Заклинатель в погонах 3

— Хорошая, — согласился Виктор. — И борщ у неё хороший.

— И вино.

— И вино.

После обеда, насытившись и слегка захмелев, Виктор и Юля вышли из кафе и обнаружили, что за время их обеда к «копейке» подкатили ещё два торговца — один с ковром, второй с чем-то, завернутым в мешковину, что, по его словам, было «настоящим дагестанским кинжалом, бабушкин, ещё шамильские времена». Виктор отмахнулся, но торговцы, по всей видимости, сговорились, и начали наступать с двух сторон. Тот, что с ковром, оказался родственником того, с кем Виктор сталкивался на заправке, и, судя по акценту, тоже был из Маргилана. Тот, что с кинжалом, был кривоногий, усатый, в папахе, и говорил так быстро, что Виктор не успевал вставить ни слова.

— Девушка, девушка, какой платок, шёлк, настоящий, тётка моя в Маргилане ткала, тебе за бесценок отдам, ты только потрогай!

— Командир, какой кинжал, настоящий, булат, бабушкин, шамильские времена, ты только посмотри, какой узор!

— Ковёр, командир, ковёр, для жены, для матери, для тёщи, всем подойдёт!

Виктор, который уже начал терять терпение, посмотрел на них тем самым взглядом, который в Кубинске называли «мальцевским» и от которого даже блатные в РОВД начинали нервничать. Аш-Шарим, почувствовав настроение, добавил к этому взгляду ещё немного холода — совсем чуть-чуть, чтобы не напугать насмерть, но достаточно, чтобы оба торговца попятились и замолчали.

— Дорогие, — сказал Виктор тихо и вежливо. — Мы едем в отпуск. У нас нет ни жены, ни матери, ни тёщи, которой нужен ковёр. У нас нет коллекции кинжалов. Мы не покупаем платки. Спасибо за внимание. Всего доброго.

Торговцы переглянулись, пробормотали что-то невнятное и почти бегом отступили к своим мотоциклам, на которых приехали. Юля, наблюдавшая за этим из машины, тихо рассмеялась:

— Витя, у тебя талант. Тебе надо было в ОБХСС идти, торговцев ловить.

— Я и ловлю, — усмехнулся Виктор. — Только по-своему.

Они сели в машину и поехали дальше. После Ростова-на-Дону, который они миновали около семи вечера, не заезжая в город, потому что Юля когда-то в нём заблудилась и с тех пор его не любила, дорога пошла на юг, к Батайску, и пейзаж снова переменился. Степь стала ровнее, суше, и в ней появились те самые южные деревья, которых Виктор раньше видел только на картинках, — карагачи, белые акации, дикий виноград, который обвивал придорожные столбы. Солнце, которое уже клонилось к закату, красило степь в красно-золотые тона, и в этом золоте всё выглядело так, как будто кто-то наложил на землю старый фильтр из фотоателье.

Ночевать остановились в придорожной гостинице «Берёзка», одноэтажном здании с облупившейся вывеской на въезде в Батайск. Номер «полулюкс» — две кровати, разделённые тумбочкой, шкаф, который нельзя было открыть, потому что у него не было ручки, и раковина, из которой текла ржавая вода. Соседом по веранде оказался дальнобойщик дядя Коля, огромный мужик в майке-алкоголичке, который гнал фуру из Ростова в Краснодар и который, узнав, что Виктор и Юля едут в Судак, тут же принялся рассказывать им про все придорожные кафе между Батайском и Новороссийском, про все посты ГАИ, про все ямы на трассе и про одну «тёлку в Лабинской, которая делает такой шашлык, что у меня, мужика взрослого, слёзы текут, когда я его ем».

— Ты, командир, на перевале поосторожнее, — наставлял дядя Коля, затягиваясь беломориной. — У меня там в прошлом году фуру чуть в обрыв не унесло. Тормоза скрипели, я аж сиденье грыз. А девушка твоя, она за рулём не ездит?

— Нет, — ответил Виктор. — Я вожу.

— Ну и ладно. Ты, главное, на спусках на передачу переходи, а не на тормозах. А то сгорит тормозуха — хана. И заправляйся на каждой заправке, потому что между Новороссийском и Феодосией заправок почти нет. И ещё, командир, — дядя Коля понизил голос и оглянулся. — Там, на перевале, иногда бывает туман. Не езди в тумане. Лучше заночуй.

— Понял, — кивнул Виктор. — Спасибо, дядя Коля.

— Не за что, — дальнобойщик сплюнул в куст. — Дай бог вам доехать. Я вот двадцать лет езжу, и всё равно каждый раз думаю — а вдруг не доеду.

Виктор вышел на веранду, закурил. Было уже темно, и над степью, которая тянулась до горизонта, раскинулось небо — такое огромное, какого в Кубинске никогда не увидишь, потому что в Кубинске небо всегда закрыто крышами пятиэтажек и проводами. Здесь же, в степи, небо было — всё, и в нём горели такие звезды, что казалось, будто их насыпали в неё полным-полным мешком, и они просыпались через край. Где-то вдалеке, в Батайске, лаяли собаки, мычала корова, и из какого-то двора доносился голос Аллы Пугачёвой, которая пела «Маэстро» из радиоприёмника.

«За тысячелетия, — произнёс Аш-Шарим, и его голос звучал непривычно тихо, — я видел тысячи таких ночей. Каждая была как капля воды в океане: неотличима от других и всё-таки единственная. Я давно перестал считать. Но эту, лейтенант, эту я запомню».

— Почему? — мысленно спросил Виктор.

«Не знаю. Может быть, потому что я поражён тобой, лейтенант. Поражён твоей способностью быть живым. Ты живёшь так, как будто каждый день — последний, и при этом ты живёшь так, как будто впереди у тебя вечность. Это противоречие, которое я, маг пятого круга, не могу разрешить. И, может быть, именно поэтому я не могу уйти».

Виктор докурил, бросил окурок в банку из-под пива, стоявшую у перил, и подумал, что это, наверное, самый странный комплимент, который он когда-либо получал.

— Аш, — сказал он мысленно. — Ты ведь тоже можешь быть счастливым. Просто попробуй.

«Я маг пятого круга, лейтенант. Счастье — это не для магов пятого круга. Счастье — это для магов первого круга, которые ещё не знают, что и они однажды станут пятыми. А маги пятого круга довольствуются тем, что у них есть. У меня есть ты. И есть Юлия Сергеевна. И есть фляга с ртутью. И есть эта ночь. Этого, пожалуй, достаточно».

В этот момент из душа вышла Юля, в махровом халате, с мокрыми волосами, и Виктор забыл про Аш-Шарима, потому что перед ним стояла женщина, которая была красивее всех женщин его мира и всех женщин мира Аш-Шарима, и которая смотрела на него так, как могут смотреть только женщины, которые любят.

— Идём спать, — сказала она. — Завтра рано выезжать.

— Идём, — кивнул Виктор, затушил сигарету и вошёл в номер.

Ночью, когда Юля уже спала, положив голову ему на плечо, а сосед-дальнобойщик захрапел с утроенной силой, Виктор лежал без сна и смотрел в потолок, на котором, в свете уличного фонаря, дрожали тени от проезжающих машин. Дорога до Судака предстояла ещё неблизкая, и он думал о том, что ждёт их там, в этом южном городе, о котором он знал только понаслышке и который, как ему казалось, таил в себе что-то такое, чего он пока не мог разгадать.

«Лейтенант. Спи. Завтра будет перевал. А перевал — это серьёзно».

— Знаю, — мысленно ответил Виктор. — Спокойной ночи, Аш.

«Спокойной ночи, лейтенант. Если можно так сказать о ночи, в которой маг пятого круга делит тело с лейтенантом, который едет в отпуск на ржавой копейке" с женщиной, которую любит. Это, знаешь ли, не совсем обычная ситуация».

Виктор усмехнулся и закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но, когда пришёл, он был лёгким и светлым, как степной ветер.

Утро выдалось ясным и нежарким, какое в этих краях бывает только в ранние часы, до того, как солнце поднимется высоко и начнёт печь так, что асфальт плавится. Виктор и Юля позавтракали в «Берёзке» яичницей с ветчиной, допили остатки вчерашнего кофе, расплатились с хозяйкой, которая дала им в дорогу пакет с пирожками, и в семь утра выехали. Дядя Коля, который уже сидел за рулём своей фуры, помахал им рукой из окна.

— Счастливо, командир!

— Счастливо, дядя Коля!

Дорога шла через Батайск, Краснодар, дальше на юг, к Новороссийску. Жара усиливалась с каждым часом, и к десяти утра в салоне «копейки» стояла такая духота, что Юля, которая обычно не любила открывать окна, сама опустила своё. Мимо проплывали кубанские станицы — большие, с белыми хатами, садами, в которых зрели яблоки и абрикосы, с церковью в центре и памятником Ленину на площади, с рынком, на котором уже с утра кипела торговля. Люди здесь были другие — темнее, быстрее, громче, и говорили с тем особенным южным акцентом, который Виктор в Кубинске слышал только от приезжих.

«Серпантины, — сказал Аш-Шарим, когда впереди показались первые горы. — Я помню серпантины в горах Шаарима. Там, бывало, караван шёл два дня, чтобы обогнуть один пик, а потом спускался в долину, где росли такие цветы, что лошади отказывались идти, потому что хотели их есть. Здесь, конечно, не так красиво. Но, пожалуй, тоже неплохо».

— Спасибо, обнадёжил, — буркнул Виктор.

— Что? — Юля повернулась.

— Говорю, красиво.

— Ещё красивее будет, — пообещала Юля. — Когда начнётся серпантин. Я в детстве с отцом ездила, помню, меня тошнило весь день.

Серпантин начался через полчаса. Дорога вилась по склону горы, делая поворот за поворотом, и с каждым поворотом открывался новый вид — то на море, синее и далёкое, то на ущелье, заросшее буком и грабом, то на какую-нибудь деревню, лепившуюся к склону, как ласточкино гнездо. «Копейка» натужно выла на подъёмах, тормоза скрипели на спусках, и Виктор, который вёл машину уже шесть часов подряд, чувствовал, как спина начинает неметь. Юля, которая в начале серпантина побледнела и вцепилась в дверную ручку, к середине привыкла и теперь, наоборот, с интересом разглядывала пропасти, которые открывались внизу.

— Витя, — сказала она, и голос у неё был такой, какой бывает у людей, которые очень хотят, но не могут попросить остановиться. — Ты не мог бы...

— Сейчас, Юль. Ещё пара поворотов, и будет площадка.

— Ты уверен?

— Уверен, Юль. Держись.

На вершине перевала была площадка для отдыха, и Виктор остановил машину, заглушил двигатель, открыл дверцу. Воздух здесь был другим — прохладным, разреженным, с запахом можжевельника и какого-то горного цветка, которого Виктор не знал. Они вышли, подошли к парапету, и перед ними, внизу, открылось то, ради чего стоило ехать тысячу километров: Чёрное море, синее, бескрайнее, сливающееся с небом на горизонте, и по его поверхности, как белые точки, шли какие-то корабли, — может быть, рыболовецкие, может быть, военные, кто их знает.

— Витя... — сказала Юля, и не закончила, потому что не было слов.

Виктор подошёл, обнял её за плечи. Они стояли так несколько минут, молча, и Аш-Шарим в голове Виктора молчал тоже, потому что в такие мгновения даже маги пятого круга понимают, что слова излишни.

«Может быть, — подумал Аш-Шарим, и мысль его была не адресована никому, — может быть, и не нужно возвращаться. Может быть, всё, что нужно, уже здесь».

Но он не сказал этого вслух, потому что даже маги пятого круга имеют право на мысли, которые они не произносят.

После перевала дорога пошла вниз, к Феодосии. Спуск был не такой страшный, как подъём, но Виктор всё равно вёл осторожно, на второй передаче, чтобы не жечь тормоза. Юля, которая уже оправилась, снова смотрела в окно, и иногда делала какие-то пометки в карте. Они въехали в город около четырёх часов дня, и Феодосия встретила их жарой, запахом моря, пылью и кактусами, которые росли прямо на улицах, — большими, колючими, такими, каких Виктор в жизни не видел.

— Витя, смотри, кактусы! — Юля потянула его за рукав. — Настоящие кактусы!

— Настоящие, — кивнул Виктор. — А ты думала, я тебя обманывал?

— Я думала, ты преувеличиваешь.

— Я никогда не преувеличиваю, — Виктор усмехнулся. — Я опер. Я говорю факты.

Они остановились у галереи Айвазовского, купили билеты, прошли. В залах было прохладно и тихо, и на стенах висели те самые картины, которые Виктор знал с детства по репродукциям в учебниках, — «Девятый вал», «Чёрное море», «Радуга». Юля стояла перед «Девятым валом» минут десять, не шевелясь, и Виктор, наблюдавший за ней, подумал, что в этот момент она похожа на девочку, которую впервые привели в музей.

— Витя, — сказала она наконец. — Я не знала, что так бывает.

— Так бывает, — кивнул Виктор. — Аш-Шарим говорит, что в его мире были художники, которые рисовали шторм так, что волны, казалось, двигались. Но Айвазовский, по его мнению, лучше.

«Я этого не говорил, — обиженно сказал Аш-Шарим. — Я сказал, что Айвазовский неплох для земного художника. Это разные вещи».

— Хорошо, — мысленно согласился Виктор. — Неплох.

После галереи они пошли на набережную. У автомата с газированной водой, старого советского, со стеклянным стаканом в металлическом держателе, Виктор бросил монетку в три копейки, и стакан наполнился шипящей газировкой с малиновым сиропом, тягучим и приторно-сладким. Юля взяла другой стакан, без сиропа, за одну копейку. Они чокнулись.

— За Феодосию!

— За Феодосию!

Потом подошли к винному автомату, бросили по пятнадцать копеек. Стаканчики наполнились тёмно-рубиновым вином, тёплым, кисловатым, пахнущим солнцем и горным чабрецом.

— Аш-Шарим говорит, что в его мире были вина, которые пили из чаш чистого золота, и они были лучше.

— А мне и это нравится, — засмеялась Юля.

«Конечно, ей нравится, — проворчал Аш-Шарим. — Она не пробовала вина из погребов императора Шаарима.»

После Феодосии оставался последний рывок до Судака. Дорога шла вдоль побережья, мимо Нового Света, мимо мыса Меганом, который представлял собой огромный каменный выступ, уходящий в море, голый и безжизненный, похожий на спину древнего ящера, окаменевшего миллионы лет назад. Солнце уже клонилось к закату, и его свет золотил скалы, и в этом золоте всё выглядело так, как будто кто-то наложил на пейзаж старую киноплёнку, с царапинами и зерном.

В Судак въехали к вечеру, когда солнце уже клонилось к Генуэзской крепости, и крепость, освещённая закатным светом, стояла над городом, как корона над головой старого короля. Узкие улочки, по которым они проехали к санаторию, были ещё в тени, и в этих тенях, как всегда бывает на юге, прятались прохлада и запахи — запах нагретого камня, можжевельника, моря и ещё чего-то, чего Виктор не мог определить, но что Аш-Шарим определил как «запах древнего города, который помнит больше, чем помнят его жители».

Санаторий «Горизонт» стоял на возвышенности, у самого обрыва, и был четырёхэтажным зданием сталинской постройки, выкрашенным в бледно-жёлтый цвет, с колоннами при входе и широкой мраморной лестницей, которая вела в холл. Перед зданием был разбит парк — старый, тенистый, с аллеями из крымских сосен и можжевельника, с каким-то фонтаном, в котором, судя по зелёной воде, давно никто не убирал. На площадке перед входом стояли несколько машин — две «Волги», «Жигули» и чья-то «Нива».

В холле их встретила заведующая — Нина Павловна Гранкина, подполковник милиции в отставке, строгая женщина лет пятидесяти двух, с седыми волосами, убранными в тугой пучок, и с таким лицом, какое бывает у людей, которые долго служили и привыкли не улыбаться без причины. Она была в строгом тёмно-синем платье с белым воротником, и на её груди висел орден «Знак Почёта».

— Мальцев и Селиванова? — спросила она, не поднимая глаз от журнала регистрации. — Из Кубинска?

— Так точно, — кивнул Виктор.

— Номер триста двенадцать, третий этаж, с балконом. Двенадцать дней, полный пансион. Завтрак с восьми, обед с двух, ужин с семи. Зарядка в семь тридцать, на площадке у фонтана. Необязательно, но желательно. Бассейн — по расписанию, узнаете у медсестры. Пляж — внизу, пять минут пешком. Машина — на боковой стоянке, не у парадного. Вопросы?

— Нет, — Виктор покачал головой.

— Приятного отдыха, — сказала она сухо, и в её голосе не было ни лишнего тепла, ни лишней холодности, а была то особенная профессиональная вежливость, какую Виктор знал по работе.

— Спасибо, — кивнул Виктор.

Они поднялись на третий этаж. Номер оказался просторным: две кровати, разделённые тумбочкой с лампой, на стене — ковёр с изображением горного пейзажа, в углу — старый радиоприёмник «Маяк», у окна — стол и два стула, на балконе — два плетёных кресла и маленький столик. Из окна открывался вид на море, а справа, на горе, возвышалась Генуэзская крепость, и в закатном свете она казалась нереальной, как декорация к историческому фильму.

— Идём на балкон? — предложила Юля.

— Идём.

Они вышли на балкон. Перед ними, внизу, лежала бухта с подсвеченным закатом морем, а справа, на горе, возвышала крепость, и от неё, по склону, спускались кривые улочки старого города. Где-то внизу, на набережной, играла музыка — старый магнитофон, из которого неслись песни Земляне «Трава у дома», и Юля, услышав, тихо запела вместе.

«Вот мы и на месте, лейтенант, — подумал Аш-Шарим, и мысль его была тихой, как шелест можжевельника. — Посмотри на это море. Посмотри на эту крепость. Посмотри на эту женщину, которая поёт. Скажи мне, лейтенант, есть ли во всём этом хоть что-нибудь, что не стоило бы увидеть?»

— У меня тоже, — мысленно ответил Виктор. — Но давай хотя бы один вечер без мёртвых тел.

«Договорились, — усмехнулся маг. — Один вечер. Завтра начнём работать».

Закат догорел. Море стало тёмным, и в его черноте загорелись огни судакских маяков, и где-то далеко, на горизонте, мигал огонёк какого-то корабля, который шёл, может быть, в Турцию, а может быть, в Новороссийск. Юля стояла у парапета балкона, и её волосы, развеваемые вечерним бризом, казались в свете заходящего солнца золотыми.

— Идём? — спросила Юля.

— Идём, — кивнул Виктор, и они пошли вниз, по широкой мраморной лестнице, в столовую, где их уже ждал накрытый стол.