Одноимение

— Это не человеческий глаз, — сказала она вслух, себе самой, но достаточно громко, чтобы услышали за соседними столами.

Мужчина резко обернулся на голос — и замер на месте.

Он смотрел на неё так, как в этом городе, судя по всему, никто ни на кого не смотрит: снизу вверх в самом буквальном смысле, потому что она была на голову выше него, — и на лице у него боролись сразу два чувства, настороженность и что-то вроде голода, того самого, с каким на равнине смотрят на редкого зверя, случайно забредшего туда, где ему совсем не место.

— Ты не отсюда, — сказал он. Не вопрос — вывод.

— А ты быстро соображаешь для человека, который явно не выспался, — сказала Скёгуль, кивнув на его серое лицо.

Женщина рядом чуть сместилась, вставая между ним и незнакомкой, — не резко, а привычно, как встают между тем, что охраняешь, и тем, что ещё не проверено на опасность.

— Хочешь занять свободный табурет и не отсвечивать, — сказала она, — или продолжишь разглядывать нас, как редкую скотину на торгах?

— Продолжу, — честно сказала Скёгуль. — Скотина у вас тут и правда редкая. Ты первая женщина в этом городе, у которой есть на что смотреть, кроме костей да синяков.

Она смотрела на неё открыто, не как на диковинку — как на еду. Грудь, бёдра, всё это читалось как вызов. Или как приглашение. Скёгуль не была до конца уверена, что из двух, и ей это нравилось.

Крупная женщина не покраснела и не смутилась ни на секунду — она смотрела на Скёгуль тем же прямым, оценивающим взглядом, каким сама Скёгуль привыкла смотреть на других, — и от этой узнаваемой манеры Скёгуль вдруг стало почти весело.

— Спасибо, — сказала женщина ровно. — Меня специально кормят за это, знаешь ли. Как скотину и разводят на убой.

— Значит, у нас с тобой одна профессия, — сказала Скёгуль. — Меня тоже кормят за тело. Разница в том, что моё мне разрешают ещё и использовать по назначению, а не только показывать оценщикам издалека.

Мужчина издал звук, среднее между кашлем и смехом, — судя по тому, как он тут же зажал рот ладонью, звук вырвался у него против собственной воли, — и это почему-то понравилось Скёгуль больше всего остального, сказанного за всё утро.

— Садитесь, — сказала она, кивнув на лавку напротив себя. — У вас у обоих вид людей, которым сперва нужно поесть, а уже потом разговаривать дальше.

Они сели — не сразу; женщина сперва обвела зал взглядом, привычно, по-рабочему, проверяя углы и выходы, и только потом опустилась на лавку, — а мужчина сел следом, тесно к ней, будто по давней привычке держаться рядом, а не от страха перед незнакомкой.

— Ты действительно снаружи, — сказал он, глядя на неё уже с меньшей настороженностью, но с тем же жадным вниманием в глазах. — Не с верхних ярусов, не богач, играющий в равнину для развлечения. По-настоящему снаружи, с самой земли.