- -
- 100%
- +
— Форель? — спросил он. — Сегодня свежая, утренняя, рыбаки привезли. И мидии. И брют. Рекомендую.
— Давайте всё, — кивнул Виктор.
— О, — Арсен просиял. — Хороший выбор. Я сейчас.
Он ушёл, и через минуту на столе появился графин с белым вином, тарелка с мидиями в чесночном соусе, хлеб, масло, и — чуть позже — форель, запечённая на углях, с картофелем и розмарином, и от которой шёл такой запах, что Виктор, который не ел с обеда, почувствовал, что у него кружится голова. Юля, которая обычно не пила вино, сегодня пила, и щёки её порозовели, и глаза блестели, и в свете свечи она казалась Виктору самой красивой женщиной в мире.
— За нас, — сказала она, подняв бокал.
— За нас, — повторил Виктор.
Они чокнулись. Вино было холодным, сухим, с лёгкой кислинкой, и пахло оно так, как пахнет только хорошее белое вино на юге, — яблоками, цветами, и ещё чем-то, чему нет названия. Аш-Шарим в голове Виктора промолчал, потому что и он, кажется, был под впечатлением.
«Хорошее вино, лейтенант, — наконец произнёс он. — Не великое, но хорошее. В моём мире такое подавали бы на свадьбах младших сыновей второстепенных лордов. Это, кстати, комплимент».
— Спасибо, — мысленно ответил Виктор. — Я передам Арсену.
«Передай. Ему будет приятно».
Они ели форель, пили вино, говорили о том о сём. Юля рассказала о детстве, о том, как отец возил её в Крым, когда ей было десять, и как она тогда впервые увидела море, и как плакала, когда пришлось уезжать. Виктор рассказал о службе, о капитане Козине, о Лисичкине, о котором Юля слышала, и пару раз видела. Они смеялись, иногда замолкали, и в этих молчаниях было всё, что нужно.
Романтику прервал шум у входа. Во дворик вошли четверо — кавказцы, лет тридцати-сорока, все в чёрных рубашках, все усатые, все громкие. Они были уже подвыпившие, и один из них, самый высокий, с чёрными бровями, которые срослись на переносице, оглядел дворик, увидел Юлю, и на его лице появилось то выражение, какое бывает у людей, которые привыкли брать то, что им нравится, не спрашивая.
— О! — сказал он. — Какая женщина! Смотри, Рустам, какая женщина!
— Вижу, — ответил тот, кого назвали Рустамом, поменьше ростом, но с такими же усами и такой же золотой цепью на шее. — Вижу, Ахмед. Хорошая женщина. Русская.
— Русская, — подтвердил Ахмед. — Русские женщины — самые красивые. И самые доступные.
Они засмеялись, сели за соседний столик, и Виктор почувствовал, как Юля напряглась. Виктор не подал виду. Он продолжал есть форель, пить вино, разговаривать с Юлей, как будто ничего не случилось. Аш-Шарим в его голове тихо произнёс:
«Они тебя провоцируют, лейтенант. Они хотят, чтобы ты полез в драку. Не поддавайся. Пока».
— Знаю, — мысленно ответил Виктор.
Кавказцы, однако, не унимались. Они заказали водку, шашлык, и начали пить, и с каждым тостом их голоса становились громче, и их комментарии — определённее.
— Эй, русский! — крикнул Ахмед, который, судя по всему, был у них за старшего. — Сколько платишь за женщину? Хочешь, продам тебе свою? Три барана!
Его приятели засмеялись. Юля покраснела, опустила глаза. Виктор, который не подал виду, медленно положил вилку на тарелку, вытер рот салфеткой, и только потом повернулся.
— Дорогие соседи, — сказал он тихо, и в его голосе была та особенная спокойная интонация, какая бывает у оперов, когда они уже решили, что будут делать. — Мы тут ужинаем. Мы вам не мешаем. Будьте добры — не мешайте нам.
— О-о-о, — Ахмед поднялся, и Виктор увидел, что он высокий, выше Виктора, и что под рубашкой у него бугрятся мышцы. — Какой вежливый русский. Дорогие соседи". А если я не хочу быть вежливым? А если я хочу, чтобы твоя женщина пошла со мной? Что ты сделаешь, русский?
— Ничего, — Виктор пожал плечами. — Я просто попрошу вас уйти.
— Попросишь? — Ахмед засмеялся. — Слышь, Рустам, он попросит!
Рустам засмеялся тоже. Двое других, которые сидели за столом, встали, и Виктор увидел, что один из них достал из кармана что-то блестящее — может быть, нож, может быть, просто зажигалку, но в свете свечи блеснуло.
Виктор встал. Медленно, не торопясь. Аш-Шарим в его голове активировался, и Виктор почувствовал, как фляга во внутреннем кармане рубашки теплеет, как мана начинает циркулировать по телу, как время замедляется, и он видит всё — и руку Ахмеда, которая тянется к его плечу, и ноги Рустама, который переступает, готовясь к броску, и блестящий предмет в руке третьего, который оказался, как и думал Виктор, ножом, — небольшим, складным, но ножом.
«Вправо, лейтенант, — сказал Аш-Шарим. — И пригнись».
Виктор шагнул вправо и пригнулся. Рука Ахмеда, которая должна была схватить его за плечо, прошла мимо, и Ахмед, потеряв равновесие, качнулся вперёд. Виктор, не выпрямляясь, сделал шаг к нему, ударил — коротко, точно, в солнечное сплетение — и Ахмед, который явно не ожидал такого от «вежливого русского», сложился пополам и сел на пол. Рустам, который бросился на Виктора, получил удар локтем в челюсть, и тоже сел. Третий, с ножом, замешкался, и в это мгновение Виктор, который уже выпрямился, посмотрел ему в глаза тем самым взглядом, от которого в Кубинске блатные начинали нервничать, и Аш-Шарим добавил в этот взгляд ещё немного холода — достаточно, чтобы третий побледнел, выронил нож и попятился. Четвёртый, который до этого стоял в стороне, решил, что лучше ему не вмешиваться, и отступил к выходу.
Всё это заняло секунд пятнадцать. Может, двадцать. Юля, которая сидела за столом, не шевелясь. Арсен, который выбежал из кухни, увидел двух сидящих на полу кавказцев, побледневшего третьего и четвёртого у двери, и тихо сказал:
— Что тут у вас?
— Ничего, — Виктор вытер руки салфеткой. — Лёгкое недоразумение. Товарищи уже уходят. Правда?
— Правда, — пробормотал Ахмед, который к этому моменту уже пришёл в себя и который, судя по всему, решил, что лучше ему уйти. — Правда. Уходим.
Они поднялись, подобрали нож, и, не оглядываясь, вышли. Арсен посмотрел им вслед, потом повернулся к Виктору:
— Ты, я вижу, не простой человек.
— Какой есть, — Виктор пожал плечами. — Извините за беспокойство.
— Никакого беспокойства, — Арсен усмехнулся. — Этих давно надо было проучить. Они ко мне каждую неделю ходят, дань требуют. Я плачу, конечно, а то ведь придут и разнесут. Но сегодня — сегодня они получили. Спасибо тебе.
— Не за что, — Виктор кивнул. — Счёт, пожалуйста.
— Какой счёт? — Арсен махнул рукой. — Никакого счёта. Ты сегодня — мой гость. И завтра, если придёшь — тоже гость. И послезавтра. Сколько захочешь.
— Спасибо, — Виктор кивнул. — Но я заплачу.
— Не заплатишь, — Арсен покачал головой. — Я — грек, и я знаю, что такое благодарность. Ты сегодня защитил мой дом. Этого достаточно.
Виктор посмотрел на него, потом кивнул. Юля, которая всё это время молчала, тихо сказала:
— Спасибо, Арсен.
— Не за что, дорогая. Идите. И приходите ещё.
Они вышли. Было уже поздно, и набережная опустела, и только редкие фонари горели, как тусклые звёзды. Юля шла молча, и Виктор не нарушал её молчания, потому что знал, что ей нужно подумать.
— Витя, — наконец сказала она. — Ты их сделал за двадцать секунд. Четверых.
— Трое были пьяны, — Виктор пожал плечами. — А четвёртый струсил.
— Это не ответ.
— Это ответ, Юль. Не всё в жизни — магия.
— Я и не говорю про магию. Я говорю про то, что ты их сделал за двадцать секунд. Четверо мужиков, один с ножом, и ты — за двадцать секунд. Это не оперская подготовка. Это что-то другое.
Виктор помолчал. Потом сказал:
— Юль, я расскажу. Но не сейчас. Когда мы закроем это дело.
— Какое дело?
— Я не знаю. Но оно будет.
Юля посмотрела на него. Потом тихо сказала:
— Хорошо. Я подожду. Но учти, Витя: ты опять пообещал.
— Знаю.
Они вернулись в санаторий. Юля, уже в номере, разделась, легла, и Виктор услышал, как она тихо плачет. Он подошёл, сел на кровать, обнял её.
— Юль... что?
— Я испугалась, — она прижалась к нему. — Я испугалась не за них. Я испугалась за тебя. Если бы у них было не четыре ножа, а пистолет?
— У них не было пистолета.
— А если бы был?
— Тогда я бы действовал иначе.
— Как?
— Юль, — Виктор поцеловал её в макушку. — Доверься мне. Пожалуйста. Ты же видела меня на подпольных боях у твоего дяди.
Юля помолчала. Потом кивнула:
— Ладно. Доверяюсь.
«Она доверяет тебе, лейтенант, — тихо произнёс Аш-Шарим. — Не обманывай её доверие. Я, маг пятого круга, знаю, что такое обманутое доверие. Это хуже отравленного клинка. Отравленный клинок убивает тело. Обманутое доверие убивает душу».
— Знаю, — мысленно ответил Виктор. — Знаю.
Они легли спать. Юля уснула быстро, прижавшись к нему, и Виктор лежал без сна и смотрел в потолок, на котором дрожали тени от фонарей. В голове его билась мысль: он пообещал Юле рассказать. Когда-нибудь. И это «когда-нибудь» приближалось.
Воскресенье прошло тихо. Виктор и Юля купались, загорали, гуляли по парку, читали в библиотеке, и Виктор, который в очередной раз подходил к дяде Грише, чтобы спросить про обед, увидел, что дядя Гриша сидит в малом зале столовой, один, перед стаканом чая, и смотрит в окно, и в его глазах есть что-то такое, чего Виктор раньше не видел, — далёкая, грустная тень, как у людей, которые вспоминают то, что не хотят вспоминать.
Виктор подошёл, сел напротив. Дядя Гриша поднял на него глаза, кивнул:
— Здравствуй, лейтенант. Садись. Чай будешь?
— Буду, — кивнул Виктор.
Дядя Гриша налил ему чаю, подвинул сахарницу. Помолчали. Потом дядя Гриша, не поднимая глаз от стакана, сказал:
— Я, знаешь, лейтенант, вчера слышал про твою драку в «У Арсена». Арсен мне рассказал.
— И что? — Виктор напрягся.
— Ничего, — дядя Гриша покачал головой. — Хорошо сделал. Этих придурков давно надо было проучить. Они ко мне тоже ходят, дань требуют. Я плачу, конечно, а то ведь придут и разнесут. Но ты — ты молодец. — Он помолчал. — И я тебе скажу, лейтенант, одну вещь. Я тебя с первого дня заметил. По глазам. Ты — не простой опер. Ты — кто-то ещё.
Виктор молчал. Дядя Гриша поднял на него глаза, и в этих глазах, обычно тёплых и южных, была теперь серьёзность, какой Виктор у него раньше не видел.
— Я, лейтенант, в молодости служил в милиции. В Ереване. Это было давно, при Берии, в пятьдесят третьем, ещё до его смерти. Я тогда был молод, горяч, и думал, что могу всё. У нас там было одно дело — дело Арама Тадевосяна, которое мы вели с одним армянским опером, Ашотом Карапетяном. Хороший был опер, Ашот. Умный, тихий, и с глазами, как у тебя. — Дядя Гриша помолчал. — Ашот умел видеть то, чего другие не видели. Он мог зайти в комнату, посмотреть на человека, и сказать: «Этот виновен» или «Этот невиновен». И он не ошибался. Никогда. Я его спрашивал: «Ашот, как ты это делаешь?» Он отвечал: «Гриша, я не делаю. Я просто вижу». — Дядя Гриша снова помолчал. — Ашот погиб в пятьдесят пятом, при задержании. Его застрелили. Я тогда едва не ушёл из милиции. Но остался. А потом, через несколько лет, понял, что Ашот был прав. Видеть — это не делать. Видеть — это видеть. И тогда я понял, что быть опером — это не работа. Это призвание. Как быть магом, наверное.
Виктор вздрогнул. Дядя Гриша, который не заметил его вздрагивания, продолжал:
— Я тебе это рассказываю, лейтенант, потому что ты — из таких, как Ашот. Ты видишь. Я не знаю, как ты это делаешь, и не хочу знать. Но я хочу, чтобы ты знал: я на твоей стороне. Если тебе будет нужна помощь — приходи. Я здесь двенадцать лет. Я знаю всех. И меня знают все.
— Спасибо, дядя Гриша, — Виктор поднял на него глаза. — Я это запомню.
— Запомни, — дядя Гриша кивнул. — И, знаешь, лейтенант... — Он помолчал. — Я видел вчера, как ты ушёл из санатория. И как вернулся. И как Юлия Сергеевна плакала. Я не спрашиваю, что случилось. Но если тебе нужна будет помощь — я здесь.
— Спасибо, — повторил Виктор.
Дядя Гриша кивнул, и они молча допили чай. Виктор вышел, и Аш-Шарим в его голове тихо произнёс:
«Этот человек, лейтенант, — не простой метрдотель. Я тебе это уже говорил. Теперь ты сам видишь. Он — из тех, кого в моём мире называли хранителями порога". Они стоят на пороге между порядком и хаосом, и держат. Иногда — всю жизнь».
— Я заметил, — мысленно ответил Виктор.
— Заметил. Но не до конца. Присмотрись к нему ещё. Он знает больше, чем говорит.
В понедельник утром, на зарядке, Юля заметила, что подполковник Прохоров не вышел. Он всегда выходил первым, в шесть сорок пять, и делал свою неспешную пробежку по аллее, тяжело дыша и опираясь на перила, когда поднимался по лестнице. Сегодня его не было.
«Что-то не так, лейтенант».
— Что именно?
«Не знаю. Но аура, которую я вчера чувствовал у Прохорова, сегодня утром исчезла. Не потускнела, не рассеялась — исчезла. Как будто её никогда не было».
— Это значит, что он...
«Это значит одно из двух. Либо он уехал ночью, тайком. Либо что ему уже всё равно».
— Либо что?
Виктор нахмурился. Но тут Юля, заметив его выражение, спросила:
— Витя, что случилось?
— Ничего, — Виктор покачал головой. — Показалось.
— Что показалось?
— Прохоров не вышел на зарядку.
— Ну, может, спит, — Юля пожала плечами. — Он вчера вечером здорово пил, я видела, как он ушёл в бар.
— Может быть, — кивнул Виктор. — Может быть.
Но Аш-Шарим в его голове молчал, и это молчание было хуже любых слов.
Воскресенье после обеда прошло странно. Юля, которая после вчерашней драки в ресторане была задумчива и молчалива, прилегла в номере и заснула, и Виктор вышел на балкон, закурил, и смотрел на море, и думал о том, как странно устроена жизнь. Два дня назад они купались в море, пили вино, ели шашлык, и ничего не предвещало неприятностей. Теперь — вот. И Аш-Шарим в его голове думал тоже, и его думы были темнее, чем обычно.
«Лейтенант, — наконец произнёс он, — ты ведь заметил, что в этом санатории что-то не так».
— Заметил. С первого дня.
«И что именно не так?»
— Москвичи. Они приехали не просто отдыхать. Они ведут себя так, как будто ждут чего-то. Или кого-то.
«Я тоже это чувствую. Их ауры — все четыре — связаны чем-то. Как будто они держат один и тот же канат, и, если кто-то один отпустит — канат порвётся».
— И что будет, когда порвётся?
«Не знаю, лейтенант. Но я боюсь, что узнаем скоро. Очень скоро».
Виктор затушил сигарету, бросил окурок в пепельницу, которую Юля выставила на балкон, и подумал, что, может быть, он зря вышел в отпуск. Может быть, нужно было остаться в Кубинске, в своём кабинете в РОВД, с капитаном Козиным, с глухарями,с обычной оперской работой, в которой, по крайней мере, всё было понятно. Но потом он посмотрел на Юлю, которая спала, положив голову на подушку так, что её волосы рассыпались по подушке, как водоросли по песку, и подумал, что нет, не зря. Не зря.
Вечером, в субботу, был танцевальный зал. Виктор и Юля, которые после вчерашнего ресторана решили не сидеть в номере, спустились в зал — большой, с паркетным полом, с люстрой под потолком, с зеркальными стенами, в которых отражались пары, и с маленькой сценой, на которой стоял оркестр — три музыканта: один с аккордеоном, второй с контрабасом, третий с ударными. Музыканты были старые, медлительные, и играли так, как будто каждый аккорд вспоминали отдельно, но их музыка была хороша — мягкая, тёплая, как старое вино, и Виктор, который не любил танцевать, на этот раз не стал отказываться.
Юля была в вечернем платье, тёмно-синем, с открытой спиной, которое она привезла с собой и которое, как она признавалась Виктору, «стоило ей половины зарплаты и трёх недель поисков в Москве». Платье сидело на ней так, что Виктор, когда она вышла из номера, испытал то же чувство, что и вчера, — чувство, что у него перехватывает дыхание. Волосы она собрала в высокую причёску, и в ушах у неё были маленькие серёжки, которые ей подарила мать.
Они танцевали вальс. Оркестр играл «Амурские волны», и Юля, которая вальсировала лучше Виктора, вела его мягко, без нажима, и Виктор, который обычно спотыкался, сегодня танцевал легко, как будто Аш-Шарим помогал ему с координацией. Может быть, и помогал, потому что, когда Виктор мысленно его поблагодарил, Аш-Шарим в его голове тихо ответил:
«Не благодари, лейтенант. Это самое малое, что я могу сделать. В моём мире я танцевал при дворе императора Шаарима, и танцевал хорошо. Но это, пожалуй, приятнее. Потому что Юлия Сергеевна танцует лучше любой из придворных дам».
— Спасибо, — мысленно ответил Виктор. — Я ей передам.
«Не надо. Она знает».
Вальс кончился. Оркестр заиграл фокстрот, и Юля, которая фокстрот не любила, сказала:
— Витя, давай сядем. Я устала.
— Давай.
Они сели в углу зала, и Виктор заказал два бокала шампанского — не судакского, а новосветского, которое в санатории подавали по особым случаям. Юля отпила, посмотрела на зал, и вдруг тихо сказала:
— Витя, смотри. Свечников с Кондратьевой.
Виктор посмотрел. Артём Свечников и Ирина Витальевна Кондратьева танцевали — не вальс и не фокстрот, а что-то медленное, почти неподвижное, и Свечников держал Кондратьеву за талию так, как будто боялся, что она убежит. Кондратьева, обычно холодная и недоступная, сегодня была другой — щёки её порозовели, и в глазах, обычно ничего не выражающих, горел огонёк, который Виктор видел у неё впервые.
— Интересно, — сказал Виктор.
— Что интересно?
— Свечников и Кондратьева. Они, кажется, ближе, чем нам казалось.
— Они оба москвичи, — Юля пожала плечами. — Может, они и в Москве вместе.
— Может быть, — кивнул Виктор. — Но я видел Свечникова вчера, на бильярде. Он смотрел на тебя так, как будто готов на всё. А сегодня он танцует с Кондратьевой. Это — что-то новое.
— Или старое, — Юля усмехнулась. — Может, они давно вместе, и Свечников просто любит пофлиртовать.
— Может быть, — Виктор кивнул. — Но я бы присмотрелся.
«Хорошо сказано, лейтенант, — одобрил Аш-Шарим. — Я бы присмотрелся к ним тоже, даже если бы не был магом пятого круга. Между этими двумя что-то есть. И это что-то — не только романтика. Тут что-то ещё».
— Что именно?
«Не знаю. Но когда Свечников посмотрел на Кондратьеву, в его ауре мелькнуло что-то тёмное. Страх, может быть. Или вина. Или и то, и другое. Присмотрись».
— Присмотрюсь, — мысленно пообещал Виктор.
Танец кончился. Свечников проводил Кондратьеву к её столику, поцеловал ей руку — что было не в обычаях санатория, но что Кондратьева приняла с холодной грацией, — и вернулся к своему столу, где его ждал Лужин. Лужин, который тоже был в зале, в штатском, в тёмном костюме, который сидел на нём так, как будто был сшит на заказ, пил коньяк и смотрел на пары с тем выражением, какое бывает у людей, которые привыкли наблюдать, но не участвовать. Рядом с ним стоял пустой стакан — Прохоров, судя по всему, сегодня не пришёл.
— Прохоров опять не вышел, — тихо сказала Юля.
— Я заметил.
— Может, он болеет?
— Может быть. Но Лужин, судя по его виду, не беспокоится. А Лужин — не тот человек, который не беспокоится о товарище.
— Ты думаешь, что-то не так?
— Я не думаю, — Виктор покачал головой. — Я наблюдаю. Пока.
Оркестр заиграл румбу. Виктор и Юля не танцевали румбу — Виктор не умел, а Юля, которая умела, не хотела. Они сидели, пили шампанское, и смотрели на пары, и Виктор, который по привычке оперов отмечал всех, кто был в зале, заметил, что дядя Гриша стоит у стены, и смотрит на Лужина, и в его глазах, обычно тёплых, мелькнула тень, которую Виктор не мог определить, но которая ему не понравилась.
— Витя, — Юля тронула его за руку. — Идём танцевать?
— Давай.
Они вышли на паркет, и оркестр, как будто почувствовав, заиграл «Брызги шампанского» — медленно, мягко, и Юля, которая эту мелодию знала с детства, тихо запела.
— Витя, — сказала она, когда они кружились в вальсе. — Кондратьева опять записывает.
— Пусть записывает, — Виктор улыбнулся. — Может, у неё диссертация по провинциальным операм.
— А если серьёзно?
— А если серьёзно, — Виктор помолчал. — Я думаю, что москвичи приехали сюда не просто отдыхать. У них какой-то свой счёт. И этот счёт как-то связан с Прохоровым, который не выходит из номера третий день.
— Прохоров? — тихо спросила Юля.
— И Прохоров. И Лужин. И Кондратьева. И Свечников. Все четверо. Они держатся вместе, но между ними есть какое-то напряжение. Как будто они держат что-то в секрете, и этот секрет их связывает, но и тяготит.
— Ты опер, — Юля усмехнулась. — У тебя профессиональная деформация.
— Может быть, — Виктор кивнул. — Но я бы присмотрелся к ним повнимательнее.
«Хорошо сказано, лейтенант, — одобрил Аш-Шарим. — Я бы присмотрелся к ним тоже, даже если бы не был магом пятого круга. Присмотрись особенно к Прохорову. Его аура... странная. Как будто он ждёт чего-то плохого, и это плохое уже близко».
— У Прохорова?
«У Прохорова».
— Что с его аурой?
«Тревога. Подавленность. Страх. Как будто он ждёт чего-то плохого, и это плохое уже близко».
Виктор промолчал. Вальс кончился, они поблагодарили друг друга, и Юля, сославшись на усталость, попросила проводить её в номер. Они поднялись, и Виктор, уже у двери номера, увидел, как из соседнего номера — 207-го, где жил Прохоров — вышел Лужин. Он был бледен, и в его руке был какой-то предмет, который он быстро спрятал в карман, и Виктор, который не мог не заметить этого, проводил его взглядом.
— Витя? — Юля заметила его взгляд. — Что?
— Ничего, — Виктор покачал головой. — Показалось.
— Опять показалось?
— Опять.
— Витя, — Юля остановилась у двери номера. — Расскажи мне.
— Юль...
— Я знаю, что ты что-то видишь. Что-то, чего я не вижу. Что-то, что связано с Аш-Шаримом. Я не спрашиваю, что именно. Я спрашиваю — что ты заметил сейчас?
Виктор помолчал. Потом сказал:
— Лужин вышел из номера Прохорова. С чем-то в руке. Спрятал в карман.
— И?
— И ничего. Пока. Но я бы присмотрелся к нему повнимательнее.
— Ты думаешь, что-то случилось?
— Я не думаю. Я наблюдаю.
Юля кивнула, открыла дверь, вошла. Виктор, уже в номере, разделся, лёг. Юля легла рядом, прижалась, и Виктор почувствовал, как она дрожит — не от холода, а от чего-то другого, от того предчувствия, которое бывает у людей, которые чувствуют, что что-то надвигается.
— Витя, — прошептала она. — Ты обещал рассказать.
— Обещал.
— Когда?
— Когда закроем это дело.
— Какое дело?
— Я не знаю. Но оно будет. Скоро.
Юля помолчала. Потом тихо сказала:
— Я боюсь, Витя.
— Чего?
— Тебя. Того, что ты скрываешь. Того, что, может быть, я не должна знать.
— Должна, — Виктор поцеловал её в макушку. — Должна. И я расскажу. Обещаю.
«Ты обещал, лейтенант, — тихо произнёс Аш-Шарим. — Не обманывай».
— Не обману, — мысленно ответил Виктор. — Когда-нибудь.
«Когда-нибудь — это не ответ».
— Это единственный ответ, который у меня есть.
Аш-Шарим помолчал. Потом произнёс:
«Ладно, лейтенант. Я верю тебе. Потому что у меня нет другого выхода. И потому что ты — единственный, кто у меня есть».
Виктор закрыл глаза. Сон не шёл. Юля спала рядом, и её дыхание было ровным, и Виктор подумал, что, может быть, в этом мире ещё есть что-то, ради чего стоит просыпаться по утрам.
Завтрак прошёл как обычно. Москвичи сидели за своим столиком, и Прохорова среди них не было. Лужин, на вопрос Нины Павловны, пробурчал:
— Спит. Сказал, что нездоровится.
Нина Павловна кивнула и больше вопросов не задавала, потому что в её практике заведующей санаторием бывали случаи, когда отдыхающие не выходили к завтраку, и чаще всего это означало именно то, что казалось, — перебрали накануне.
— Юль, давай сегодня останемся в санатории, — предложил Виктор.
— Почему?
— Не знаю. Просто хочу.
Юля посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалось: «Ты что-то знаешь и не говоришь», — но спорить не стала. Они пошли в библиотеку, которая была на первом этаже, в боковом крыле, и в которой пахло старой бумагой, кожей, пылью и ещё чем-то, что бывает только в библиотеках, — знанием. Виктор сел в кресло, взял подшивку «Огонька» за прошлый год, и сделал вид, что читает. Юля, которая была умнее, взяла подшивку «Науки и жизни» и действительно читала, но время от времени поглядывала на Виктора, и в её взгляде была та особенная смесь тревоги и доверия, какая бывает у людей, которые любят и которые боятся.
«Ну?» — мысленно спросил Виктор.
«Тишина, лейтенант. Полная тишина. Аура Прохорова не возвращается. Это не сон, это что-то другое».
— Что именно?
«Я не знаю. Но если бы я был в своём мире, я бы пошёл и проверил. Здесь, в этом мире, мне остаётся только ждать».