Командир бомбардировщика - 9

Она пожимает плечами.

— Плохо было, — говорит она. — С утра привезли партию, шестьдесят человек, из них двадцать носилочных. Мы их не ждали, нам сказали про сорок. Перевязочная одна, мест нет. Я до одиннадцати не садилась.

— Кто-нибудь умер?

— Двое, — говорит она. — Один сразу, ещё в коридоре. Второй в девять.

— Ты с ним была?

— Я с ним была, — говорит она и вдруг замолкает.

Я не тороплю.

— Он просил пить, — говорит она через минуту. — А ему нельзя, у него живот. И я ему смачивала губы. И он на меня всё время смотрел и говорил: сестричка, ну хоть глоток. — Она смотрит перед собой. — Я четыре месяца работаю, я уже привыкла, а сегодня почему-то нет.

— Потому что ты знала, что я приеду.

Она поворачивает голову.

— При чём тут ты?

— При том, что когда ждёшь чего-то хорошего, всё плохое становится острее, — говорю я. — Оно перестаёт быть просто работой.

Она долго смотрит на меня.

Потом берёт сумку, которая лежит между нами, и переставляет её на землю.

— Ты стал по-другому разговаривать, — говорит она.

— Знаю.

— Не знаешь, — говорит она. — Ты не можешь знать, ты не помнишь, как было раньше.

— Тут ты права.

— Раньше ты говорил быстро, — говорит Мария. — Всё время шутил. И если я начинала про грустное, ты сразу переводил, потому что не любил. А сейчас сидишь и спрашиваешь, кто умер.

— Это плохо?

Она думает.

— Это странно, — говорит она. — Я не знаю пока, плохо это или нет.

Первые десять минут проходят очень быстро.

Я успеваю рассказать про эшелон, про Плешакова и станок, про Костенко в рубахе не по росту. Она успевает засмеяться два раза, и оба раза коротко, как смеются люди, отвыкшие.

А потом я говорю то, за чем, собственно, и ехал.

— Маруся, я должен сказать одну вещь, и я хочу сказать её при тебе, а не в письме.

— Говори.

— Твоё письмо, то, первое, — говорю я. — Я его впервые прочёл осенью. Без него я бы тебя не нашёл: там был твой адрес и там были курсы. Я по этим двум строчкам тебя и искал. Спасибо.

— Пожалуйста, — говорит она настороженно.

— И второе. — Я смотрю на свои руки. — Я не могу вернуть то, что ты помнишь. Я пробовал. Я честно сидел и пробовал вспомнить, и там ничего нет. Пустое место. И, судя по всему, оно таким и останется.

— Ты это уже писал.

— Писал. Но в письме это выглядит как медицинская справка, а на самом деле это значит вот что. — Я поворачиваюсь к ней. — Ты ждала человека, который тебя помнит. А приехал человек, который тебя не помнит. Ты про прежнего меня знаешь пять лет, а я про тебя нынешнюю — из писем, с декабря. Это очень неравный обмен, Маруся. Ты отдаёшь больше.

— И?

— И я не хочу, чтобы ты за это платила, — говорю я. — Ты молодая, война длинная, тебе...

Вот тут она меня и перебивает.

— Постой, — говорит она. — Постой-ка.

Голос у неё меняется.

— Ты сейчас за меня решаешь?

— Я...

— Ты сидишь и объясняешь мне, что мне достанется слишком мало, — говорит Мария, и у неё краснеют скулы. — Ты уже посчитал, да? Ты посчитал, сколько я отдам и сколько получу, и решил, что мне невыгодно.

— Я не так сказал.

— Ты именно так сказал! — Она поворачивается ко мне всем корпусом. — Знаешь, кого так сортируют? Раненых. Вот этот выживет, этому в первую очередь, а этому не надо, он всё равно не дотянет. Я этим занимаюсь каждый день, Павел. И я тебе точно говорю: это делают за человека только тогда, когда он без сознания.

Я молчу.

— Я в сознании, — говорит она.

— Прости.

— Прощу, если дослушаешь. — Она переводит дыхание. — Я не дура и не девочка с бантиком. Я прекрасно понимаю, что тот Пашка, которого я знала, где-то остался. Я это поняла ещё зимой, с одного из твоих первых ответов.

— Из чего поняла?

— Потому что тогда ты написал про повара, который прячет сахар в ватнике, — говорит Мария. — И про то, что ты ему ничего не сказал, потому что у него дома трое. Пашка бы этого не написал. Пашка бы написал, как он лихо летал.

Она отворачивается.

— Я тебе четыре месяца пишу не потому, что жду, когда ты вспомнишь танцы, — говорит она. — Я пишу, потому что мне интересен тот, кто пишет. И я сегодня с семи утра работала и в половине первого думала: вот сейчас три часа, и я выйду.

Я сижу и понимаю, что я последние минуты делал ровно то, за что сейчас получил: я оберегал её от себя, не спросив.

— Ты будешь дальше писать? — спрашивает она в упор. — Вот это я хочу знать. Не «правильно ли это». Будешь или нет?

— Буду, — говорю я.

— Точно?

— Точно. — Я смотрю ей в лицо. — Маруся, я тебе не могу обещать, что вспомню. И приехать не могу обещать, потому что я собой не распоряжаюсь. Я могу обещать одно: я буду писать и хочу знать тебя нынешнюю. Не ту, с фотографии. Эту, которая с семи утра.

Она молчит секунд десять.

— Хорошо, — говорит она наконец. — Тогда давай так и договоримся. Мы с тобой знакомимся сейчас. Заново. И не клянёмся на всю жизнь, потому что жизнь у нас с тобой пока неделями меряется.

— Согласен.

— И ещё. — Она поднимает палец. — Ты больше за меня ничего не решаешь. Захочу перестать — сама скажу.

— Договорились.

Она наклоняется и достаёт из сумки что-то небольшое.

Это блокнот. Обычный, в чёрной клеёнчатой обложке, ладонь с небольшим, с резинкой по краю.

— Держи.

— Мне?

— Тебе. — Она вкладывает его мне в руку. — Он новый, я его в декабре выменяла и всё думала, на что.

Я верчу его в пальцах и понимаю, что делать с подарками я не умею совершенно.

— Слушай, — говорю я. — А давай наоборот. У меня есть карандаш, хороший, мягкий. Возьми себе. Тебе писать нужнее, у вас там карточки.

И я лезу за тем самым карандашом, который мне принёс Тимка ещё осенью.

Мария смотрит на карандаш, потом на меня, и в глазах у неё появляется что-то опасное.