Оковы Хроноса 2

Шаман устало спешился у шатра вождя. Его старая кляча довольно фыркнула и неторопливо побрела к сочной траве, волоча поводья. Часовой у входа молча пропустил шамана — это был единственный орк в клане, кому дозволялось входить к вождю в любой час.

Шаман откинул полог. В лицо ударил спертый, тяжёлый дух: запах погасшего очага, жареного мяса и перекисшей степной браги. Вождь распластался на волчьих шкурах, а две его молодые жены обвивали его с боков, точно лианы — иссохшее дерево. Тарган бесцеремонно растолкал вождя клана, повелительным жестом указал проснувшимся женщинам на выход и мрачно бросил:

— Есть важный разговор, Гррох. Одевайся, времени мало.

Старый шаман хорошо помнил слова могучего колдуна-хумана: у них оставалась всего одна ночь и один день, чтобы покинуть земли его баронства.

— Есть важный разговор. Одевайся, времени мало.

— Что так рано, старый? Спать не даёшь с молодыми жёнами? Какая срочность? И вообще, почему ты не в городе, а здесь, в стойбище?

— Здесь не только я, вождь. Здесь все, кто был со мной там. Мы почти завоевали город. Почти взяли его в свои руки Но духи предков прогневались на нас.

Гррох — резко со шкур, на ногах в один миг. Взгляд — острый как нож.

— Говори.

Шаман помолчал, прикрыл глаза.

— Начну с того, вождь Мы потеряли твоего старшего сына.

Вождь замер.

— В бою? — спросил он глухо.

— Не в бою, — ответил шаман. И голос его зазвучал как струна, которую перетирают о камень. — Мы потеряли его как воина. Потеряли наследника той силой, что страшнее стрелы и острее копья.

— Говори яснее, — прорычал вождь. Доспех на плечах вздыбился.

— Город уже был наш — сказал шаман. — но появился младший сын барона Хелдера. Он оказался могущественным колдуном.

Я попытался его подчинить себе, но сам оказался парализованным и беспомощным словно полено. Барон наглядно показал, что ожидает меня и всех нас в случае неповиновения, поверь тебе лучше не знать то, что я увидел.

А твой сын он бросился на молодого барона. И сын твой не умер. Он стал менестрелем, Гррох. Он теперь сочиняет баллады и стихи, а на голове у него не шлем, а венок из степных цветов, и он уже не помнит, что был воином.

— Что ты несешь! — гневно закричал вождь — мухоморов своих наелся?

— Это не всё, — продолжил шаман, не давая вождю выдохнуть. — У нас день. Мы должны покинуть его баронство. И это не шутки. Я видел его в деле. Если мы останемся — каждый, кто держал меч, получит грабли или мотыгу. Каждый, кто пил кровь врага, будет поить овец. Барон рассыплет наш клан по полям — как хозяйка сыплет семечки курам. И мы примемся пахать, вождь. Вместо того чтобы брать дань с городов, сами станем кланяться овцам.

Вождь сжал рукоять ножа так, что она захрустела.

— Лучше смерть — сказал он негромко.

— Смерть он нам тоже даст, — кивнул шаман. — Но сначала — земледелие. Или разведение овец. Выбирай, вождь. Или мы воюем в других землях или здесь будем возделывать земли и пасти скот, как простые хуманы для барона — колдуна?

Владыка Орды, могучий Гррох — рявкнул так, что вздрогнули стяги на шестах:

— Старшего сына ко мне! Живо!

Один из охраны, низколобый здоровяк с медной серьгой в носу, пулей вылетел из шатра, взметая сухую степную траву. Вождь тяжело рухнул на волчьи шкуры — медвежьи для него были слишком мягки — схватил глиняный кувшин с ледяной родниковой водой, одним глотком осушил до дна, крякнул и замер, прикрыв веки.

Внизу, у шатра со священным реликвиями предков, сначала послышался невнятный гул, потом — возбужденные голоса, потом — странные, доселе не слыханные в становище звуки. Не боевой клич, не плач по погибшим, не горловой песенный речитатив шамана с бубном. Что-то трепетное, тягучее, берущее за душу, словно сама степь запела голосом далекой возлюбленной.

Гррох, чуя неладное, вылетел из шатра одним прыжком. На пороге его нагнал старый шаман и последовал за вождем.

— Что за шум? — рыкнул вождь, и посмотрел на шамана.

То, что они увидели на площади, заставило застыть даже видавших виды воинов. Грозные тысячники, собиравшиеся было с докладами, замерли с открытыми ртами. Сотники, украдкой тянувшие кумыс из бурдюков, поперхнулись.

Старший сын — рослый, без лат и оружия — стоял посреди площади как вкопанный. В могучих, дубленых ручищах, привыкших крушить вражеские щиты, он держал... нечто.

Древний магический инструмент. Предки называли его «Трын-дым». Длинный, лоснящийся от времени гриф из кости лесного великана. Каплевидный корпус из панциря доисторической черепахи. И две тонкие, зачарованные жилы, натянутые вместо струн — сухожилия горного тролля, что издавали звук, способный рассмешить злого духа или заставить плакать каменного истукана.

Старший сын — гроза врагов, будущий владыка Орды — стоял и самозабвенно, счастливо улыбаясь, водил жилистыми пальцами по этим струнам. Сладкая, щемящая мелодия лилась над становищем. На голове у него красовался венок из степных цветов — синих сон-трав, алых жар-цветов и золотых одуванчиков, уже сползший на затылок и придававший грозной физиономии идиотски-блаженное выражение. Менестрель этого не замечал.

Увидев отца, он просиял так, словно разом добыл тысячу скальпов гоблинов.

— Отец! — воскликнул он голосом, в котором не было и намека на воинственный рык. — Тебе нравится? А эту послушай? — И он, не дожидаясь ответа, заиграл другую мелодию — медленную, с переливами, от которой у старых орков наворачивались слезы.

Столько неподдельного, детского, беззащитного счастья было в глазах двухметрового орка, что у Грроха защемило под ребрами. Сердце, бившееся в груди ровно кузнечный молот, вдруг засбоило. Он хотел рявкнуть, обругать, приказать немедленно надеть шлем и наточить топор, но вместо этого лишь крякнул и отвел взгляд — на миг, только на один короткий миг. Когда же он снова посмотрел на сына, глаза вождя были сухи и тверды, как алмаз.

— А ну всех тысячников и сотников — сюда! — громыхнул Гррох так, что у ближнего шатра лопнула завязка. — Через два часа снимаемся! Покидаем это проклятое место! Всем кланом уходим к Черным Горам. А ты, — он ткнул пальцем в шамана, — смотри, чтоб этот... дрын-дым... он не потерял, слышишь и определи его в хвостовой фургон, чтобы не отвлекал народ от сборов.

Шаман, покосившись на счастливого старшего сына, который уже начал приплясывать под собственную музыку, многозначительно засопел.

— Давно пора, Вождь, — согласился он. — От этой музыки даже зубы мудрости начинают ныть. А главное — кто ж после этого воевать пойдет? Где воинский дух? Где ярость? Орки должны рычать, а не... это... — он поискал слово, поморщился, как от зубной боли, и выплюнул: — Музицировать.

Вождь кивнул, тяжко крутанулся на каблуках, вминая в сырую землю глубокие, как раны, следы, и зашагал вдоль шатров, поглядывая, как слаженно работал его народ, разбирая лагерь. Вдали всё ещё лилась та проклятая мелодия. Трынь-дым. Трынь-дым. И старые орки, утирая скупые слёзы, торопливо сворачивали шатры — подальше, подальше от этого размягчающего душу колдовства.

Из белого гостевого шатра вынырнул лейтенант Андре де Курье. Шевалье, правая рука маркиза Доррина, доверенное лицо и переговорщик с орками — появился так внезапно, будто его выплюнуло утренним ветром.

— С утра грохот! — отрывисто бросил лейтенант, впиваясь взглядом в вождя. — Что за тревога? Почему сворачиваете шатры? У моего господина маркиза к вам ещё поручения, а у вас — гора невыполненных обязательств.

Вождь стоял, вросши пятками в проклятую землю, но взгляд его ушёл в себя.

— Мы уходим, — голос прозвучал глухо, как удар по могильной плите. — Духи предков запретили нам здесь оставаться. Времени почти не осталось. Прощай, лейтенант.

Гррох развернулся и двинул к шатру, не оборачиваясь. Могучая спина его говорила: разговор кончен, отрезано.

Де Курье дёрнулся было вслед, даже рот раскрыл, но в тот же миг вождь, не оборачиваясь, поднял над головой правую руку — тяжёлую, как корень старого дуба. Не повернув головы, бросил через плечо:

— Я всё сказал.

Слово упало, как гильотина на плаху.

Де Курье замер, но всё же шагнул было за ним — настойчивость была его второй натурой.

— Позволь, Вождь, но как же начало было

Вождь замер на миг. Медленно — очень медленно для такого огромного тела — повернул только голову, не разворачивая плеч. Глаза — чёрные, бездонные, как старые колодцы.

— Это моё последнее слово, хуман, — сказал Гррох внятно, с расстановкой, чтобы отпечаталось в мозгу. — Тебе здесь не место. Уезжай.

И ушёл. Резанул полог шатра — и исчез, словно его и не бывало. Только земля под ногами ещё минуту помнила его тяжесть.

А лейтенант остался стоять, прижимая ладонь к рукояти узкого полуторного меча, и чувствовал, как холодок, не имеющий ничего общего с утренней росой, ползёт по спине.

— Проклятые дикари — подумал он — никогда не держат своего слова.

Через час от стойбища осталась лишь вытоптанная земля да чёрные пятна костров. Шатры и легкие боевые палатки из прокопченной кожи рухнули, сплющились, были свернуты туго-туго — так, что хоть под мышку суй, хоть к седлу приторачивай. Веревки из сыромятной кожи затянули узлами, которым позавидовал бы сам морской демон.

Ещё полчаса — и со стороны дальней балки донесся тяжелый топот. Рабы-хуманы, закутанные в грязные мешковины, подпоясанные обрывками пеньковых верёвок, гнали лошадей.

Зато в седлах — орки. Настоящие. В куртках из чешуи гигантской степной ящерицы — каждая чешуйка отливает маслянистой радугой, подбиты они вареным войлоком, так что удар топора не пробьет. Штаны кожаные, в гармошку, до середины икры, ниже — сапоги с загнутыми носами и серебряными бляхами. За поясами — палаши в ножнах из коры железного дерева, секиры на длинных рукоятях торчат из-за спин, как крылья у коршуна, когда тот готовится к броску. Морды — под старыми шрамами, клыки желтые, в налете, иные в седине на скулах — старые волки, битые и стреляные.

Транспорт... Транспорт у них простой: повозки на четырёх колесах, ступицы плохо смазаны, визжат так, что за километры слышно — нарочно. Орки любят, чтобы страх шел впереди войска. Нагружены эти скрипучие гробы поверх бортов: ковры ворсом наружу, мешки с сушеным мясом, деревянные клетки с боевыми псами, кадки с салом, свертки шкур. И поверх всего этого добра, болтая ногами сидят орчанки с детенышами. Орчанки — бабы мощные, грудастые, в безрукавках из медвежьей шкуры мехом внутрь, — если из дому выскочила, то уже одета, даже пуговиц застегивать не надо. Малыши их, копошатся в телегах голозадые, в одних нательных грязных рубашонках, лупят друг друга костями и рычат на прохожих хуманов с явным намерением вцепиться, как только научатся слезать самостоятельно.

Вождь махнул рукой — коротко, как топором рубанул. Колонна качнулась и поползла на восток, в глубь степи, где в серой мгле уже угадывались хребты Черных гор — будто зубы древнего чудовища, проросшие сквозь земную твердь.

Степь дрожала под тяжестью колонны. Орки шли, не сворачивая, и после них оставалась не просто дорога — утрамбованная до каменной тверди полоса, по которой впору колесницы пускать без всякого страха перед ухабами.

Вперед веером выдвинулась конная разведка. Луки через седло, на левой руке — плетеные щитки от стрел, копья торчком к небу, словно солому на вилах несут. Степь лежала ровная, как крышка стола, но дышала звериной хитростью.

Разведчики щупали степь взглядом вынюхивали засады, принюхиваясь к ветру, который пах то полынью, то конским потом, то сладковатой гнильцой с далеких пожарищ. Скрипели седла, позвякивали стремена, но орки молчали. Говорить в степи — врага кликать.

Двигались без прежней резвости — и не потому, что устали. Кому охота нарваться на арбалетный залп с той стороны горизонта, где сам черт ногу сломит? Арбалетный болт тихий, подлый: сначала войдет в тело, а уж потом донесет хлопок тетивы. Степь — она как базарная воровка: ласковая с виду, а рука у нее под плащом с ножом.

Голову колонны держали вождь Гррох и шаман. Вождь был в наборном доспехе из чёрных пластин, скреплённых стальной проволокой — броня ходила ходуном на могучих плечах, как чешуя на драконе. Шаман, напротив, щеголял в рваном плаще из вороньих шкур, и каждая птаха, казалось, до сих пор билась в предсмертных судорогах. Лица у обоих были мрачные, будто всю ночь ждали дурных вестей и дождались.

За ними, колыхаясь как живое чудовище, двигалась конница. По пять в ряд, плечо к плечу, стремена к стременам. Каждый воин — в кованой кирасе, из-под которой виднелась кольчужная юбка до колен. Шлемы с наносниками и длинными наушами, скованными так, чтоб меч скользил, не застревая. За спиной у каждого — небольшой круглый щит, обитый сыромятной кожей, с умбоном посредине. У левого бедра — палаш в деревянных ножнах, у правого — боевой нож вроде короткого меча. На луках седельных сум с запасными тетивами и флягой вонючего конского жира — оружие любить надо, даже если не любишь никого вокруг.

Потом пылил, скрипел, гремел и матерился обоз. Тысячи колёс, тысячи осей, смазанных дёгтем, и всё равно орки орали на возниц. Лязгали запасные копья, бряцали мангалы для походной готовки, скрежетали цепи от волокуш с награбленным барахлом.

В самом конце, где пыль уже не душила, а лениво оседала на травы, катился фургон. Снаружи — ободранный, прокопчённый, с узкими окнами-бойницами, забранными частой решёткой. Колёса обиты железом, дышло украшено черепами.

Внутри же, вопреки ожиданиям, царило убранство истинного ценителя. Пол был устлан медвежьими шкурами — не теми, что на вожде, а выдубленными мягко, без единой заусеницы. В углу — невысокая кровать с ворохом подушек. С потолка свисал медный светильник, весь в языках вечного пламени — горел без копоти, плясал, давая уютный, почти домашний свет.

В дальнем углу, прямо на сундуке восседал огромный орк. Он сжимал в лапищах древний инструмент «Трын-Дым» и довольно улыбаясь во всю пасть, так что клыки белели в дрожащем свете масляной лампы, сочинял новую песню. Голос у него оказался густым, как зимняя похлёбка, и с удивительным тембром Гррум начал петь:

— Степь да степь кругом, путь далёк лежит.

Наш отряд идёт, враг уже бежит.