниже. Я снижаю скорость на самую малость, чтобы ряд уплотнился до движения, но правый мотор тут же теряет часть обдува и температура снова поднимается.

— Не держать так долго, — говорит Литвинов.

— Вижу. Десять секунд.

Тимка считает положение, не время.

— Левая дальняя вышла из хвоста ближней. Промежуток есть.

— Правая подтянулась, — говорит Федя.

Я возвращаю скорость. Правый мотор принимает обдув. Цена уплотнения — ещё несколько секунд к отставанию, но мы подходим к повороту не растянутой верёвкой.

Штеттин впервые обозначается не городом, а отсутствием темноты. Низкий свет лежит за облаками впереди слева. Он не похож на прожектор и не движется. Литвинов сверяет время.

— Район подходит. Сам поворот через две минуты. Берлин остаётся основной. По моторам?

— Левый устойчив. Правый теплее на половину деления, не растёт. Давление ровное.

— Горючее на решение?

— В расчётной границе, — отвечает он. — Потерянные минуты не съели резерв. По приказу идём дальше.

— Экипаж, Берлин.

— Берлин, — повторяет Тимка.

— Держи волну. Берлин, — говорит Федя.

Штеттинский поворот начинается у края облачного разрыва. Я даю световой знак и кладу самолёт в малый левый крен. Ближняя левая машина отвечает сразу. Дальняя сначала исчезает в серой полосе. Правая начинает поворачивать позже и остаётся снаружи дуги.

— Справа запаздывает! — говорит Федя.

— Слева дальняя пропала, — одновременно отвечает Тимка. — Ближняя режет внутрь!

Я не увеличиваю крен. Если довернуть за ближней, мы сами займём её путь. Если выпрямить ради правой, следующая машина повторит прежнюю команду и пройдёт мимо.

— Литвинов, точка схождения.

Он прижимает карту правым локтем. Левая рука остаётся в петле.

— Сохраняй нынешний крен ещё восемь секунд. Потом уменьши наполовину. Все, кто начал по нашему сигналу, выйдут к внешней стороне нового курса. Не возвращайся к старому.

— Тимка, ближняя?

— Уходит под наше левое крыло. Расстояние уменьшается.

— Федя, правая?

— Идёт снаружи, но уже поворачивает. До нас далеко.

Восемь секунд длиннее любого приказа. Ближняя слева растёт в тёмный силуэт. Я различаю верх крыла, потом только две выхлопные дорожки. На шестой секунде хочется убрать крен.

— Ещё две, — говорит Литвинов.

Я держу.

— Теперь половина.

Самолёт распрямляет дугу. Ближняя машина, ожидавшая нашего дальнейшего поворота, проходит ниже и впереди, не пересекая нос. Правая снаружи получает место для сближения. Из облачной полосы появляется дальняя левая — не там, где Тимка ждал, а выше и дальше, на продолжении прежней дуги.

— Дальняя есть, — говорит он. — Выше нас. Ближняя впереди слева. Между ними проход.

— Новый курс через три градуса, — говорит Литвинов. — Доверни плавно. Не собирай их резким возвращением.

Я выбираю три градуса за два движения. Сначала один, чтобы все увидели новое крыло. Потом остальные. Федина правая машина медленно входит в своё место. Тимкина ближняя сбрасывает лишнее опережение. Дальняя остаётся выше, но перестаёт уходить.

— Строй снова читается, — говорит Тимка. — Не прежний порядок. Но интервалы держатся.

— Справа держится, — подтверждает Федя.

Мы потеряли почти две минуты. Зато никто не полез в чужую траекторию и не заставил меня расходовать ногу на резкий разворот. Литвинов переносит новую отметку на сетку.

— Штеттин пройден, — говорит он. — Отставание две минуты сорок. Возвращать будем по участкам. Берлин не убежит.

Глава 6

— А строй мог, — отвечаю я.

Новый курс ещё не стал общей дорогой. Левая ближняя машина выходит из поворота первой и попадает в полосу более плотного воздуха над облачной кромкой. Её хвост резко поднимается. Крыло качается, выхлопные дорожки ломаются. Следующая слева повторяет движение с задержкой и оказывается ниже её следа.

— Ближнюю бросило вверх, — говорит Тимка. — Дальняя идёт под ней, расстояние по высоте уменьшается.

— Правая снаружи дуги, — добавляет Федя. — Её качает вправо. К нам не идёт.

Литвинов прижимает карту правым предплечьем и смотрит на два разных времени: окончание нашего поворота и момент, когда задние машины должны выйти на новый курс.

— Ближней нужен горизонт, дальней — не подниматься в её след. Показываем удержание высоты первой. Второй знак дальней только после ответа первой, иначе обе примут один приказ.

Тимка даёт последовательность. Свет от ближней приходит сразу, но её крыло продолжает качаться. Второй знак уходит дальше. Дальняя не отвечает.

— Дальняя в выхлопе ближней, могла не увидеть.

— Не повторяй, пока не выйдет из дыма, — говорю я.

Тёмный фюзеляж дальней машины появляется ниже на несколько секунд. Тимка даёт тот же знак, не придумывая новый. Ответ вспыхивает уже у нижнего края облака.

— Приняла. Высоту перестала набирать.

Ближняя машина тем временем выравнивается, но её скорость падает. Она начинает идти назад относительно нашего крыла. Если мы сохраним режим, она окажется у законцовки именно тогда, когда правая снаружи вернётся к строю.

— Федя, правая по продольному.

— Сокращает. До своего места два корпуса, скорость сближения большая.

— Тимка, ближняя.

— Уже у законцовки, идёт назад. Дальняя ниже и позади неё.

Я не могу командовать соседям голосом. Сбрасывать нашу скорость опасно для правого мотора и для дальней машины, которая уже идёт ниже. Ускориться — оставить ближнюю позади ведущей линии. Остаётся освободить пространство не скоростью, а малым смещением внутри собственного безопасного коридора.

— Литвинов, один градус вправо даст место?

Он смотрит на облачную кромку и курс.

— Один даст. Два заведут нас к правой машине. Начни креном, закончи без педали, чтобы знак читался как смещение, не новый поворот.

Я опускаю правое крыло едва заметно. «Тринадцатый» сдвигается наружу. Правая нога лишь гасит рыск, не ведёт весь манёвр. Ближняя слева получает дополнительный промежуток и проходит назад, не приближаясь к крылу.

— Слева чисто на один корпус больше, — говорит Тимка. — Ближняя теперь за законцовкой.

— Правая заметила наш сдвиг, — докладывает Федя. — Перестала идти внутрь, держится наружнее.

— Один градус принят, — говорит Литвинов. — Через двадцать секунд вернём половину, если обе стороны сохранят движение.

За эти двадцать секунд воздух снова меняется. Самолёт входит в след машины впереди, которой мы не видим. Сначала правое крыло получает короткий удар, затем нос уходит вниз. Я ловлю крен штурвалом, оставляю педали почти свободными и не тяну высоту, пока скорость не подтвердит запас.

— Чужой след, — говорю я. — Крыло вернул. Потеря высоты восемь метров.

— Группа впереди прошла здесь меньше минуты назад, — отвечает Литвинов. — Не ищи её курсом. Верни пять метров сейчас, остаток после ровного воздуха.

Я выбираю тангаж. Правый мотор отвечает на возросшее сопротивление небольшой прибавкой температуры. Стрелка остаётся в границе.

— Пять вернул. Правый плюс четверть деления.

— Слева ближняя тоже попала в след, — говорит Тимка. — Её качнуло к нам, но интервал после смещения сохраняется.

— Справа машина опустила крыло наружу, — говорит Федя. — От нас уходит.

Двадцать секунд заканчиваются. Возвращать половину градуса сейчас значит снова приблизить ближнюю, которую ещё качает. Литвинов отменяет собственное условие прежде, чем я спрашиваю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.