- -
- 100%
- +
— Москвичи, — тихо сказала Юля. — Сейчас начнётся.
— Подожди, — Мальцев не поднял головы от тарелки. — Не лезь на рожон. Мы в отпуске.
— Я и не собираюсь лезть, — Юля отхлебнула кофе. — Но, если полезут ко мне ….
— Знаю, — Виктор усмехнулся. — Потому и прошу не лезть.
Завтрак продолжался. Лужин, о чём-то поговорив со своими, встал, подошёл к их столику, остановился, держа в руке чашку кофе. Улыбка его была профессионально-вежливой, и в ней, как в хорошем коньяке, чувствовалась многолетняя выдержка.
— Доброе утро, — сказал Лужин бархатным баритоном. — Геннадий Петрович Лужин, МУР. А вы, насколько я понимаю, — Мальцев и Селиванова из Кубинска?
— Виктор Павлович Мальцев, лейтенант, уголовный розыск города Кубинска, — Виктор поднялся, протянул руку. — А это Юлия Сергеевна Селиванова, старший следователь прокуратуры. Очень приятно.
— Кубинск, — Лужин пожал руку, и в его голосе мелькнула та интонация, какую Виктор уже предвидел. — А, провинция. У вас там, наверное, спокойно? Кражи колбасы с гастронома, ну, может, ещё хулиганство какое. Иногда, наверное, и убийство случается. Бытовое.
Виктор выдержал паузу. Потом ответил с той спокойной убийственной точностью, какую он отрабатывал на допросах, и которая обычно заставляла собеседника поперхнуться:
— Кража колбасы, Геннадий Петрович, — это статья сто сорок четвёртая, часть первая, до одного года исправительных работ. У нас в Кубинске, кстати, раскрываемость по сто сорок четвёртой — восемьдесят семь процентов. По убийствам — семьдесят два. Это, конечно, не столичные показатели. Но, кажется, и не провинциальные.
Лужин моргнул. Кондратьева, наблюдавшая за разговором из-за столика, приподняла бровь. Свечников хмыкнул. Прохоров, единственный, не шелохнулся, и Виктор подумал, что этот, наверное, самый интересный из четверых, и что с ним, возможно, ещё придётся поговорить.
— Что ж, — Лужин кивнул. — Рад за вас. Приятного отпуска.
Он вернулся к своему столику, и больше за завтраком к ним не подходил. Юля, не выдержав, тихо рассмеялась:
— Витя, ты его убил. Аккуратно, без следов, но убил.
— Я не убиваю за завтраком, — Виктор отрезал кусок сыра. — Это неэстетично.
«Хорошо сказано, лейтенант, — одобрил Аш-Шарим. — Хотя в моём мире за такое обращение к магу пятого круга его бы, пожалуй, сожгли на месте. Но вы, я вижу, решаете конфликты иначе. Это, наверное, прогресс».
После завтрака Нина Павловна Гранкина, заведующая санаторием, вызвала их в свой кабинет — комнату на первом этаже, с портретом Дзержинского на стене, напольными часами с боем и письменным столом, на котором лежали стопки путёвок, медицинских карт и каких-то бланков. Нина Павловна была женщиной лет пятидесяти двух, подполковником милиции в отставке, с короткой стрижкой и пронзительным взглядом серых глаз, которые, казалось, видели собеседника насквозь, как рентген.
— Мальцев, Селиванова, — она подняла на них глаза. — Садитесь. Я вас вызвала не для того, чтобы пугать, а для того, чтобы предупредить. У нас в санатории отдыхают разные люди. Есть милиционеры из провинции, как вы. Есть москвичи, чины повыше. Есть военные. Есть и... гражданские. — Она сделала паузу. — Я рекомендую вам не вмешиваться в чужие дела. Вы в отпуске. Отдыхайте. Купайтесь. Загорайте. Гуляйте по набережной. Пейте вино. Ешьте чурчхелу. Не лезьте ни в какие истории.
— Ясно, — кивнул Виктор.
— Юлия Сергеевна, — Нина Павловна повернулась к Юле. — Я знаю, что вы следователь прокуратуры. Но здесь вы — отдыхающая. Если что-то заметите — приходите ко мне. Не пытайтесь сами.
— Поняла, — Юля кивнула.
— Хорошо. Идите. И ещё: если будете ездить на машине — паркуйте её у бокового входа, не у парадного. У нас тут иногда бывает тесно.
— Понял, — Виктор встал. — Спасибо.
Они вышли. Юля, уже в коридоре, тихо сказала:
— Витя, она нас пугает.
— Не пугает, а предупреждает. Это разные вещи.
«Впрочем, — подумал Аш-Шарим, и его мысль была обращена только Виктору, — она нас не пугает, она нас изучает. Это старая служака, лейтенант. Она видит в нас не просто отдыхающих, а потенциальных помощников. Или потенциальных проблем. Она пока не решила, что именно».
— Я бы тоже, — мысленно согласился Виктор.
После кабинета заведующей они вышли на набережную. Утро было ясное, море — синее и блестящее, как разлитая ртуть, и в его синеве, как белые точки, качались какие-то лодки, может, рыбачьи, может, контрабандистские. Набережная Судака была не такой длинной, как в Ялте или Алуште, но зато — живой: она не была рассчитана на туристов, она была рассчитана на жизнь. Здесь, вдоль парапета, стояли лотки, на которых торговали чурчхелой, пахлавой, курагой, лепёшками, сувенирами из ракушек, открытками с видами крепости, и ещё — магнитофоны, из которых неслись песни «Ласковая моя» Синявской, «Трава у дома» Землян, и какая-то другая, которую Виктор не узнал, но которая тоже была из этого лета тысяча девятьсот девяностого года.
У ряда автоматов с газированной водой Виктор и Юля остановились. Старые советские автоматы, стеклянные стаканы в металлических держателях, которые промывались струёй воды из специального отверстия — гигиена, которая, впрочем, не мешала каждому третьему отдыхающему думать о том, кто пил из этого стакана до него. Виктор бросил монетку в три копейки, и стакан наполнился шипящей газировкой с малиновым сиропом, тягучим и приторно-сладким. Юля взяла другой стакан, без сиропа, за одну копейку. Они чокнулись.
— За Судак.
— За Судак.
После набережной пошли на рынок. Судакский рынок был, как выяснилось, не просто рынком — это был целый мир, со своими законами, своими королями, своими шутами и своими изгоями. Он располагался на большой площадке у подножия холма, на котором стояла крепость, и с утра до вечера гудел, как улей. Запахи здесь были такие, от которых у Виктора, который вырос на городском рынке в Кубинске, закружилась голова: специи — кориандр, зира, шафран, перец красный и чёрный, корица; жареное мясо с углей; пот; дешёвые духи; виноград; дыни; персики; и ещё какой-то особенный, ни на что не похожий запах, который бывает только на южных рынках и который Аш-Шарим определил как «запах азиатского базара, который не меняется последние три тысячи лет».
Торговцы были разные. Здесь были усатые азербайджанцы, которые торговали коврами и платками и которые, увидев Виктора и Юлю, начинали кричать «командир, командир, какой ковёр, какой платок!»; были кривозубые татары, которые продавали чак-чак и пахлаву, и у которых на лотках сидели мухи, ленивые от жары; были греки, смуглые и черноглазые, которые торговали рыбой и у которых на прилавке лежали какие-то морские чудовища — осьминоги, кальмары, мидии, — которых Виктор в жизни не видел; были корейцы, которые продавали морковку по-корейски и редьку, и от лотков которых несло чесноком и уксусом на тридцать метров; были русские, которые продавали то, что попало, — от шарфов до зажигалок, и которые отличались от остальных тем, что не кричали, а стояли, как будто стеснялись.
К Виктору подкатился усатый азербайджанец Рамиз, с ковром, разумеется. Виктор вежливо отказал. Рамиз перешёл к Юле:
— Девушка, слушай, ты не понимаешь, какой платок, тебе за бесценок отдам, ты только потрогай! Шёлк, настоящий, тётка моя в Маргилане ткала, три месяца ткала, глаза испортила, но какой платок — загляденье!
Виктор сделал шаг вперёд, и в его взгляде мелькнула та доля магического холода, которую Аш-Шарим научился транслировать через его глаза. Рамиз отшатнулся, побледнел, пробормотал что-то невнятное и почти бегом отступил к своему лотку.
— Что ты ему сказал? — удивлённо спросила Юля.
— Ничего, — Виктор пожал плечами. — Просто посмотрел.
«В моём мире, — задумчиво произнёс Аш-Шарим, — я уже говорил, таких торговцев сажали на кол. Впрочем, у вас, я вижу, нравы мягче. Заметно мягче».
— Да, ты уже это говорил, — пробормотал Виктор.
— Что? — спросила Юля.
— Говорю. Пойдём, посмотрим фрукты.
На рынке они накупили персиков, абрикосов, винограду, чурчхелы и пахлавы, и Юля, которая терпеть не могла торговаться, всё-таки сторговала у одного старого грека пол кило инжира за сорок копеек, чем привела грека в неописуемый восторг. Старый грек, который, как выяснилось, звался Димитраки и который жил в Судаке с двадцатых годов, рассказал им, что помнит ещё турок, и что при турках было хуже, но чище, и что сейчас, при советской власти, жить можно, но «торговать стало опасно, потому что появились братки, которым плати».
— Какие братки? — спросил Виктор, делая вид, что просто из любопытства.
— Разные, — Димитраки махнул рукой. — Местные, приезжие. Есть один, например, Серёга Кривой, который «крышует» весь рынок. Плати ему десять процентов с торга, и он тебя не трогает. Не плати — он тебя тронет. Или его ребята тронут. Вон, смотри, — старик кивнул в сторону. — Вон они стоят, у мясного ряда.
Виктор посмотрел. У мясного ряда стояли трое. Двое молодых, лет двадцати пяти, в спортивных штанах, майках-алкоголичках, с золотыми цепями на шеях, которые были видны из-под воротников. Третий — постарше, лет тридцати пяти, кривой на один глаз, что и дало ему прозвище, в кожаной куртке, несмотря на жару, и с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, которые привыкли, что их боятся. Они стояли, курили, и иногда один из них, тот, что помладше, оглядывал рынок, как хозяин оглядывает своё стадо.
— Серёга Кривой, — повторил Виктор. — И что, он местный?
— Местный, — Димитраки кивнул. — Из Судака. Раньше на базе работал, грузчиком. А потом перестройка началась, кооперативы, и он решил, что тоже кооператив. Только кооператив у него особый. Защитный.
— А милиция?
— А милиция, — грек усмехнулся, и в его усмешке было столько горечи, что Виктору стало не по себе, — милиция, молодой человек, кушает плов в столовой у Розы. И не замечает. Или делает вид, что не замечает.
Виктор кивнул, купил ещё инжира, и они с Юлей пошли дальше. Юля, которая всё слышала, молчала, и Виктор знал, что она тоже всё поняла.
— Витя, — сказала она, когда они отошли. — Это не наше дело.
— Я знаю.
— Мы в отпуске.
— Я знаю.
— Но ты ведь уже думаешь об этом.
Виктор помолчал. Потом кивнул:
— Думаю. Но не делаю. Пока.
«Хорошо сказано, лейтенант, — одобрил Аш-Шарим. — Пока — это хорошее слово. Оно означает, что ты ещё не решил, но уже не отказался».
После рынка, нагрузившись пакетами, они вернулись в санаторий, переоделись и пошли на пляж. Пляж был галечный, и галька, прокалённая солнцем, обжигала босую ногу так, что Юля, которая шла первой, пару раз вскрикнула и пустилась бегом, размахивая пакетом с полотенцами. Виктор, который шёл следом, посмеивался, и Аш-Шарим посмеивался тоже, что было для него редкостью. Море было тёплым, почти как парное молоко, и солёным, и пахло оно водорослями, йодом и какой-то особенной крымской прохладой, которой не было ни на Чёрном, ни на Азовском море, и которую Аш-Шарим определил как «запах моря, которое помнит генуэзцев, и которое поэтому чуть-чуть итальянское».
Юля, которая в купальнике — современном, из магазина «Товары для женщин» в Кубинске, — выглядела так, что Виктор на мгновение забыл, где он, и Аш-Шарим в его голове, который тоже на мгновение забыл, кто он, тихо произнёс:
«Не смущайся, лейтенант. В моём мире женщины купались обнажёнными, и никто не считал это чем-то особенным. Хотя, признаю, Юлия Сергеевна в вашем купальнике выглядит... впечатляюще».
— Аш, замолчи, — мысленно попросил Виктор. — Ты мне мешаешь.
«Прошу прощения, лейтенант. Я не хотел. Просто... констатирую».
Они купались, загорали, и иногда Юля, которая плавала лучше Виктора, уплывала далеко, и Виктор нервничал, и Аш-Шарим нервничал тоже, хотя и делал вид, что нет. Когда она возвращалась, мокрая, с прилипшими к лицу волосами, Виктор испытывал то чувство, которое не испытывал никогда в жизни, — чувство, что всё хорошо, что всё будет хорошо, и что в этом мире, при всех его безобразиях, есть ради чего жить.
— Аш, ты ведь тоже когда-то был человеком, — мысленно ответил Виктор.
«Был, лейтенант. Но это было так давно, что я уже не помню, каково это. Я помню только, что у меня была мать. И что она пела мне колыбельную. И что я её любил. Это всё, что осталось. Через тысячу лет от человека остаётся только то, что он любил. Остальное выгорает, как трава в засуху».
После пляжа они пообедали в столовой, и Юля, которая уже освоилась, заказала себе шашлык, который дядя Гриша, увидев её, лично принёс из кухни, с поклоном, с золотой коронкой, блеснувшей в свете люстры.
— Кушайте, дорогие, кушайте, — приговаривал он. — Молодёжь должна хорошо кушать. Чтобы силы были.
— Для чего? — Юля улыбнулась.
— Для всего, дорогая. Для всего.
Виктор усмехнулся. Юля тоже. Дядя Гриша, довольный, удалился, и Аш-Шарим в голове Виктора тихо произнёс:
«Этот человек, лейтенант, — не простой метрдотель. Я видел в его ауре тени, которые бывают только у людей, которые видели многое. Спроси его как-нибудь. Расскажет».
— Спрошу, — мысленно пообещал Виктор.
После обеда они поднялись в номер, чтобы немного отдохнуть, и Юля, которая всегда спала после обеда, уснула мгновенно, положив голову ему на плечо. Виктор лежал без сна, смотрел в потолок, и думал о том, как странно сложилась его жизнь. Полгода назад он был помятым опером с похмельным синдромом, потом он утонул в ванне, в собственной ванне утонул прежний Виктор Мальцев, а вместо него очнулся кто-то другой. И вот теперь он лежит в санатории в Судаке, с женщиной, которую любит, с магом в голове, с флягой ртути у сердца, и думает о том, что, может быть, в этой жизни ещё есть смысл.
— Аш, ты ведь тоже когда-то был человеком, — мысленно повторил он.
«Был, лейтенант. Но это было так давно, что я уже не помню, каково это. Я помню только, что у меня была мать. И что она пела мне колыбельную. И что я её любил. Это всё, что осталось».
Следующий день они посвятили поездке в Новый Свет. Выехали рано утром, на «копейке», по той самой бутылочной дороге, которая вилась между гор и моря и которая называлась так, потому что вдоль неё были вмурованы в асфальт бутылки из-под шампанского — якобы для того, чтобы отражать свет фар ночью, а на самом деле, как думал Виктор просто потому, что кто-то когда-то решил, что это будет красиво. Дорога была узкая, и, если навстречу шёл грузовик, приходилось прижиматься к обочине, которая здесь была каменной, и за которой начинался обрыв, и внизу, далеко внизу, синело море.
Завод шампанских вин в Новом Свете стоял в старом особняке, окружённом виноградниками, и в его подвалах, вырубленных в скале, хранились бутылки с шампанским, которое, как объясняла экскурсовод — молодая женщина в платочке, с голосом учительницы, — выдерживалось здесь по три года. Виктор и Юля прошли по подвалам, которые были прохладными и тёмными, и пахли сыростью, вином и какими-то грибами, которые, по словам экскурсовода, не росли здесь, а просто были, потому что были всегда.
— Аш, как тебе? — мысленно спросил Виктор.
«Вино, конечно, посредственное. Но подвалы хороши. В моём мире такие подвалы были у каждого мага второго круга и выше. У магов первого круга были подвалы, вырубленные в мраморе, и вино там хранилось по сто лет. Но это, конечно, было. Сейчас, наверное, уже нет. Я не был там давно. Очень давно».
— Аш, не прибедняйся, — мысленно ответил Виктор. — Пятый круг — это всё равно очень серьёзно.
«Серьёзно, да. Но недостаточно, чтобы спастись от отравленного клинка наёмного убийцы. Поэтому я здесь, а не там».
Виктор промолчал. После экскурсии они вышли на Царский пляж, где волна сбила Юлю с ног, и Виктор ловил её, и они оба хохотали, и Аш-Шарим в голове Виктора молчал, потому что в такие мгновения даже маги пятого круга понимают, что молчание — золото. На обратном пути остановились у мыса Меганом, который представлял собой огромный каменный выступ, уходящий в море, голый и безжизненный, похожий на спину окаменевшего ящера, и стояли там, смотрели на закат, который был так красив, что у Юлы, обычно не сентиментальной, выступили слёзы.
— Витя, я не хочу, чтобы этот отпуск кончался.
— Не кончится, — Виктор обнял её. — Пока мы здесь, он не кончится.
— А когда мы уедем?
— Тогда начнётся другой отпуск. В Кубинске.
Юля засмеялась и поцеловала его, и Аш-Шарим в голове Виктора промолчал, потому что в такие мгновения даже маги молчат.
Вторник они посвятили крепости. Подъём к Генуэзской крепости шёл по каменным ступеням, вырубленным в скале, и к тому моменту, когда они добрались до первых башен, Юля была мокрая от пота, и её майка прилипла к спине. Виктор, который шёл впереди, время от времени оглядывался, и в его глазах, когда он смотрел на Юлю, было то особенное выражение, какое бывает у мужчин, которые любят и которые боятся, что их женщина устанет.
— Красиво, — сказала Юля, когда они поднялись на башню Кыз-Кула, самую высокую, и перед ними открылся вид на всю бухту, на весь город, на весь мыс Меганом, который теперь, сверху, казался маленьким, как игрушечный. — Витя, ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное?
— Видел, — кивнул Виктор. — Хотя и не в этой жизни.
— Что?
— Это я так, к слову, пришлось. Слушай, Юль, я тебе расскажу одну штуку. В тринадцатом веке генуэзцы построили здесь, в Судаке, крепость, которая должна была защищать их колонию от нападений. Они были торговцы, и им нужен был безопасный порт, чтобы возить товары из Китая, из Индии, из Персии. И они построили эту крепость, и держались в ней почти двести лет, пока турки не пришли и не выбили их. А когда турки ушли, крепость осталась. И она стоит до сих пор, семьсот лет. Семьсот лет, Юль. Представляешь?
Юля смотрела на него странно.
— Витя, ты никогда не рассказывал, что читаешь про крепости. И вообще, откуда ты так хорошо знаешь генуэзскую историю?
— Юль, я много чего читаю, ты просто не замечаешь, — Виктор отшутился. — В оперской работе это помогает. Знание — сила.
Юля молчала. Но в её взгляде оставалась тень вопроса, который она пока не решалась задать. Аш-Шарим в голове Виктора предупредил:
«Лейтенант, ты рискуешь. Она умная, она заметит. Скоро тебе придётся либо рассказать, либо придумать очень убедительную ложь. А ложь, лейтенант, она хуже правды. Потому что её надо помнить».
— Знаю, — мысленно ответил Виктор. — Но не сейчас.
— Что? — Юля повернулась.
— Говорю, сейчас не время для лекций. Пойдём, посмотрим башню.
После крепости они пообедали в маленьком кафе у подножия, где подавали лагман и чебуреки, и Юля, которая уже знала, что Виктор иногда знает то, чего не должен знать, не спрашивала больше. Но Виктор видел, что она думает, и Аш-Шарим видел, что она думает, и оба знали, что этот разговор ещё впереди.
В среду, в четверг и в пятницу дни потекли один за другим, похожие, как близнецы, и каждый из них приносил что-то новое — то новый перец на рынке, то новый закат на море, то новый разговор с дядей Гришей, который всё больше и больше нравился Виктору. Дед Фёдор, как выяснил Виктор в одной из своих неспешных бесед с ним, был бывшим милиционером, который после травмы — пулевое ранение в ногу, полученное в восемьдесят седьмом при задержании — вышел на пенсию и попросился при санатории.
— Лейтенант, ты бы кеды на что-нибудь посерьёзнее поменял, — посоветовал дед Фёдор, который подрезал кусты роз у входа в парк и который, не поднимая головы, определил подход Виктора по звуку шагов. — На кожаное, например. А то скрипят, я тебя за тридцать метров слышу.
Виктор удивился, спросил:
— Дед Фёдор, как ты узнал, что я?
— По шагу, лейтенант. У каждого шаг свой. У тебя — лёгкий, но уверенный, как у человека, который привык ходить тихо, но который может в любой момент перейти на бег. У тебя оперский шаг. Я таких знал.
— А у дяди Гриши?
— У дяди Гриши — особый шаг. Он ходит, как кот. Слышно, только когда хочет, чтобы слышали.
Виктор поблагодарил и отошёл, и Аш-Шарим в его голове задумчиво произнёс:
«В моём мире были люди, которые могли услышать шаги за версту. Их называли слышащие горы". Этот дед Фёдор — из таких. Береги его, лейтенант. Он тебе ещё пригодится».
— Я и берегу, — мысленно ответил Виктор. — Он и так уже однажды пригодился, в семьдесят девятом. Не мне, но кому-то.
В пятницу вечером Юля получила письмо. Она получила его у администратора на входе в санаторий, когда возвращалась с пляжа, и, прочитав, побледнела. Виктор, который ждал её в холле, увидел её лицо и сразу понял.
— Витя, это от дяди. Он узнал, что мы в Судаке. Просит разрешения приехать.
— И что ты думаешь?
— Не знаю, — Юля села на кровать, и в её голосе была та особая растерянность, какая бывает у сильных людей, когда они вдруг сталкиваются с тем, чего не могут контролировать. — Я не знаю. С одной стороны, он мой дядя. С другой — он... он такой, какой есть. И я не уверена, что хочу его здесь видеть.
— Юль, — Виктор сел рядом. — Может, он изменился.
— Такие, как Михей, не меняются. Они умеют только притворяться.
— Может быть. Но он твой дядя. И, кроме того, он нам должен за прошлую историю.
— Должен, — Юля кивнула. — Но я не хочу, чтобы он ехал.
— Тогда не отвечай.
— Не отвечу.
Но письмо всё-таки оставило в ней какой-то осадок, и весь вечер Юля была молчаливой, задумчивой, и Виктор несколько раз ловил себя на том, что хочет что-то сказать, но не знает что. Они поужинали, погуляли по набережной, легли спать. Юля заснула быстро, но Виктор лежал без сна и думал о Михее, о его письме, и о том, что в жизни некоторых людей есть тени, которые не исчезают, как бы ни старался свет.
Суббота была тем самым днём, в который произошли два события, которые стоило запомнить. Первым был вечерний бильярд со Свечниковым. Вторым — поход в приморский ресторан, который закончился дракой.
После обеда Виктор и Юля пошли в бильярдную, где Артём Свечников, красавчик с усиками, который явно хотел блистать перед Юлей, предложил Виктору партию. Виктор, который играл в бильярд в армии — там, в части, был стол с порванным сукном и киями, у которых половина наконечников обломана, — согласился. Первую партию он проиграл, намеренно, чтобы присмотреться. Вторую — выиграл. Третью — выиграл вчистую, с таким мастерством, которое бывает только у людей, которые играют с детства.
— Виктор Павлович, — Свечников, проиграв третью партию, отложил кий. — Где вы так научились играть?
— В армии, — Виктор пожал плечами. — В части был один сержант, Лёха Звонарёв, он меня научил.
— В армии учат стрелять, а не играть в бильярд, — Свечников прищурился.
— В армии учат всему, — Виктор улыбнулся. — В том числе и бильярду. Просто не все это замечают.
Свечников кивнул, забрал свой бокал с лимонадом и отошёл. Юля, не поднимая головы от журнала, тихо сказала:
— Витя, ты зря. Он теперь будет тебе мстить.
— Пусть попробует, — Виктор пожал плечами. — Я не боюсь.
«Я тоже не боюсь, — добавил Аш-Шарим. — Этот Свечников — щенок. Я видел щенков пострашнее в моём мире. Впрочем, в моём мире щенки иногда вырастали в волков. Будь начеку».
— Буду, — мысленно пообещал Виктор.
— Что? — Юля подняла голову.
— Говорю, буду начеку.
— Я слышу, что ты говоришь сам с собой.
— Привычка.
— Ага, — Юля посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалось: «Я знаю, что ты скрываешь что-то большое, и я дождусь, когда ты расскажешь». — Привычка.
После бильярда они поднялись в номер, переоделись. Виктор — в светлую рубашку и брюки, Юля — в то самое тёмно-синее вечернее платье, которое она привезла с собой специально для такого случая. Платье было простое, без излишеств, но сидело на ней так, что Виктор, когда она вышла из ванной, на мгновение забыл, как дышать.
— Ты красивая, — сказал он.
— Спасибо, — Юля улыбнулась. — Ты тоже ничего.
Они вышли из санатория и пошли по набережной в сторону мыса, где, как им рассказал дядя Гриша, был хороший приморский ресторан «У Арсена», который держал местный грек Арсен, и где, по его словам, подавали «такую форель, что у меня, старого армянина, слёзы текут, когда я её ем». Было уже темно, и в чёрном море отражались огни набережной, и где-то далеко, на горизонте, мигал маяк, и пахло водорослями, йодом, нагретым камнем и ещё чем-то неуловимым, что бывает только на южных приморских улочках ночью.
«У Арсена» стоял на самом берегу, за парапетом набережной, и был, скорее, не рестораном, а большим двориком под виноградом, с плетёными креслами, с белыми скатертями на столах, со свечами в каганцах, и с видом на море, который один стоил того, чтобы сюда прийти. Хозяин — Арсен, пожилой грек с чёрными усами и с золотой коронкой, точь-в-точь как у дяди Гриши, — встретил их у входа, проводил к столику у самого парапета, принёс меню, написанное от руки в тетрадке с картонной обложкой.