Красная волчица. Черный Хамелеон.

Впрочем, уже неважно.

- Рубен, если ты сбежишь, мы проиграем, - я строго поправила очки, - Так вот, эти муравьи, кстати, вовсе не желтые, скорее оранжевые, они эндемики. Весь ареал обитания – полсотни километров, между рекой и болотами. Любопытно, что они паразитируют на животных. И на человеке.

Прорву лет назад. Мы сидели здесь же, на веранде, пили вино, и Царенко первая придумала это. «Я за тебя. А ты – всегда за меня?» В этом вопросе все ответы и вопросы, заявила она. Либо ты навсегда за меня, либо нет. Ты за меня, что бы не случилось, так? Я тогда сказала – вот здорово, а если он, к примеру, почки человеческие продает? А Густов, мой будущий муж тогда спросил ее, обнимая, вроде бы вскользь:

– Если ты за меня, почему ты не хочешь ехать со мной?

А Рубен...Рубен тогда не приставал ко мне с вопросами. Он тогда не очень правильно говорил по-русски, и вел себя немного, как медведь. Он грел руки у меня под свитером и целовал мне шею. И возможно, тот вечер - лучшее, что случилось за мной за столько последующих лет. А случилось немало. Волшебный свет возможностей, вдохновение любви, легкость бытия. Замужество, ребенок, кафедра. Но куда провалилось то, что казалось, задержится навсегда? Или я себя все эти годы обманываю? А теперь - невероятный проект Густова. Его «Черный хамелеон», который вот-вот вывернет мир наизнанку. Или мир уже вывернут наизнанку? Происходит миллион событий, но всегда остается еще кое-что. То, что между нами всеми. То, что мы старательно не вспоминаем вслух.

Мы не вспоминаем, но слишком хорошо помним.

- Так и где нам искать ту девушку, что тебе приснилась? – спросил Рубен, - Она совсем ребенок?

- Мне кажется, ей лет четырнадцать... Я могу ошибаться, они же раскрашены и выглядят совсем иначе, и взрослеют раньше. Но я ее не видела! Я видела отражение в воде. Я была внутри нее, понимаете?

- Перенос сознания, - хмыкнул Густов, - А ведь с точки зрения самой передовой науки, повторить карту мозга нереально. Никто не может даже приблизительно представить, как работают в связке сто миллиардов нейронов. И вдруг оказывается, что эту задачу легко решают дикари!

- Вы все ненормальные, - прошептала Женька, - Вы всерьез верите, что если Миле удастся...как-то их уговорить, и нас туда пропустят, и я сожру дерьмо их муравьев, это убьет мою бластому?

- Вероятность выздоровления существует, но не это главное, - очень серьезно произнес мой муж, - Лечение – это лишь побочный эффект.

Я смотрела на Густова, и в который раз изумлялась его мозгам. Его грандиозным, но таким мерзким мозгам.

- А что же не побочный? – спросила уже я.

- Танец.

7. Виктор. Симуляция. Тест 17. Там, где всегда тихо

Вблизи усадьба барона Шварца выглядела совсем грустно. Виктор преодолел пару канав, обогнул груду строительного мусора, и остановился на потрескавшемся крыльце.

- Эй, чей велик? – позвал он, почему-то стараясь кричать не слишком громко, - Есть кто в доме?

Разумеется, никто не ответил. Где-то далеко долбил дятел. Поперек темного провала двери трепыхалась паутина. С сухим стуком падали шишки. Еще можно уйти, можно сбежать. Вот только куда бежать, если он сам здесь назначил точку выхода?

Виктор присел на корточки возле лежащего велосипеда. Старый добрый «Салют» с женской рамой, и сломанной подножкой. Прекрасный, надежный велосипед советских времен. Такие давно не выпускают, очень давно. Выглядит, как новенький. Возможно, он и есть новенький. Седло опущено до предела, значит, приехала маленькая женщина, или девочка.

- А ты ведь прекрасно знаешь, чей это велосипед, - произнес ехидный голос в голове, - И не будем делать вид, что ты забыл. Ее велосипед так и остался тут лежать, когда ты сбежал, так ведь?

Позади послышался мягкий шелест. Кто-то спускался следом. Густов обернулся, чувствуя, как все проваливается внутри живота, как деревенеют ноги, и неукротимо пульсирует мочевой пузырь. По тропинке следом за ним шли двое. Они больше не прятались. Парень и девушка, тонкие, кудрявые, никак не полиция, и не секьюрити «Нейротранса». Едва Густов стал на них пристально смотреть, эти двое остановились. Остановились и замерли. Девушка улыбалась, оскалив верхние зубы. Парень держал в руке что-то длинное, металлическое.

Где-то сбоку, на периферии зрения, мелькнула тень. Дед в розовой шляпе, небритый, в трениках, стоял за сеткой рабица, в зарослях крапивы, и смотрел. Просто стоял и смотрел, но секунду назад его там не было. И в кулаке дед сжимал рукоять здоровенного секатора. А парочка кудрявых юнцов, тем временем, придвинулась на пару метров. Стоило Виктору переключить внимание, они придвигались все ближе.

И с другой стороны дома, из-за горы строительных отходов, тоже кто-то выглядывал. Две пожилые дамы с рюкзачками. И кажется, у одной в руке нож. Густов резко перевел взгляд с дачниц на старичка с секатором. Тот так и стоял, облокотясь на заборчик, но очутился на пять метров ближе. Розовая пляжная шляпа наполовину закрывала его лицо, но то, что Густов видел, ему совсем не нравилось. У человека не может так растягиваться рот. Даже если человек смеется, рот не может растягиваться куда-то вбок, до самого уха, обнажая кривые черные зубы…

Это симуляция, это все ненастоящее, несколько раз повторил себе Густов, это какое-то нарушение, я разберусь, я выясню, мы соберем правление, и перезапустим систему. Он вдохнул, как можно глубже, и медленно выдохнул.

Я просто не буду на них смотреть, вот и все! Я войду в этот чертов сарай, и выберусь отсюда. А потом мы разберемся, что происходит. Главное сейчас – найти точку выхода. Я не помню. Не помню. Не могу вспомнить. Но здесь что-то произошло, какая-то гадость…

Неподалеку прошелестели колеса, раздались негромкие хлопки дверей. Затем треск веток, ближе и ближе. Окружают, вяло подумал Виктор, не выпустят. Вся эта гонка не имела смысла, служивые нашли его. Идиот, я сам привел их сюда, доверился. Если они меня запрут, и не включится режим отсечки, то я застряну тут навсегда… Меня могли бы вытащить принудительно, как мы вытащили тогда Джан Ли, а потом еще двоих. Джан, такая милая, приятная аспирантка из шанхайского универа, она сама записалась в первую контрольную группу. Мы ее вытащили, едва поперли зубцы на кардиограмме, но было поздно. Что же она увидела? Что ее так напугало? Но уже неважно. Важно то, что старшего тестировщика Густова, вытащить некому. Потому что идиот Густов входит в сеть с домашнего терминала, без медицинской поддержки.

Виктор шагнул в дом.

И все изменилось.

Здесь жарило солнце, дул нежный ветерок, и дурманяще пахло цветами. Он очутился на широкой уютной террасе, окруженной витой оградкой. В которую только что врезался. И смотрел сквозь решетку на убегающее вдаль, серо-бурое, очень ровно выкошенное, поле. Стараясь не упасть, Густов неторопливо обернулся. Пропали обгорелые разбитые стены. Пропали горы мусора. В метре позади него вздымалась щербатая каменная поверхность, увитая плющом, и покрытая ярко-зелеными кляксами мха. Откуда-то волнами налетал далекий разноголосый шум, похожий на шум зрительного зала перед спектаклем.

Голова почти не кружилась, лишь кислый вкус во рту и зверски чесались виски и макушка. Густов огляделся. Небо скрывал нависающий козырек крыши. Небо показалось слишком белым, а солнце буквально слепило, что-то не то, как в мультфильме. Нет, с небом мы разберемся позже…

Сам дом снаружи теперь выглядел, как игрушечный лесной дворец из книжки Андерсона. Шпили, винтовые лесенки, балкончики с горгульями, черепица, окошки с витражами, изящные чугунные фонари, вросшие в стену метровые стволы сосен.

Невозможно, сказал он себе. Мечта из детства. Картинка с витрины. Когда-то, баснословно давно, школьник Витя Густов стоял на тротуаре, с ранцем за спиной, и глазел, переминаясь озябшими ногами, сквозь окно сияющего Дома игрушек, на волшебный лесной замок. Наверняка это дизайнерское чудо не продавалось. Там, в громадной витрине, лежали и стояли и другие игрушки. Там висел воздушный шар с человечками в корзине, по блестящим рельсам катался туда-обратно паровоз, но Витю Густова тянуло к сказочному жилищу лесных королей. Так мечталось стать крошечным, и войти по деревянному крылечку, между мерцающих светодиодов, в распахнутые полукруглые ворота...

Виктор сморгнул. Секунду назад он наслаждался видением рая, но теперь происходило что-то непонятное. Добавился стонущий атональный звук, он нарастал, перекрывая мелодию утра. Казалось, этот стон состоял из множества человеческих голосов, песен, музыки, обрывков смеха. Но едва он достиг такого уровня, что стало возможным различить отдельные выкрики, как прозвучал глухой удар, будто упало тяжелое бревно. И стало тихо.

Виктор несколько раз закрыл и открыл глаза, не доверяя зрению. Крошечный парк у ворот. Беседки. Пруды. Линии розовых кустов. А дальше…

Вся линия горизонта, все это серо-бурое поле, вблизи незаметно, но чем дальше, тем сильнее, загибалась вверх, сворачивалась, точно засушенный лист. И там где искрящаяся даль смыкалась с бирюзовым небом, там ширилась полоса темно-синей, почти черной воды, с барашками пены по краю. Именно так он представлял себе цунами. Морской бесшумный ужас, от которого не укрыться, и не успеть сбежать.

То, что происходило вокруг… Так мог бы видеть мир крошечный муравей, или человек, стоящий на дне кратера, или попавший на огромную планету, например, Юпитер. Линия горизонта накатывала, словно мир вокруг скручивался тлеющей папиросной бумагой. Смотрелось это…как кадр из фильма про апокалипсис. Про ядерный удар в замедленной съемке. Только с выключенным звуком. Еще несколько секунд, и неясный вой превратится в неописуемой мощи рев. Но ты его уже не услышишь, у тебя порвутся барабанные перепонки. А мгновением позже ты перестанешь и видеть. Ударной волной тебе сорвет кожу с тела, вместе с глазами, волосами, одеждой…

Густов вспомнил. Этот сон он видел неоднократно, еще школьником. Всякий раз выныривал в холодном поту. Такой сон не мог никому понравиться, но, тем не менее, подросток Витя Густов находил абсурдное, болезненное удовольствие, смакуя последние мгновения судного дня. Откуда все началось? Возможно, какой-то фильм-катастрофа, или документальный ужастик на уроке гражданской обороны, уже неважно. Поделиться столь приятным предчувствием с родителями он не мог; впечатлительная мама непременно отвела бы сына к врачу. Но врач – это полбеды, мама предприняла бы тотальную проверку, что ребенок читает и что смотрит.

Опять этот нарастающий шум, невнятный человеческий хорал, и в завершение – удар бревна. И тишина.

Слева от себя он, наконец, заметил дверь. Даже не дверь, а те самые, полукруглые готические ворота из детства. И как в детстве, приглашающие войти. И надпись над воротами, на немецком языке. Задрав голову, Густов дважды перечитал буквы, начертанные готическим шрифтом. Он мог дать что угодно на отсечение, но школьник Витя Густов этой надписи прежде не встречал.

«Das herrenhaus von Baron Schwartz»

Усадьба барона Шварца.

- Это просто праздник какой-то, - произнес Густов, - Но должен же приличный барон иметь приличный кукольный замок. Ведь где-то же чернокнижник жил до приезда в Петербург.

И если меня там ждут, то я к новой встрече не готов, совсем не готов. Как увлекательно… Но раз нас там внутри так ждут, придется войти? Нет, должен быть маркер, я не мог принять активатор, не выставив маркеры. Черт, и гарнитуру где-то бросил, послушался советов! Поздравьте меня, сапожник без сапог.

Опять нарастающий стон, и гулкий удар.

Он вошел внутрь, в эти высокие готические ворота. Створки мягко поддались, и закрылись позади, но не до конца. Свет проникал внутрь тонким лучом. Впереди была темнота. Пол под ногами почему-то слегка прогибался, совсем не похоже на мощные кирпичи. Густов раз обернулся назад. Серо-бурое поле до горизонта. Черная стена воды. Но цунами так и не ударило. Вода застыла. Если это вообще вода.

- Ну что, никак не придумать, чем меня еще напугать? – заорал Густов в темноту, - Конец света временно отменяется?! Давай, выходи, я тебя, сука, голыми руками порву! Нет никакого барона Шварца, и не было!

Крик разнесся коротким дребезжащим эхом.

Он сделал еще шаг, и с размаху ткнул кулаком в какое-то препятствие. Ощупал впереди себя. Стенка. Хорошо, что не врезался головой, хватит на сегодня контузий. Густов прошел влево, трогая пальцами прохладную, идеально ровную поверхность, пока не добрался до угла. Влево начиналась такая же ровная гладкая стена. Света из полузакрытых ворот не хватало, чтобы понять, куда идти дальше. Он двинулся направо. Отсчитал шесть шагов, и снова уперся в стену. Замкнутый квадрат. Это абсурд. Трехэтажный каменный замок, в котором нельзя пройти дальше прихожей…

Каменный? Но это не камень. Это совсем не камень. Густов подпрыгнул, пол мягко спружинил. Откуда-то сверху снова накатывал тот же самый звук, поток голосов из фойе перед спектаклем, и снова оборвался тяжелым шлепком. Дьявол, это совсем не камень, и не кирпич, и не дерево. Это же…пластмасса.

Уже почти догадываясь, но словно стесняясь самому себе признаться в догадке, он вернулся к воротам. Толкнул незапертые створки. Пластмасса. Ни ручек, ни замков. И чугунная решетка, – вовсе не металл. Он взялся двумя руками за черный бутон, и выдернул цветок вместе с толстым штифтом из дырки. Он задрал голову и посмотрел вверх. И начал смеяться. Он смеялся и не мог остановиться. Все переменилось. То, что он принимал за далекое небо, оказалось белым натяжным потолком, а солнце – сияющей светодиодной лампой. С неба на веревочках свисал голубой воздушный шар, в корзине которого торчали игрушечные солдатики. Позади игрушечного замка барона Шварца сверкала блестящими шпалами железная дорога. Паровоз с двумя вагончиками готовился отправиться в путь.

Густов сделал еще шаг, и наступил в то, что прежде казалось высокой травой. Жесткие нити доходили ему до колена, ноги пружинили. Ковролин! Поле ковролина. А черная стена воды – это окно, это витрина, за которой улица. А ревущий стон, который его так напугал – это двери в магазин игрушек! Где-то рядом тяжелые двери, для настоящих, живых, больших людей, и когда покупатели заходят, на секунду сюда долетает шквал голосов.

Второклассник Витя Густов так мечтал стать маленьким и пожить в сказочном замке. Осуществляются мечты, мать твою. Любопытно, видят ли дети с улицы крошечного помятого дядьку на пластмассовом крыльце? Да, будет о чем рассказать, когда вернусь…

Стоп. Густов все еще смеялся, просто не мог остановить конвульсии в горле. Его передергивало, как кота, собравшегося отрыгнуть комок шерсти. Он смеялся, пока не услышал шаги. Позади мелькнула тень. Обернулся он очень вовремя.

Мужик с секатором.

Тетка с арматурой.

Молодая парочка с ножами.

Они шли к нему, продираясь через острые нити ковролина, так похожего на траву. Густов попятился, и налетел спиной на разбитую, обвалившуюся кирпичную стенку. Морок исчез. Исчез игрушечный замок. Виктор снова стоял на облезлом крыльце полуразрушенной усадьбы. Дунул ветер, запахло смолой, зажужжали насекомые. Вокруг снова качали ветвями деревья.

Внутри оказалось почти уютно. Сверху тонкими пыльными лучами струился свет. Потолочные балки разошлись в стороны, но каким-то чудом удерживали чердачное перекрытие. Под ногами рассыпались пеплом насквозь прогоревшие доски пола, валялись куски матрасов, стульев и раскладушек; очевидно, в центре прихожей не раз жгли костер. Итак, он вспомнил почти все, что происходило до погружения. Но именно эти восемь дней, как в тумане.

Я закладывал стандартный промпт, сытую жизнь крупного начальника. Примерно то же самое, что заказывает большинство юзеров. Но какого черта я вставил сюда этот ключ с машиной, зачем я приперся именно сюда? И почему Женька? То есть, я знаю, почему, но не хочу себе признаться. В суточных демо-версиях, я всегда просыпался со своей женой. Но стоило отключить ограничения…

Я не хочу себе признаться, что делаю ложный запрос?

Еще шаг, и еще, по хрустящим сгоревшим доскам. Внезапно позади раздался хлопок, и серия звуков, словно мягко били в ладоши. Густов развернулся, чувствуя, как спина покрывается потом. Но оказалось, это всего лишь взлетела с чердака птица.

Вторая комната справа - без окон; возможно, кладовка, или кусок кухни, остались следы разобранной печки. Точно, именно здесь пацаны собирались компанией. Нет, нет, они не просто повторяли наборы докомпьютерных пугалок. Кажется, они во что-то играли? В какие-то секретные игры? Густову хотелось завыть или разбить лоб о стену. Похоже, он упустил нечто важное. И если сейчас не вспомнить, то будет поздно. Что-то происходило, воздух снова стал твердым. Футболка на спине взмокла. Гаджет пискнул, поймал сигнал. Густов активировал громкую связь.

- Витя, дорогой, ты вспомнил? Ты нашел точку выхода?

- Рубен, это ведь ты притащил меня сюда? Ты меня…заманил?

Он шагнул в темноту. Да, вот оно. Справа, за обглоданным выступом стены, притаилась дверь. Единственная уцелевшая дверь внутри рассыпающейся усадьбы. Почти квадратная, стальная, ржавая, на кривых петлях, с вырванным замком. Дверь в подвал. На двери, наискосок, сохранилась надпись, процарапанная острым предметом «Там, где всегда тихо». В мозгу словно провернулась еще одна неповоротливая шестеренка. Вот и все, сказал себе Виктор, вся команда по местам, это последний ключ активации. Или надо спуститься вниз?

- Витя, я тебя очень прошу, - мягко зашелестел в наушнике молодой Рубен, - Пожалуйста, давай решим все мирно. Это ведь здесь? Открой, спустимся вниз, сделаем наше дело, и все закончится, все пойдут домой.

- Так значит, все это было цирком? Постановкой? Вся эта стрельба и угрозы? Вам нужно было проследить, куда я поеду? Но…Там внизу пусто, там ничего нет. Если только не рухнул потолок.

- Конечно, там ничего нет, - очень внятно произнес за спиной Рубен, - Все у нас в голове, Витя, не так ли? Самое время вспомнить. Что ты делал там, в самом тихом месте? Спускайся, я за тобой.

Затылком и шеей Густов ощутил жаркое дыхание. Ну конечно, Рубен ждал его здесь. И не один. Варданян стоял почти вплотную. Виктор прыгнул вперед, сгруппировался, и резко развернулся, ожидая чего угодно – удар в лицо, или даже выстрел.

Позади никого не было. Опять вспорхнула на чердаке птица, посыпалась пыль, тонко завыл в щелях ветер. Едва сдерживаясь, чтоб не заорать, Густов прижался спиной к грязной кирпичной стене. За окном качнулась тень. И еще тень, на крыльце. Почти беззвучные шаги, со всех сторон. Они стояли и молча смотрели в окна. Старик в розовой шляпе с секатором, с перекошенным набок, ртом. Входную дверь загородил рабочий-азиат, в оранжевой робе, с топориком.

Неожиданно страх сменился каким-то иным чувством. Виктор понял, что он их обоих прежде видел. Дед с лицевым параличом однажды пытался влезть к ним в машину, когда семьей ездили на море. А смуглого парня в оранжевом как-то вязали у них во дворе полицейские, что-то пытался украсть.

В другом окне показались две пожилые тетки, в спортивных костюмах, с рюкзачками, у одной в кулаке зажат разделочный нож, а вторая помахивала длинной толстой железкой. Сзади к ним подходили другие. Молодая парочка, кудрявые парень с девушкой, обычные дачники, только у паренька в кулаке железный прут. Доставщик пиццы, на велосипеде. Женщина в ватнике, с острой лыжной палкой. Женщину Густов тоже вспомнил. Лет пять назад, Дашка была маленькая, они шли зимой по узкой тропинке в снегу, и там эта коза в ватнике, этой самой палкой била раненого голубя. А Дашка тогда так испугалась, что закричала!

Дашка? Слава богу, вспомнил ребенка! Откуда тогда взялись Роберт и София? Ему в голову не пришло бы, так назвать детей. Но если…если это не пришло в голову мне, тогда кому? Кто здесь, вместо меня, заказывает мне реальность? Чьи это дети?

Густов еще раз оглядел окруживших его людей. Все они стояли и молча смотрели. Точно ждали команду.

«При попытке несанкционированного изменения параметров…все юзеры, находящиеся в условной территориальной близости…переходят в режим поиска, преследования и атаки». Откуда эта фраза? Кажется, это аварийный протокол на случай взлома. Но взлом снаружи в условиях квантового шифрования невозможен. Или возможен?

Только кто им отдает команду атаковать?

- Хорошо, я вас понял, - сказал им Виктор, или вернее, попытался сказать, потому что губы слиплись и ссохлись, и вместо слов из горла вырвалось нелепое бульканье. Он дернул подвальную дверь и полез внутрь, по кривым крошащимся ступеням. Он продвигался мелкими шажками, для взрослого мужчины здесь оказалось слишком тесно, и наклонный потолок слишком круто уходил вниз. Внизу, под лестницей, в луже, что-то лежало. Как будто, полузатопленные, рваные мешки с цементом. Неприятное ощущение; сперва показалось, что там, в позе переломанной куклы, лежит человек. Маленький человек, почти ребенок.

Конечно, показалось. Нервы на пределе.

Что произойдет, если меня сейчас здесь убьют? В демо-версии меня просто выкинуло бы в реал, пусть болезненно, но поправимо. Но я не в демо. Если не срабатывает режим отсечки, и если никто не войдет туда, где я сейчас нахожусь на самом деле, сколько я проживу?

- Ты не позволил застрелить меня в городе, - произнес Густов, не слишком надеясь на ответ, - Зачем ты выманил меня сюда?

- Я тебя выманил? – в наушнике раздалось сиплое бульканье, вовсе не похожее на знакомый смех Рубена, - Ты сам себя выманил. Зачем ты так упорно хотел сюда вернуться? А как насчет девочки? Что ты с ней сделал?

«Я ничего не сделал, я ее не трогал», - хотел прокричать Виктор, в лицо этому гаду прокричать, - «Я не виноват, не виноват, не виноват!»

Камень под ногой поехал в сторону, нога соскочила с ржавой скобы. Густов попытался удержаться, но не справился и грузно плюхнулся в темноту. Гарнитура выпала, и судя по звуку, угодила в воду, фонарик погас. Ноги охватил холод. Внизу было дьявольски сыро и душно, смердело плесенью и отсыревшим цементом. Обувь моментально заполнилась водой. Брюки промокли до щиколотки. Наверху с лязгом захлопнулась дверь. Густов рванулся обратно, к лестнице, наверх. Нет, это тело, глупое, слабое, трусливое тело рванулось. Разум удержался. Каким-то чудом удержался.

Дверь никто не закрывал. Густов вспомнил, эта дверь всегда так сама захлопывалась, и всегда неплотно, а если ветер, так вообще ходила ходуном. Теперь он слышал только свое дыхание и тихий звон в ушах. Это всего лишь шумит в сосудах кровь, сказал он себе. Место, где всегда очень тихо. Место, где тебя никогда не найдут. Потому что, сюда никто не заходит. Потому что, здесь исчез колдун Шварц, умевший выворачивать пространство наизнанку, но он не умер, а прячется внизу, в темноте.

Его затрясло крупной дрожью. Последний раз так трясло в детстве, когда скарлатина нагнала температуру под сорок. Густов наклонился, опустил руки в ледяную воду, пытаясь нащупать упавший коммуникатор. И застыл, чувствуя, как сбилось с ритма сердце.

Позади во мраке плеснула вода.

А следом раздался долгий хриплый вздох.

8.Нуйкан. Танец логова

Девять дней я жила в логове. На уступе скалы, в хижине, по соседству с двумя старшими девочками. Мне принесли ворох телячьих шкур, иглы и крепкие толстые нити, из высушенной паутины птицееда. Мне сказали сшить что-то вроде мешка с узким горлом, и в нем же ночевать, поскольку ни печки, ни костра мне тоже не полагалось. Я исколола себе все руки. Пробить иглой кожу толщиной в полпальца не так просто. Девушки обьясняли мне, что куски кожи должны очень плотно прилегать друг к другу, иначе в мешок попадет вода и можно захлебнуться. Я ничего не понимала – ведь ни один разумный человек не поплывет по реке в такой лодке! Но мне никто ничего не объяснял, запирали и оставляли одну. Сквозь два оконца я видела лишь кусок неба. Во сне я встречала отца, братиков и бабушку и подруг, каждый день немного плакала, так становилось грустно и страшно. Но потом кое-что произошло.

Я увидела во сне мою новую белую сестру Милку. Она что-то говорила мне на чужом языке, я вздрагивала и просыпалась. Мы обе сообразили, что общаться нужно не словами, а рисунками, как учили наставницы. Я представляла свой рисунок, будто это птица, и выпускала его из рук, Милка делала то же самое. Сперва у нас не очень хорошо получалось, пока мы не стали рисовать самые простые вещи. Дерево. Рыбу. Лодку. Потом Милка нарисовала круг, и в нем глаза и рот, как будто это человек. И мы выучили слова «злой», «веселый», «грустный», и «бегать» и «сидеть» и много других. Но скоро стало ясно, что не все вещи можно нарисовать. Например, «вчера» или «завтра».

И тогда Милка Густова стала учить меня читать. То есть, буквам, буквам ее языка. Я даже слово такое «буквы» раньше не слышала. И долго не могла понять, зачем они нужны. Но когда я смогла прочитать слово «мама» на ее языке, мне стало так интересно, что даже одиночество перестало пугать. Я даже забыла, что любые буквы и любые книги запрещены Матерью всех волков. Потом я, конечно же, вспомнила о запрете. Но я подумала, что никому не скажу, и никто не узнает, и никому не будет вреда.