Командир бомбардировщика - 3

Часть V. Тринадцатый над Берлином

Полоска воздуха под колёсами расширяется. Удары земли прекращаются не сразу: ещё один толчок приходит через стойки уже по памяти самолёта, потом остаётся только ровная дрожь двух М-88 и тяжесть штурвала, который просит дать машине набрать скорость над самым полем.

— Не тянуть, — говорит Литвинов. — Впереди сосна.

Раздвоенный ствол проходит ниже правого крыла. До верхушек ещё так близко, что в свете прикрытых огней я различаю отдельные ветви. Я держу «Тринадцатого» без набора, пока стрелка скорости не отходит от опасной черты. Правая нога лежит на педали. Большой сапог съедает начало движения, но колено отвечает. Тупая боль остаётся там же, где была на разбеге, и не превращается в новый приказ.

— Колёса? — спрашиваю я.

— От земли чисто, — отвечает Федя снизу. — Левое вижу. Правое Тимка подтвердил. Держи волну, командир, трава уже не наша.

— Убирать.

Механизм берёт стойки с натугой. Сначала меняется шум под брюхом, потом самолёт чуть проседает носом. Левое колесо идёт в нишу быстрее правого. Я не помогаю машине штурвалом, пока люди не назовут, что происходит.

— Левое в замке, — говорит Тимка.

— Правое идёт, — отвечает Федя. — Ещё идёт. Теперь закрылось.

Лампочки подтверждают их слова. Только после этого я позволяю носу подняться на первый расчётный угол. Поле остаётся позади тёмным прямоугольником с одной белой точкой доски. Огонь у исполнительного гаснет прежде, чем мы набираем сто метров. Земля, которую весь полк вытащил из пятнадцати воронок, снова исчезает в общей темноте острова.

Впереди море. Над ним нет ни линии горизонта, ни света, только разная густота черноты. Я убираю руку с рычага шасси и проверяю, что она не дрожит. Правая нога возвращает педаль после малого движения. В колене горячо, но функция прежняя.

— Литвинов, выход на первый участок.

— После отрыва идём прежним набором до берега, затем довернём на расчётный. Новый час уже в сетке. Не гони высоту, пока группа не соберётся.

— Тимка, наружный сектор.

— Сзади чисто. Первый сосед слева ниже нас, второй дальше и выше. Третьего пока не отделяю от земли.

— Федя?

— Справа одна машина. Идёт на нашем хвосте, но далеко. Под брюхом море начинается. Берег ушёл.

Прежде чем поднимать нос дальше, я прохожу первый полный круг приборов после отрыва. Не одной полосой взгляда, а по функциям. Скорость подтверждает, что крыло уже держит. Вариометр показывает набор. Высотомер отходит от земли без скачка. Горизонт стоит ровно. Компас начинает жить после разворота с полосы. Давление масла у обоих моторов поднялось в рабочую область. Температуры пока рядом.

Лампочка правого замка шасси кажется тусклее левой. Я не решаю по яркости, что колесо не дошло: подсветка приборов бьёт в стекло под разным углом.

— Тимка, правое колесо ещё раз наружным признаком.

Он наклоняет верхнюю установку в доступной дуге, не бросая голову.

— Стойки снаружи не вижу. Ниша закрыта тёмной плоскостью. Ничего под крылом не качается.

— Федя, низ.

— Правого колеса нет в потоке. Створка по силуэту лежит. Левое тоже убрано.

Я на секунду прикрываю ладонью общую подсветку. Без блика обе лампочки выглядят одинаково.

— Замки подтверждены лампами и людьми. Подсветку уменьшаю на одно деление.

Свет становится слабее. Теперь стрелки читаются, а отражение моей руки исчезает с фонаря. Цена — мелкие цифры требуют более долгого взгляда, поэтому я не буду искать их все сразу в одном месте.

— Литвинов, высота по твоему прибору.

Он называет.

Моя совпадает в пределах движения стрелки.

— Курс после полосы?

Он называет значение и ожидаемый дрейф до первого доворота.

— Совпадает. Тимка, связь внутри.

— Командира слышу. Штурмана слышу. Федю слышу. Себя не считаю. Рабочая волна стоит, наружу не передаю.

— Федя, нижнее место.

— Люк на замке. Лодка закреплена. Свободный конец доступен. Установка на предохранении, лента полная. Правое плечо в передней границе.

— Литвинов.

— Сухая карта закреплена. Новая временная сетка справа. Карандаш в правой. Левая в петле. Первый доворот после береговой отметки.

Воздух подтверждает земные действия одно за другим. Колёса действительно ушли. Давление действительно пришло. Люди действительно слышат друг друга после грохота взлёта. Карта не сорвалась. Только теперь тяжёлая машина получает право продолжить набор, а не просто надеяться, что подготовка сохранилась сама.

Я даю «Тринадцатому» ещё немного скорости и только затем начинаю набор. В тяжёлой ночной машине любое раннее желание подняться оплачивается температурой. Левый мотор принимает режим ровно. Правый сперва тоже. Через полминуты его стрелка температуры отрывается от левой на одно деление.

Я вижу это раньше, чем успеваю назвать.

— Правый теплее, — говорит Литвинов. — Пока в границе.

— Вижу. Плешаков просил не лечить тревогой то, что держит.

Я не убираю газ резко. Чуть уменьшаю угол набора и отдаю самолёту несколько километров скорости. Воздух начинает проходить через мотор плотнее. Высота прибывает медленнее, зато температура перестаёт ползти.

Глава 4

— Сосед слева набирает круче, — говорит Тимка. — Уходит над нами.

— Пусть. За ним не тянемся.

Над морем чужая машина в строю видна не как самолёт, а как пропажа звёзд. Когда она проходит выше, звёздный рисунок на секунду ломается, потом восстанавливается. Я держу свой угол. Если сейчас полезу за соседним брюхом, правый мотор снова попросит цену, а группа ещё не успела принять общий ход.

Стрелка правого останавливается. Через минуту возвращается на половину деления.

— Температура держит, — докладываю я. — Режим сохраняю.

— По времени отстаём на сорок секунд от новой сетки, — отвечает Литвинов. — Это допустимо. До первой точки вернём скоростью после набора, не мотором сейчас.

Тимка называет третью машину. Она появляется слева сзади, слишком низко, потом медленно поднимается к своему месту. Федя ведёт правую. Ни один из них не говорит «строй собран», пока световые точки не перестают менять взаимное положение.

— Слева две, обе держат, — говорит Тимка. — Ближняя чуть впереди нашего крыла. Дальняя на её хвосте.

— Справа одна, ниже на полкорпуса, — отвечает Федя. — Не приближается.

— Остальных не вижу.

— Не выдумывай остальных, — говорю я. — Держим тех, кого подтвердили.

Слова приходится сразу превратить в порядок работы. Пока взгляд ещё сам тянется к каждой точке вокруг, я распределяю не людей вообще, а куски ночи, которые иначе останутся между ними.

— Тимка, от левой законцовки через верх до хвоста. Ближняя и дальняя слева твои. Световые знаки тоже. Федя, всё под правым мотором, нижняя полусфера и правая машина. Землю называешь, если она появляется. Перед носом и приборы оставляете мне. Литвинов держит курс, время и общую форму группы по вашим словам.

— Верх и левый борт взял, — отвечает Тимка, переставляя установку вместе с корпусом. — Ближнюю сейчас вижу по выхлопу, дальнюю по огню у крыла. Между ними две длины ближней машины.

— Правый низ взял, — говорит Федя. — Машина остаётся ниже. Под ней ничего, кроме воды. Корму беру при каждом полном проходе установки.

Литвинов не повторяет их доклады. Он проводит на свободном краю листа четыре короткие черты, одну справа и две слева, а середину оставляет нам. Теперь всякий новый голос должен двигать свою черту, а не начинать картину сначала.

Первая проверка приходит почти сразу. Левая ближняя машина на несколько секунд исчезает, хотя небо над её местом чисто. Тимка не бросает установку и не объявляет потерю.

— Ближняя заслонена своим выхлопом, — говорит он. — Вижу красный отблеск на дыме, самого профиля нет. Дальняя остаётся за ней.

— Если обе пропадут вместе?

— Назову закрытие одного направления, не две потери.

Тёмная масса появляется снова, когда выхлоп относит вниз. Сначала проступает один край крыла, затем световая точка. Расстояние не изменилось. Тимка переносит установку к корме, проверяет пустую дугу и возвращается к ближней ровно тогда, когда та начинает подниматься.

— Левая выше на четверть корпуса. Скорость сближения малая.

— Литвинов, что ей даст наш следующий набор?

Штурман смотрит на высоту, затем на черту Тимки.

— Если мы сохраним нынешний угол, она выйдет вровень раньше береговой точки. Если добавим, снова спрячется под крылом и придётся угадывать интервал. Набор пока прежний.

— Прежний, — повторяю я и оставляю штурвал там, где он стоит.

Правый мотор напоминает о себе не стрелкой, а едва заметным изменением дрожи на ладони. Я проверяю обороты, давление, температуру. Стрелки не ушли. Просто воздух над морем стал ровнее, и прежняя вибрация теперь слышнее на фоне исчезнувших ударов полосы.

— Правый без приборного изменения. Дрожь стала заметнее из-за ровного воздуха, режим не трогаю.

— Снизу ровно, — подтверждает Федя. — Нового биения по обшивке нет.

Впереди возникает тусклое пятно. Оно движется против нас слишком медленно для самолёта и слишком быстро для звезды. Я вижу его через нижний край фонаря, но не отвожу взгляд от приборов дольше одного удара сердца.

— Федя, под носом свет.

Нижняя установка идёт вперёд до ограничителя. Федя ищет пятно через другое стекло.

— Вижу. Низко над водой, один белый и рядом слабый красный. Это судно или береговой огонь за волной. Относительное движение назад началось.

— В наш курс входит?

— Нет. Проходит справа под нами. Высоты не имеет.

— Литвинов, как ориентир годится?

— Нет. Один огонь на воде не даёт места. Пусть Федя только проводит его до хвоста, чтобы не принять потом за правую машину.

Свет проходит ниже правой мотогондолы. На секунду теряется за ней, затем возникает дальше к корме. Одновременно правая машина даёт короткую вспышку выхлопа, и два огня оказываются почти на одной линии.

— Правый борт выше, судно ниже, — говорит Федя раньше, чем они соединяются. — Машина смещается вперёд, нижний свет идёт назад. Не смешиваю.

Он ведёт оба предмета разными движениями: установкой — самолёт, наклоном головы — воду. Когда нижний огонь уходит за хвост, Федя возвращает всю доступную дугу машине.

— Судно позади. Правая снова одна. Высоту набирает, продольный промежуток сокращает.

— Тимка, слева что меняется одновременно?

— Ближняя закончила подъём, теперь идёт вровень. Дальняя осталась ниже неё. Левый край группы сжимается.

Если оставить всё как есть, правая подойдёт к нам, когда левая ближняя окажется у крыла. Пространство вокруг «Тринадцатого» исчезнет сразу с двух сторон. Я не могу раздвинуть группу командой в эфир. Можно только показать собственным движением, какое место мы сохраняем.

— Дам малую прибавку скорости без набора, — говорю я. — Светом — удержание. Тимка, знак слева. Федя, правой следи за скоростью сближения.

Я опускаю нос едва заметно и добавляю обоим моторам одинаковую ступень. Знак уходит в темноту. Ближняя слева отвечает сразу, дальняя — после неё. Правая молчит, но Федя видит, как её огонь перестаёт ползти к мотогондоле.

— Справа сближение остановлено. Она осталась ниже и сзади.

— Слева ближняя отходит на прежний промежуток, — говорит Тимка. — Дальняя не ускорилась.

Скорость прибавляет несколько делений. Правый мотор получает лучший обдув, его температура отступает. Высота на коротком участке остаётся почти постоянной. Когда пространство вокруг снова открывается, я возвращаю прежний угол.

— Геометрия восстановлена. Режим обратно.

— Время ровного участка ставлю, — говорит Литвинов. — До первого поворота потеряли меньше минуты. Это пока не ошибка маршрута, а фактическое построение.

— Так и пиши. Минуту будем знать, а не догонять вслепую.

Над водой проходит первый разорванный слой облачности. Он не закрывает небо целиком: серые полосы лежат поперёк курса, между ними остаются узкие окна. В ближайшем окне левая ближняя видна целиком, в следующем исчезает её хвост. Правая машина входит под серую полосу раньше нас.

— Сейчас начнут пропадать по очереди, — говорит Тимка. — Левую ближнюю держу до кромки. Дальняя уже в сером.

— Не перестраиваемся внутри полос, — отвечает Литвинов. — Курс и высота неизменны. На выходе каждый должен оказаться там, куда шёл до облака.

Первая полоса проходит по фонарю каплями. Звук потока становится глухим. Внешняя точка слева тускнеет, потом гаснет. Я продолжаю по авиагоризонту и компасу. Тимка не ищет самолёт движением головы, а держит установку на последнем угле.

— Ближняя потеряна за влагой. Последнее положение безопасное. Дальней не было раньше.

— Справа моя скрылась до входа, — говорит Федя. — Нижний сектор пустой.

Второе окно открывается неожиданно. Справа внизу появляется тёмный фюзеляж, но он ближе, чем был до облака. Федя не называет его своим сразу.

— Силуэт справа под нами. Профиль двухмоторный. Света нет. Идёт почти нашим курсом, сближение возможно.

— Последняя правая могла выйти туда?

— Могла, если в облаке поднялась. Но положение ближе на корпус.

— Ждём установленный знак. Сами не даём.

Силуэт проходит через светлое окно и снова касается серой кромки. На его борту вспыхивает короткая последовательность: один огонь, пауза, два более коротких. Именно так правая машина отвечала перед взлётом.

— Свет совпал, — говорит Федя. — Профиль совпадает. Но место ещё проверяю.

— Что с относительным движением?

— Сближение прекратилось. Она чуть ниже, идёт параллельно. Теперь признаю своей: профиль, сигнал и движение сошлись.

— Принято. Не тянуть её к старому месту. Новое безопасно до конца облаков.

Слева Тимка получает свою машину позже. Сначала в окне возникает одно крыло, потом выхлоп. Световая последовательность не видна: борт повёрнут к нам тёмной стороной.

— Левая ближняя появилась выше прежнего. Профиль похож, света не вижу. Дальней рядом нет.

— Сколько держит?

— Один полный проход окна. Курс параллельный. На следующем просвете попрошу знак нашим установленным креном, без радио.

Я едва показываю плоскостью намерение, не меняя направления. В следующем разрыве облаков левая машина повторяет движение и даёт свет. Только после этого Тимка говорит:

— Ближняя своя. Дальняя всё ещё не подтверждена.

— Литвинов, карта группы.

— Одна слева, одна справа подтверждены. Дальняя левая отсутствует. Наш курс не менялся, высота в пределах. Если она держала расчёт, выйдет позади первой через два окна.

Первое окно остаётся пустым. Во втором Тимка видит только размытый след выхлопа. Третье шире предыдущих, и там ниже левой ближней появляется ещё один самолёт. Он даёт знак не нам, а машине впереди; та отвечает. Цепочка доходит до нас движением крыла.

— Дальняя восстановлена через ближнюю, — говорит Тимка. — Сначала профиль, потом их взаимный знак. Положение ниже на прежний промежуток. Теперь обе слева подтверждены отдельно.

— Время потери?

Литвинов смотрит на часы.

— Четыре минуты от первой серой полосы до полного восстановления. Курс за это время не менялся. В график добавляю только невозможность плотного взаимного наблюдения, не отклонение.

Слой облаков остаётся позади. Внешние сектора снова становятся широкими, но к старому порядку мы не возвращаемся. Тимка продолжает называть левую пару как два разных борта. Федя ведёт правую отдельно от огней на воде. Я больше не трачу взгляд на то, что они уже превратили в проверенные слова.

— Полный внешний круг, — говорю я. — После него набор продолжаем.

— Левая ближняя: вровень, безопасный интервал, знак принят, — докладывает Тимка, ведя установку дальше. — Левая дальняя: ниже и сзади, связь с ближней светом подтверждена. Верх и хвост чисты.

— Правая: ниже, параллельно, сближения нет, профиль и знак совпали, — отвечает Федя. — Под брюхом вода без новых огней. Нижняя корма чиста.

— Время и курс держатся, — говорит Литвинов. — Видимая часть группы снова имеет форму. Добавить набор можно без нового поворота.

Я поднимаю нос на прежний угол. Теперь чужие машины вокруг существуют для меня не световыми точками, которые требуют взгляда, а точными изменениями в голосах Тимки и Феди. Высота начинает расти, и каждый сохраняет свой сектор, потому что следующий участок уже не обещает ровного моря.

Мы подходим к невидимой береговой черте только по времени и по тому, как меняется воздух. Над водой самолёт идёт ровнее. Ближе к суше под правым крылом появляется первая мягкая волна, потом запах дыма проникает даже через масло и кожу кабины. Внизу ничего не видно, но Литвинов готовит переход на карте.

До берега группа ещё не стала строем в том смысле, в каком это слово любят на земле. Мы видим четыре машины из тех, что должны держаться рядом, но каждая живёт собственной борьбой с тяжёлым набором. Левая ближняя то закрывает звезду крылом, то отдаёт её обратно. Дальняя прячется в выхлопе. Правая ниже нас и потому кажется быстрее: её огни ползут вперёд по нижней черноте.

— Тимка, не общий доклад. Ближняя левая по носу.

— Вровень с нашим крылом, нос впереди на половину корпуса. Высота почти наша.

— Дальняя?

— За ближней и ниже. Когда ближняя закрывает, теряю обе.

— Тогда веди дальнюю по промежутку, не по свету. Если промежуток исчезнет, называй сближение.

— Понял. Сейчас промежуток есть.

— Федя, правая.

— Ниже. Нос под нашим правым мотором, но дальше. Поднимается медленнее. Если мы довернём к берегу сейчас, она окажется внутри.

Литвинов уже положил будущий доворот на карту. Его нельзя отменить из-за одной машины, но можно изменить способ входа.

— До точки ещё минута сорок, — говорит он. — Есть время перестроить не самолёты, а сигнал. Покажи крыло сейчас, сам поворот начни через десять секунд. Правая увидит намерение до траектории.

Я даю короткий световой знак и лишь слегка наклоняю левое крыло, не меняя курса. Ближняя слева отвечает. Дальняя повторяет позже. Правая не отвечает.

— Справа без сигнала, — говорит Федя.

— Может, не видит из-под нас, — отвечает Тимка.

— Второй раз тот же знак, — говорю я. — Не другой.

Повторяю. Правая точка вспыхивает один раз, гаснет, затем возвращается в прежнее место.

— Увидела, — говорит Федя. — Нос начал уходить наружу до поворота.

Теперь я могу начать движение, зная, что машина снизу не полезет к внутренней дуге. Мы выигрываем не пространство, а понимание до того, как крылья окажутся рядом.

Первые два градуса беру креном. Левое крыло опускается, и ближняя машина на секунду исчезает под ним.

— Тимка?

— Ближняя скрыта нашим крылом. Дальнюю вижу выше законцовки. Промежуток был безопасный до пропажи.

— Не ищи ближнюю движением установки под крыло. Жди выхода.

— Жду.

Федина правая точка уходит наружу, как и должна. Её путь становится длиннее. Она начинает отставать.

— Правая сохранит место только если добавит, — говорит Федя.

— Пусть решает свой режим. Мы не режем крен ради неё.

На середине доворота ближняя левая появляется впереди своего прежнего места. Лётчик внутри неё дал чуть больше крена, чем мы. Теперь его хвост смотрит на наш нос.

— Слева ближняя пересекает вперёд, — говорит Тимка. — Расстояние пока держится, но уменьшается.

Я вижу только тёмную кромку крыла. Увеличить крен — идти за ней. Уменьшить — подставить бок дальней. Оставляю прежний и чуть убираю скорость, не меняя высоты.

Правый мотор сразу чувствует меньше воздуха. Температурная стрелка поднимается на четверть деления.

— Десять секунд не больше, — говорит Литвинов.

— Тимка, расстояние.

— Перестало уменьшаться. Ближняя уходит вперёд. Её хвост уже левее носа.

Я возвращаю режим. Обдув приходит к мотору. Температура задерживается, затем остаётся на месте.

— Правая отстала на два корпуса, — говорит Федя. — Но внутри не полезла. Держит наружную дугу.

— После выхода дадим ей время, — отвечаю я.

Курс приходит к заданному. Я распрямляю крылья не сразу, а через малую паузу, чтобы задние увидели конец поворота. Ближняя слева оказывается впереди. Дальняя ниже. Правая далеко сзади. Геометрия некрасивая, зато ни один самолёт не занял чужого воздуха.

— Новый курс, — говорит Литвинов.

— Компас подтверждает.

— Время на точке плюс пятьдесят секунд.

— Записывай фактическое.

Федя следит, как правая машина возвращается. Она не приближается прямо к хвосту. Сначала поднимается до нашего уровня, потом начинает сокращать продольный промежуток. Это два отдельных движения, и потому её намерение читается.

— Правая высоту взяла, — говорит Федя. — Теперь идёт вперёд. До места ещё далеко.

— Скажешь, когда скорость сближения уменьшится. Само место не главное. Важно, чтобы не проскочила.

— Пока идёт быстро... медленнее... остановила. Держится сзади справа.

Левая ближняя, наоборот, отдаёт лишнее опережение. Тимка видит, как огонёк ползёт назад к законцовке.

— Ближняя вернулась. Дальняя всё ещё ниже, но промежуток одинаковый. Теперь три слева читаются.

— Справа одна читается, — говорит Федя.

— Остальных не подтверждаем, — напоминаю я.

Мы проходим ещё одну минуту без изменения. Каждый наблюдатель называет не положение вообще, а его изменение. Только когда три доклада подряд совпадают, я принимаю, что видимая часть группы держит нас.

Тепловая тревога правого мотора возвращается на следующей волне. Стрелка отрывается от левой уже не на четверть, а почти на деление. Одновременно давление остаётся ровным, звук не меняется.

— Правый снова теплее, — говорю я.

— Из-за скорости после сбора? — спрашивает Литвинов.

— Скорость прежняя. Воздух над сушей мягче и теплее. Уменьшу набор, не режим.

Я отдаю самолёту десять метров высоты, которые собирался взять сейчас, и перевожу их в скорость. Стрелка вариометра приближается к нулю. Температура ещё полминуты растёт по инерции.

— Не остановилась, — говорит Литвинов.

— Вижу. Правый режим минус малая ступень. Левый оставляю, чтобы не потерять весь ход.

Рычаг правого идёт назад совсем немного. Самолёт хочет повернуться к ослабленному мотору. Правой педалью надо удержать нос, и больное колено получает постоянную работу.

— Курс уходит влево на один, — говорит Литвинов.

— Возвращаю ногой. Следи за временем.

Педаль выбирает слабину большого сапога. Нос останавливается. Боль становится горячей, но не резкой. Я держу не полный ход, а ровно то усилие, которое заменяет потерянную тягу справа.

— Температура остановилась, — говорю я через полминуты.

— Курс точный. Высота не растёт. Группа?

— Левые держат, — говорит Тимка. — На изменении режима никто не полез.

— Правая чуть приблизилась, — отвечает Федя. — Наш правый звук изменился, она могла принять за команду.

— Светом покажи удержание, — говорю я.

Один установленный знак сообщает соседям, что изменение звука принадлежит машине, а не маршруту. Правая перестаёт сближаться.

Правый мотор остывает медленно. Когда стрелка возвращается на половину деления от левой, я добавляю не весь режим, а половину снятого. Педаль отпускаю настолько же. Курс остаётся.

— Держит, — говорит Литвинов.

— Ещё полминуты.

Температура не растёт. Тогда возвращаю вторую половину. Правое колено освобождается от постоянного давления.

— Полный расчётный режим восстановлен. Правый стабилен. Цена — минута без набора.

— В сетку внесена, — отвечает Литвинов. — Не будем красть её у следующего ориентира.