Красная волчица. Черный Хамелеон.

Глава

КРАСНАЯ ВОЛЧИЦА, ЧЕРНЫЙ ХАМЕЛЕОН

Бог говорит: «Кого бы ты ни полюбил сильнее меня, того я заберу у тебя…». И еще: «Не говори: не проживу без него – я сделаю так, что проживешь. Сменится время года, ветки деревьев, некогда дававшие тень, высохнут, терпение иссякнет, та любовь, что ты считал искренней, покинет тебя, ты будешь в замешательстве. Твой друг обернется врагом, а враг вдруг станет другом - вот таков этот странный мир. Всё, что ты считал невозможным, осуществится… » «Не упаду» , - скажешь и упадёшь, «не ошибусь» - и ошибешься. И самое странное в этом мире – «Это конец» - скажешь, и всё равно будешь жить.

Джалаладдин Руми

1.Виктор. «Порше 911»

Тест 17. Базовое время 19:02:14. Код допуска: не определен. Терминал: не опознан. Режим отсечки: принудительный.

Виктор застыл на пороге спальни. Вместо жены, на скомканных простынях, спала незнакомая обнаженная женщина. Впрочем, нет. Густов ее узнал. Узнал татуировку на ее лопатке, хотя последний раз целовал ее лет восемь назад. В его спальне этой женщине делать было совершенно нечего. Тем более в такую рань.

- Мальчик мой...ты что, ты где там? - сонно пробормотала она, приподнялась на локте и щелкнула кнопкой торшера.

Густов отшатнулся. Квартира была его. Точнее, планировка в точности как у него, но в спальне появилось много нового. Включая голую брюнетку в его постели. Возникли зеркала до потолка. И светящиеся вазы. И круглая кровать точно не его. И такой кричащей фиолетовой расцветки Милка бы в жизни не потерпела.

Женщина гибким движением выскользнула из простыни, и пошла на него. В ее взгляде сон боролся с искренним беспокойством:

- Витюша, что с тобой? Нехорошо? Тебе плохо?

Его мокрая спина вжалась в косяк двери. Виктор понял, что тоже голый, хотя пять минут назад спал в пижаме. Краем глаза он заметил край холла, и лестницу на второй этаж...Не только спальня, всяквартира, похоже, сильно изменилась. И Женька Царенко тоже. Прическа, загар, чуть более полные бедра. Она могла бы стать такой спустя восемь лет.

Если это вообще она.

Женщина протянула руку, и Густов закричал. Он не рассчитал сил; от толчка женщина отлетела обратно, упала мимо кровати, на ковер, захныкала, а затем принялась поливать его солдатским матом. Рывками напяливая на себя одежду, Виктор даже капельку успокоился - это была она, несомненно она, его царица-Царенко, чуть постаревшая, укоротившая гриву, уже без того боевого макияжа, и кажется, она что-то сделала себе с губами? Но, какого черта?!

- Где Мила? - рявкнул он, - Что за розыгрыш? Вы меня усыпили?

Джинсы, футболка, бадлон, авторский пиджак, туфли. Все мягкое, как он любит, все впору, но – как будто не его. Густов обшарил карманы. Портмоне, сотовая гарнитура - последняя модель, встроенная в очки - на зарядном экране, ключи, пачка пластиковых карт, некогда разбираться...

- Витя, ты, ты меня ударил? - не делая попыток подняться, или хотя бы прикрыться, она сидела на ковре, растирая плечо, - Какая еще Мила?

- Моя Мила, моя жена! - на ходу активируя очки, он выскочил в холл, дал команду "свет". Дом подчинился, лампы вспыхнули разом. Густов вихрем пронесся на второй этаж, и едва сдержал стон. Он готовился увидеть что угодно, от съемочной группы телевидения, до толпы хохочущих друзей, но квартира была пуста. Чудовищный итальянский гарнитур в гостиной, детская переделана в кабинет. Очевидно, это его кабинет, именно так, как он хотел, но Мила же настояла отдать ребенку...

- Кого ты ищешь? Мелкий в школе. Соня у бабушки, на даче, - Женечка, уже в халате, но босиком, стояла, обняв себя руками, за порогом кабинета. Она его явно побаивалась.

- Соня. У бабушки. На даче, - тупо повторил Густов, разглядывая игрушки дочери. Которая могла оказаться вовсе не его дочерью.

В холл выходила еще одна дверь. Увешанная, или обклеенная разноцветными магнитными буквами.

«Роберт». «Взрослым вход запрещен».

Кто такой Роберт? У меня двое детей? Густов закрыл за собой первую дверь и прочел «София». Здесь, вместо магнитов, красовался плакат с какой-то корейской рок-группой.

Роберт и София. И что с этим делать?

В ухе звякнуло. Выше уровня глаз, слегка затемнив обзор, появилась строка входящих. Неизвестный абонент оказывается, прорывался четырежды.

"Густов, беги немедленно. Твой красный „Порше“ на трамплине, готовься к дрифту"

"Красный „Порше“ на трамплине, готовься к дрифту". Эту фразу никто не смог бы просто так придумать. Это егофраза, фраза только из его детства. Дьявол, что происходит? Или это такой сон, и никак не проснуться? Виктор сделал шаг в сторону прихожей.

- Витя! Я тебя умоляю, давай поговорим, куда ты? - она выглядела вполне искренней, и ужасно несчастной. Густов вдруг вспомнил вкус ее губ. Женька. Женечка. Его царица. Восемь лет назад. Или десять? Они могли бы...если бы не...

Если бы не что? Провал.

Треньк за ухом. Два входящих голосовых.

"Витек, это я, Паша Злобин. Я к тебе спускаюсь, дружище!"

"Виктор Сергеевич, через двенадцать минут за вами пришлем вертолет. Поднимайтесь пожалуйста".

Вертолет? Зачем ему вертолет? Секунду он колебался, стоя в чреве лифта. Красивая брюнетка в распахнутом халате, с гарнитурой в руке. Его жена? И тут на правом наушнике ее очков Густов разглядел странный, чем-то знакомый знак. Словно вставший за задние лапки, мультяшный хамелеон.

- Что это? - он ткнул пальцем, - Отвечай мне! Это не просто очки, это спецсвязь. С кем ты говорила?

- С твоим замом, Вадимом Бородаем, - она растерла на щеке слезу, - Он сказал, что сейчас приедет, и все тебе объяснит, он...

"Густов, беги. Тебе вынут мозг. Я помогу. Ты все вспомнишь. Беги, они уже близко"

Виктор выдавил улыбку и скомандовал лифту "Паркинг".

Красный „Порше“ с транзитным номером, и с открытой дверцей стоял у выезда, прижавшись сбоку за шлагбаумом. Красный „Порше“ на трамплине. Та самая модель, которую школьник Витя Густов в детстве разгонял ладошкой по наклонной доске, упертой в стопку книг. Красный «911-й» конца семидесятых. Спустя полсотни лет выглядит как новый. Или...он и есть новый? Ожидая воя сирены, Густов скользнул за руль. Сиденье тут же выгнулось, обтекая спину. На приборной доске засветились два датчика заряда - два полных аккумулятора, на шестьсот километров каждый. Машина его узнала. Красный «911-й», которого у него никогда не было. Или был?

Треньк. "Густова Евгения. Виктор, я тебя умоляю - вернись. Я все смогу объяснить"

Густова?! Густова, мать ее... А где же Густова Людмила?!

Треньк. Значок полиции. «Виктор Сергеевич, оставайтесь на месте. Это полиция. Обнаружена попытка взлома сети «Нейротранс» с вашего аккаунта..."

Треньк. "Злобин. Витя, я уже еду вниз, погоди меня, это очень важно, Паша".

Треньк. "Аноним. Виктор, в бардачке. Эту гарнитуру выброси, и скорее уезжай. Я жду тебя. Там, где всегда тихо"

«Всегда тихо».

Густов выкинул очки на бетонный пол гаража. В бардачке он обнаружил еще одну гарнитуру, заряженную, без пароля, но вместо символов мировых телефонных брендов - тот же самый, неуловимо знакомый значок, будто черный хамелеончик в трех проекциях. Едва он активировал гаджет, как позади, в глубине паркинга, загремели шаги. Павел Злобин, сосед? Почему я его не помню? И с ним еще двое, видимо охрана. Но какого дьявола они с оружием?

- Густов, стоять!

Первая пуля разбила поворотник, вторая разнесла в хлам зеркальце заднего вида. Заморгал маячок на стене гаража, шлагбаум впереди начал опускаться. Но Густов успел скомандовать "Спорт-старт". Истошно визгнув покрышками, зажав испуганного водителя ремнями, „Порше“ рванул вверх по бетонному коридору. Кажется, долю секунды Густов видел в конце улицы полицейский джип, с иллюминацией, и вылезающих из него, парней в броне. Перед пассажирским креслом повисла проекция маршрута. Стало ясно, что неведомый доброжелатель ведет его куда-то за пределы кольца. «911-й» выпрыгнул на проезжую часть, чудом не оторвав дверцы, проскочил в ворота, и, игнорируя светофоры, рванул со скоростью сто сорок по встречке.

Треньк. "Аноним. Не бойся, память восстановится, когда ты введешь ключ, и активируется режим отсечки. Постарайся успокоиться"

Ключ? Какая еще, к дьяволу, отсечка?! Он сидел, до боли вцепившись руками в подлокотники, и упираясь ногами, пока машина, не снижая темпа, лавируя между словно бы застывшими фурами, прорывалась к кольцевой. О нет, он не успокоился. Он совсем не успокоился! Но, кажется, он начал догадываться, куда его везут. Туда, где всегда тихо. Ему очень не хотелось туда ехать.

Но оно того стоило.

2.Нуйкан. Танец желтого муравья.

Впервые я станцевала с мертвецом танец желтого муравья, едва мне исполнилось тринадцать урожаев.

Моя мать, волчица из стаи неспящих, родила меня нечетной ночью в месяц черепах. После родов, как принято у женщин Тигровой реки, мать вложила мне в рот хлебный мякиш с костным мозгом, и оставила меня в корзине на дереве, а сама отправилась на охоту. Охота оказалась удачной для меня; я не погибла от голода, ведь на второй день матерям-волчицам удалось загнать в силки болотного духа. Другим добрым знаком в моей судьбе стало предначертанное жрицами искусство обращения. Из разложенных вокруг меня предметов, я, едва умея ползать, потянулась к ночному цветку лоах, к самому ядовитому и яркому растению поймы, столь любимому муравьями.

Первая волна обращения настигла меня еще до возраста женской силы. Отец приплыл в лодке на остров наставниц, где вместе с другими девочками я училась говорить с грозой. Отец сказал, что матери призвали меня в логово, что для меня есть мертвец, а поплывем мы с мясным караваном. Боялась ли я? Стояла жара, но меня трясло.

За лодками мы на веревках тащили плоты с привязанными животными. Ведь если мы хотим, чтоб волки берегли границы, их надо сытно кормить. Потом мы причалили, и до вечера взбирались вверх по узкой тропе. Здесь повсюду дрожала, капала и лилась вода, в воздухе висел острый запах перегноя и тысяч распустившихся цветов. Потревоженные грибы отрывались от корней, взлетали и взрывались, обдавая нас розовой пудрой своих семян. Отец освещал путь факелом, и выжигал паутину. Двое мужчин рубили ветви и укладывали их впереди. Плачущий лес растет с такой силой, что тропу всякий раз приходится прорубать заново. Впервые я наблюдала, как шевелятся корни деревьев-прыгунов, как хохочут в кронах своры хвостатых, как разгораются голубым холодным светом молодые еще, хищные цветки лоах. Отец показал мне скользкие дорожки жуков-трупоедов и ульи гарцующих пчел на стволах, и громадные гнезда птиц рохан, кожу которых не пробить и топором. Впервые я забрела так далеко от домов моей стаи, и так высоко. Отсюда Тигровая река казалась блестящим змеем, окруженным огнями деревень. Мы тащили за собой быков, шли все выше, до ночи, пока не дохнуло холодом. Вдруг отец остановился и поднял руку.

Прямо над нами в ночное небо уступами поднималась блестящая скала. Сквозь щели в камне тут и там пробивался свет. Три матери в ярких шкурах и масках ждали нас у распахнутой пасти храма. И живые, самые настоящие, прирученные хищники топорщили гривы позади женщин. Мужчины остались внизу, поставили шатры, и легли спать. Мужчинам в логово нельзя. А мы из нижней пасти долго поднимались в темноте по невидимым ступеням, и выбрались, наконец, под звезды. Посреди ровной утоптанной поляны торчали вверх несколько длинных обтесанных камней, похожих на пальцы. Словно ладонь великана пыталась прорвать землю, но застыла навсегда. Из трещины в огромной ладони неспешно лилась вода и заполняла мелкий, круглый пруд. Вода казалась абсолютно черным застывшим куском смолы. Вокруг пруда горели три костра, молодые матери что-то подсыпали туда. Я узнала аромат веселящей коры, и дурман-корня.

- Если ты здесь, Нуйкан, это еще не значит, что ты станешь волчицей, - заявила мне одна из старших, - К стае не подходи. Пока тебя не облизали и не пометили, ты для них не своя. Ты сейчас никто. Ты пустая. Тебе предстоит не учиться, а наоборот, забыть всю учебу. Понимаешь? Только забыв все, что тебе кажется важным, ты научишься танцевать с муравьями и говорить с волчьей стаей. Ты не здесь и не там, ты – везде, понимаешь?

Конечно, я ничего не понимала. Одни женщины запели, а другие стали постукивать браслетами, кто-то бил в барабаны, кто-то заиграл на длинных дудках, сделанных из пустых стволов. Я удивилась, когда увидела девушек и девочек, совсем непохожих на моих сестер с Тигровой реки. Мне встретились темнокожие, почти черные девчонки, и немного желтые с мелкими глазами, и высокие, бледные, с белыми бровями и белыми, как перья, волосами. Были даже совсем маленькие. Они прислуживали, стирали одежду, готовили еду. Позже я спросила у мамы, откуда они взялись. Мама ответила, что есть вопросы, ответы на которые надо найти самой.

Одна из ведающих, высокая, худая, в маске гремучей змеи, взяла нож и сделала надрез на моем плече. Впервые я увидела, как желтые муравьи откладывают личинок в ранку человека, и как матери собирают сок... Я закусила губу, но это оказалось не очень больно. Желтые муравьи выплевывают в кровь свою слюну, от этого можно увидеть сладкие сны и вообще не проснуться. Матери смешали мою кровь с соком муравья, и с семенами цветка лоах, и наваляли в маисовой муке шариков, и раздали всем, и велели мне положить под язык, но не глотать. Потом мы взялись за руки. Мне приказали снять одежду и посадили в центре у воды, как большую. Вокруг нас молодые волчицы все быстрее раскачивались, пристукивали браслетами, все громче завывали дудки. Мне стало казаться, что под нами раскачивается вся скала.

- Просто смотри на воду, Нуйкан, и ни о чем не думай, - велела старуха, - Просто смотри на воду и жди волну. Возможно, где-то там есть твоя сестра, она услышит тебя и обратится в тебя, и вы построите мост. Нам нужны новые сестры, Нуйкан. Найди ее! Ты будешь там и здесь, и при этом – нигде. Ты будешь собой и будешь ею, но никто не сможет понять, где ты сейчас... Освободи себя, прогони мысли, просто дыши и смотри.

Я смотрела на огонь, на черный каменный палец, весь разрисованный фигурками танцующих женщин и муравьев, и... не заметила, как это случилось. Воздух обернулся густой кашей, точно застыл в горле. Костер завыл северным ветром, цвета стали яркими настолько, что я закрыла глаза, но это не помогло. Множество прозрачных нитей, они струились из меня, как паутина, ползли во все стороны, летели в небо и в стороны, тянулись к фигурам ведающих, и к лежащим вдали волкам, опускались в холодную воду, и я поняла вдруг, что слова не нужны, зато нужно двигаться, падать, качаться, танцевать.

Мои ноги переступали очень быстро, все чаще и чаще. Вместе с грохотом барабанов что-то расцветало и множилось у меня в голове. Небо и звезды надвигались все ближе и ниже, мне казалось – достаточно протянуть ладонь вверх, и черная звездная простыня окутает меня с головы до ног, и закружится вместе со мной...

- Так я и знала. С первого раза, - прошептала где-то рядом старшая мать, и где-то далеко-далеко взяла меня за руку, - Иди в воду, Нуйкан. Смотри на себя. В отражение, в воду. Ты здесь, но тебя нет. Ты – там, но там тебя тоже нет. Ты – мост. Что ты видишь?

Мне помогли спуститься вниз. Я почти сразу провалилась по пояс, и на мгновение забыла, как делать вдох. Музыка гремела все сильнее, даже под водой мои ноги подергивались, и руки и спина. В воде от меня повалил пар, как от горшка с вареным бататом. Кажется, три женщины зашли в холодную глубину вместе со мной, я ощущала их добрые руки.

- Говори, что ты видишь!

- Я вижу...много-много хижин...из камня. Они стоят друг на друге, до самого неба...Я вижу женщин и мужчин...их проглотила железная птица и теперь...она летит по небу, огромная железная птица, с круглыми окнами, внутри нее люди...я вижу как вода течет сквозь их хижины вверх, и синий холодный огонь течет вверх внутри стен...Они греют еду на этом огне…я вижу как их земля вся покрыта жидким камнем, и под камнями летит железный червяк, он тоже с окнами, и внутри червя людей так много, как в муравейнике...

- Найди свое обращение, найди свою сестру! Ничего не думай.

- Слушай ту, которая отзовется!

- Найди ту, что будет танцевать с тобой, найди сильную волчицу! Найди Тигровую реку! Построй мост. Ты здесь и ты там, и ты нигде!

- Смотри в отражение, ты видишь ее?

В отражении метались и прыгали небесные огни. Я пыталась что-то увидеть, пока глаза не начали болеть. Но когда глаза устали, и я уже поняла, что никого не увижу…

Я ее увидела. Но не глазами.

- Как тебя зовут? Отвечай!

- Меня зовут...меня зовут... – я даже не смогла сразу выговорить, как можно дать девочке имя с последней поющей буквой, ведь злые духи могут за эту букву высосать твою душу?

- Как зовут тебя, волчица? Как твое имя?

- Меня зовут Милка Густова.

3.Милка. Путь к себе.

Это случилось в последнюю ночь нашей экспедиции к племенам Тигровой реки. Я очнулась в палатке, под противомоскитной сеткой, и подпрыгнула так, словно в штаны подложили тарантула. Проснулась с четким ощущением, что стою по пояс в очень холодной, гладкой как зеркало, воде, но в отражении вижу не себя, а коричневую темноглазую девчонку с раскрашенным лбом и деревянными палками в ушах.

- Нуйкан, - пробормотала я, - Нуйкан, Нуйкан.

Наши все дрыхли, у костра шептались проводники, стрекотали насекомые, тарахтел генератор, бурлила в реке вода. Я попыталась встать, но тут же плюхнулась обратно, ноги не держали. Схватила себя за плечо, ощупала ноги, покатала язык во рту. Казалось, ноги исколоты травой, голым ступням горячо от близких угольков, на плече зудит шрам от недавнего пореза.

Нуйкан, Нуйкан. Откуда взялось это имя?

Я изо всех сил сжимала зубы, чтоб не орать, когда мать-волчица выдавливала мне яд из ранки, вместе с распухшими, нажравшимися муравьями, а затем втирала в плечо лечебную травяную кашицу. Потом мы танцевали, горели три костра, мы танцевали без одежды, у воды... Там был мужчина, раздетый, грязный, смертельно больной. Кажется, он умирал? Но я… Но мы с Нуйкан что-то сделали с ним. Боже, какой же он был тяжелый и какой смрад от него, тот заросший, опухший мужик, которого мне пришлось нагишом обнимать и...что же дальше? И черная жаба, что внутри него рыла ходы, это четвертая стадия, метастазы повсюду, он гнил заживо, но я...мы с Нуйкан, что мы сделали с ним, с этим дикарем?

Повинуясь первому позыву, я едва не разбудила весь лагерь. К счастью, вовремя остановилась. Пожалуй, лучше расскажу им по дороге. Не стоит коллегам знать, что их научный руководитель, доцент кафедры, внезапно сошла с ума.

Половину обратного пути я не могла уснуть. Реклама «Нейротранса» встретила меня уже на пересадке в Каирском аэропорту. Месяц назад здесь повсюду висела реклама какой-то жратвы. Мне даже на секунду стало холодно. Наверное, мне следовало бы радоваться, ведь мой муж там работает, он – один из создателей «Квантума». Могущественный «Нейротранс» купил его стартап на корню, и сохранил Виктору должность, и пакет акций. Наверняка, мне следовало гордиться. Но гордиться не получалось. В голову бы не пришло, что наши умники добрались уже и до Африки, до мусульманской страны. Впрочем, какая разница для правления корпорации, все решают деньги. И актеры для местных роликов снимались другие, специально подобранные из местных, смуглые и кудрявые. Хотя, о чем это я? Нет никаких актеров, любую внешность давно синтезирует сеть.

На каждом экране – одно и то же. Уставшая, и даже изможденная женщина ложится в кресло, надевает гарнитуру, и счастливо улыбается. Крупным планом вылезает будильник, стрелка пробегает десять минут, наша героиня встает помолодевшая, энергичная, умная. И невзирая на ленивого мужа, тупых подруг, злую свекровь, строит новую светлую жизнь.

«Теперь я знаю, как не надо поступать».

Занимательный слоган, прямо-таки противоядие от всех бед. Потом я снова сижу в кресле самолета, и читаю уже в российских «новостях», сколько тысяч человек ежедневно покупает демо-версию «Нероквантума», и как снизилась преступность, и как выросли психические отклонения, и как упала популярность любых компьютерных игр, и что происходит с институтом семьи, и заумные споры психологов, и дурацкие рассуждения на тему, куда это все приведет.

Идиоты. «Этр все» не приведет, оно ужепривело.

Потом я еду в такси уже по Петербургу, и смотрю мужскую версию рекламы. И, конечно же таксист тоже продает абонементы на «Нейроквантум». Все его продают. За три недели, что я отсутствовала, кажется, тут свихнулись те, кто еще как-то держался. В машине я сделала шесть звонков, из них три по работе, и из шести человек, четверо лежали, проглотив капсулу. Я попыталась себе представить, что будет, если команде моего мужа удастся довести до ума не суточную версию, а полноценное погружение. Лично мне хватило несколько минут, чтоб захотеть остаться тамнавсегда.

Ничего хорошего нас не ждет.

Из аэропорта я не поехала на дачу к маме, к ребенку, как обещала. Я ворвалась к спящему Густову, растолкала его, и заставила слушать. Я здорово рисковала; мой муж один из лучших нейрокриптологов планеты, он занимает руководящий пост в «Нейротрансе», и лучше его не будить по пустякам. Виктор прекратил зевать, когда я ему поведала последнюю часть моего «сна». О том, что мы делали с Нуйкан сообща. О том, что мы делали после того, как завершился танец желтого муравья.

- Кроме тебя еще кто-то испытал подобное? – спросил он, что-то быстро записывая, - Из тех, кто там был с тобой?

- Никто. Утром я уговорила провожатых отвести меня к старостам ближайшей деревни. Мне перевели так – якобы, я из тех, кто «спит с открытыми глазами», мне очень повезло встретить «накийальа», проводника между «озерами». Такова их концепция бытия. Ты смотришь в озеро со стоячей водой и видишь отражение всего, что вокруг. Но та из озера, она тоже вглядывается в тебя. Но и это не все. Та, которая смотрит в тебя, она, возможно, видит кого-то другого. Такая вот каша.

- Вот оно, - Густов до этого медленно бродил от окна к столу, обнимая кофейную кружку, но внезапно замер, - Вот оно. Проводник между озерами. Момент перехода. Отражения отражений.

- Ты о чем? – запнулась я, - Ты мне веришь вообще?

И тут до меня кое-что дошло. Я поглядела на него внимательно. Он не просто не выспался. Он еле держался на ногах. Я уже видела его таким. И он обещал, что больше это не произойдет.

- Ты опять был там? Один? Вам же запретили? Ты серый весь. Что у вас случилось? Кто-то еще погиб?

- Ну… Витковского увезли с инфарктом, - он замялся, - Плохой прогноз. И Затонова из третьей тестовой группы в коме.

- Что-о? Дима Витковский? Я его помню, он же здоров, как бык. Густов, вас засудят!

- Оба из команды добровольцев, судебного преследования не будет.

- Оно уже идет, преследование. Сколько вы денег заплатили, чтоб замять гибель людей в первой группе? Бородай тоже был доброволец? Я его помню, вы же вместе начинали, прекрасный парень, он же у нас дома был. А тот канадец Томас? А китаянка?

- Ты не понимаешь. Все знали, на что идут…

- Густов, помолчи и послушай женщину. Это тыне понимаешь. Эти люди из Бюро тебя сотрут точно так же, как резинкой сотрут. Несмотря на звания и заслуги. Ты ничего не видишь, кроме своей науки. Для этих людей, кто вложил в вас деньги, люди как песок! Скажи мне… Это началось после того, как вы… подменили мозг?

- Это началось еще раньше. Только, пожалуйста, - поморщился он, - Давай говорить «после модификации». Между прочим, после того, как мы заменили искусственно выращенный органоид на срезы живого мозга, мощность сети возросла в семь раз. И скорость по-прежнему растет! Короткая демо-версия просто идеальна. Но когда пытаешься прожить там несколько суток, возникают… скажем так, серьезные искажения. Мне нужно разобраться. Не беспокойся, я вхожу с домашнего терминала. Никто о нем не знает. Меня не успевают засечь.

- Подожди. Ты же тестируешь систему. Кто тебя может засечь? То есть…в смысле… Кто за тобой может охотиться?

- Не знаю, - он посмотрел сквозь меня, - Спустя примерно сутки игрового времени, симуляция становится неустойчивой. Мы пока не нашли причину.

- Сколько раз ты туда входил за последнюю неделю? Лично ты.

- Ммм… Двенадцать раз в демо. И пятый раз в полную версию.

- И ты не включаешь ваш этот…режим отсечки?

- Включаю, не бойся. Но ты пойми, с принудительным режимом мы никогда не поймем, что там дальше происходит. Приходится рисковать. Но риск минимален.