Красная волчица. Черный Хамелеон.

- Ты с ума сошел! Сколько ты там провел времени?

- Немного. Чуть больше суток. Несколько минут базового. Меня выкидывает с потерей памяти. Потом память восстанавливается.

Он выставил ладони, словно защищаясь.

- Мила, никто не собирался пускать в продажу что-то опасное. Сейчас семь миллионов человек купили демо-версию, и наслаждаются своей суточной альфа-свободой. И тридцать девять миллионов заявок, люди готовы купить полный доступ. Это безумные деньги. Проект уже никто не отменит… Слушай, ты же приехала не за тем, чтобы выяснять отношения?

- Я приехала. Потому что матери-волчицы умеют лечить рак.

- Тебе. В Африке. В лесу. Что-то приснилось. И ты решила, что сможешь каким-то образом спасти Царенко. И пытаешься меня в это вовлечь.

Я смотрела на Густова, и вдруг увидела его глубоким стариком. Сейчас он старел красиво, высокий такой аристократический лоб, широкая кость, густые брови, крепкая шея.

- Витя. Женя не чужой человек. Особенно после того, что с нами было. После того, что она для нас для всех сделала.

- Не чужой, - он не отвел глаз, - Но как ты это видишь технически? Собрать экспедицию, самолет, получить разрешения у местных властей, нанять охрану, чтобы что? Чтобы искать в лесу шаманок?

- Я не знаю, не знаю, не знаю, - честно призналась я, - Мне кажется, надо использовать все возможности.

- Это огромные деньги. Ваши экспедиции оплачивает бюджет. Ну, хорошо, деньги мы найдем. Но меня не выпустят за границу, и я не знаю нужных людей, это тема дипкорпуса, - отрезал он, - Помочь может только Рубен. Если он в тебя еще влюблен, он тебе поможет. Без него тебе не справиться. Но что если Царенко не согласится?

- Она согласится, - я встала и обняла его, - Густов, она согласится. Если ты еепопросишь. А ты-то сможешь? Ты уверен, что сможешь уговорить Рубена?

- Я думаю, сейчас не тот момент, чтобы выяснять отношения. Если Рубен еще помнит.

- Да, - прошептала я, - Если он еще за меня.

Густов уселся за компьютер. Я смотрела на него сбоку и видела Дашу. Моя дочь, это Даша-за папой-повторяша. И как же все могло быть совсем иначе, если бы все сдвинулось хотя бы на один день, или на пару слов…

- Ты каждый раз входишь в игру, и там все так же, как здесь, те же люди, тот же город, то есть, все мы там есть?

- Да, все как обещано. Пожалуйста, не употребляй слово «игра». Принято официальное название – альфа-реальность. Каждый там альфа и творит, что хочет. Но пока на срок меньше суток. А вот дальше начинается… Бородай называл это «ночь живых мертвецов».

- Значит, я там везде и всегда – твоя жена? Ты меняешь симуляцию, а я всегда твоя жена? Или ты там зажигаешь с порнозвездами?

- Ну, разумеется, - его пальцы, летавшие по клавишам, на мгновение замедлились, - Ты везде моя жена. Симуляция абсолютно идентична нашему миру. В точке входа, разумеется. Дальше каждый творит свое.

- Развилка судьбы, - кивнула я.

- Как ты сказала? Хорошее название для проекта.

- И как я там тебе в постели? – я задала этот глупейший вопрос, хотя прекрасно понимала, что «включать стерву» даже в самом лайтовом варианте сейчас точно не следует. Но что-то меня подкидывало. Его чуточку дрогнувший голос.

Густов резко отодвинулся от компьютера, повернулся ко мне и перешел в боевой режим. Практически так же защищается моя дочь. И может быть, поэтому Даша меня порой так раздражает. Я смотрела на мужа, и видела в нем оторву с черным лаком, и татуажем на щеках. Она настолько привязана к Виктору, что даже врет как он. Хотя он с ребенком почти не занимается. Но если бы мир сдвинулся… хотя бы на один день, все могло бы пойти иначе. Поэтому я так боюсь ложиться в кресло с гарнитурой «Нейротранса» на голове.

Я ведь тоже туда ныряла. Всего несколько минут здесь, и почти целый день там. Еще до того, как они начали продажи демо-версии. И я помню, что там произошло.

Мне не захотелось оттуда возвращаться.

4. Виктор. Симуляция. Тест 17. Усадьба барона Шварца

Выбравшись с кольцевой, игнорируя камеры, «Порше» пролетел два перекрестка на красный. Затем машина спрыгнула на брусчатку, проломила шлагбаум, свернула в открытые ворота промзоны и покатила по пыльной грунтовке. Мурлыкнул вызов, над приборной панелью развернулся трехмерный экран. На экране возник мужчина в балаклаве, темных очках и маске, с декодером речи.

- Объясните мне, что происходит? – взвился Густов, - Кто вы? Где моя жена? Почему в меня стреляли? Почему вы в маске?

- Я в маске, потому что мы еще в пределах действия городских мобильных камер безопасности. Здесь повсюду летают «стрекозы», которые твой же «Нейротранс» разрабатывает по заказу муниципалов.

- Почему это «мой»? Не понимаю, о чем вы!

- Потому что ты директор департамента корпорации. Это ты придумал «Нейроквантум», первую бионическую сеть на планете! Ты так и не вспомнил?

- Какой еще директор?

По сторонам замелькали крыши дачных домиков. Приличная проселочная дорога сжалась до узкой колеи, с обеих сторон о дверцы скребся ельник, о днище бились камни. Впереди, загораживая проезд, болталась сетка рабица с надписью «Въезд запрещен. Частная собственность». Машина ткнулась бампером в преграду и замерла. Стало слышно, как шумит ветер в соснах. Откуда-то доносились звонкие удары топора и тарахтенье дизеля. Гудели насекомые. Пахло смолой и банным дымом. Человек на экране стянул с головы балаклаву.

- Дорогой, теперь узнаешь меня?

- Рубен?! Постой, погоди... Нет, ты не Рубен. Он совсем не такой…оххх! – Густова внезапно затошнило, мир накренился.

- Витя, в бардачке фляжка. Глотни, отличный коньяк, - рассмеялся чернобровый красавец. Это был он, Рубик Варданян, помолодевший лет на десять, рослый, плечистый, с белыми, совсем не прокуренными зубами.

- Скажи мне, что случилось у меня дома? И где моя жена? Где Людмила?

- Витя, ты только не шуми, - молодой Рубен закурил, - Витя, Людмила Густова - не твоя жена. Она моя жена.

- Что? Что ты сейчас сказал?

- Это «ложная память», дорогой, ты только не волнуйся, это пройдет, когда ты доберешься до точки выхода, - зачастил Варданян, выставив впереди себя ладони, - Ты сам мне сказал, так работает ваша защита. Мы договорились, что я буду сидеть и ждать сигнал тревоги, как только система обнаружит твое присутствие. И вот проходит день, второй, третий, у меня запищала эта штука, которую ты мне сам дал, я с ней и моюсь и сплю…- Рубен приблизил к камере ухо, стала видна пластинка адептера, и убегающие в прическу, тонкие блестящие нити, - Дорогой, я тут же нажал кнопку, вызвал тебе эту тачку, и стал тебе названивать.

- Я хочу поговорить с Милой. Дай мне ее контакт. Немедленно. Почему ее нет в этих очках в списке контактов?

- Витя, ваш «Нейроквантум» зашвырнул тебя в симуляцию, где твоя жена – это Людмила, - Рубен выглядел почти несчастным, - А теперь, когда ты вернулся, эта ложная память тебе не дает покоя. Теперь тебе скорее нужно найти точку выхода, только там сработает ключ, и ты сможешь все вспомнить, и сам ей позвонишь… Витя! Подожди!

Виктор вылез в утреннюю хвойную благодать, шагнул к табличке «Частная собственность», пытаясь сообразить, куда же привез его гоночный электрокар. Ему показалось - воздух стал твердым. Что-то происходило в мозгах. Будто с тяжким скрипом отворялись доселе запертые ставни. Он провел ладонью по теплому шершавому стволу молодой ели, растер в пальцах иголки, вдохнул аромат смолы. Все реально, все как настоящее. Или это и есть настоящее? Тогда что творится с памятью? Он никак не мог поймать опорную точку, хоть какое-то незыблемое событие в прошлом. Если это Рубен, почему такой молодой? А вдруг это вообще не он? Сеть творит чудеса, любой человек может оказаться подделкой. Но почему в меня стреляли? За что меня хотели убить?

В остальном все верно, спорткар доставил по назначению. Где-то неподалеку должна проходить граница садоводства. За тридцать лет колония дачников невероятно разрослась. Естественно, тот огрызок земли, что получили когда-то родители и построили крошечный домик с теплицей, теперь не найти. Здесь школьник Витя Густов когда-то проводил половину летних каникул…

Кажется, здесь случилось что-то плохое.

Никак не вспомнить.

Виктор перелез через ржавую изгородь, и, спотыкаясь, зашагал вниз по склону, по мягкой хвое, по едва заметной тропе. Впереди вырос еще один сетчатый забор, пришлось перелезать, порвал рукав, оцарапался. Затем блеснуло черное зеркало пожарного пруда, а за ним – груды глины, камней, строительного мусора, а за горами мусора…

Он обернулся. Машина исчезла.

Только спокойно, приказал он себе, или я не туда смотрю, или ее ловко откатили в сторону, чтоб меня напугать. Или мне все же вкололи серьезную химию? Он сделал несколько шагов назад, и вверх, и в сторону. Перешагнул молодой муравейник. Отсюда превосходно были видны ворота с табличкой, через которые он недавно перелез. И проселочная дорога. Ярко-красный спорткар исчез. Его никто не мог укатить, или даже сдвинуть с места. И двери, и ключ зажигания реагировали только на палец и глаз хозяина. Но даже если машину уволокли трактором…я бы услышал. Нелепость. Все, что происходит этим утром – вдвойне чудовищная нелепость. Начиная с Женьки Царенко в моей постели.

Обратно он поднимался крайне медленно. Словно боясь спугнуть неустойчивый мираж. Затем какое-то время глядел сквозь сетку рабица на машину. На то, во что она превратилась. На яркое алое пятно в траве, между пыльными колеями. «911-й» стал тем, чем был в детстве Вити Густова. Теперь он вполне поместился бы на ладони. Маленькая игрушечная модель. Очень хотелось подобрать его и сунуть в карман.

Нет, нет, нет, повторил себе Густов, я к тебе не притронусь. Сперва исчезла жена, теперь машина. Если это такой глюк, неизвестно, что станет со мной. Но мы доведем наш сценарий до конца! Густов повернулся, и едва не срываясь на бег, зашагал вниз.

Вот оно! Место, где всегда тихо.Усеянный валунами, косогор на границе садов, невостребованная земля, где невозможно нарезать участки. Усадьба барона Шварца. Останки дворянского гнезда, когда-то жилого, ухоженного дома, полузасыпанные бульдозерами. Обгоревшие, исчирканные граффити, кирпичные стены, пустые проемы окон, просевшая двускатная крыша с претензией на готику. Уцелевшие куски пузатых колонн у входа. Мощный фундамент, заросший одичавшей малиной. И почти сомкнувшиеся над крышей, кроны сосен.

Черт, черт, как же он мог забыть? Помнил же мамину землянику, и теплицу с огурцами, и как гоняли мяч на площадке. Как же он мог забыть про подвал чернокнижника? Это ведь одна из страшилок, любимая пацанами, тогдашними соседями по садоводству. Они приезжали сюда на великах, собирались в своем мальчишеском «штабе», сидели на досках, на драных кроватях, жгли костер, и кто-то из старших напряженным шепотом рассказал про колдуна, умевшего в подвале выворачивать мир наизнанку…

Будто бы купил этот лес, и построил дом двести лет назад ученый аристократ, барон Шварц. Якобы барон бежал в Россию из германской тюрьмы, куда его упрятали за чародейство. Местные стороной обходили его имение. Изредка к владельцу усадьбы наведывались из Петербурга посетители, но всегда в закрытых экипажах. Соседи шептались, что не все его гости потом возвращались в город. Иногда в округе пропадали крестьяне, но власти не находили поводов для ареста. В доме жили двое преданных слуг, не говоривших по-русски, муж и жена. Ухаживали за домом, за лошадьми, за собаками. Шварц держал громадных цепных псов, никого не подпускавших к забору. Однажды в городе искали молоденькую певицу, кто-то написал донос, нагрянула полиция, но… хозяина усадьбы не нашли, а в доме случился пожар. Одни свидетели потом клялись, что барон повесился, другие видели его год спустя за границей, а слуги указали, что накануне пожара барон вместе с певичкой спустились в подвал, и оттуда не вышли. Пожар потушили, перерыли огород и сад, слуг отпустили, собак пришлось пристрелить, а в подвале не нашлось ровным счетом ничего, - ни химических реторт, ни пыточных орудий, ни даже банок с огурцами. Голые кирпичные своды, масляная лампа на табурете, и пара дамских шпилек. Простучали стены, позвали священника, - ничего и никого. Зато нашли второй выход – короткий, полузатопленный подземный ход, который вел в конюшню. По слухам, конюшня тоже сгорела вместе с домом, но зато теперь отпали мистические версии. Стало ясно, что барон элементарно сбежал. И скорее всего, никаким чародейством тут не пахло, обычный аферист и обманщик. Так писали газеты. Так болтали старшие пацаны, которым рассказали взрослые. На самом деле, все могло происходить совершенно иначе.

Единственное, что замечали все, позже спускавшиеся по кривой лесенке – и судебные приставы, и газетные журналисты, и любопытные соседи, и новые жильцы, уже когда в усадьбе устроили сиротский приют, - в голом сводчатом подземелье стояла неприятная, вязкая тишина. Настолько неприятная, что хотелось от нее отмыться. Постоишь пять минут – и точно в студень невидимый попадаешь. Даже если наверху, в комнатах, кричали, лупили по клавишам фортепьяно, или стреляли из ружья, в подвал не доносилось ни звука. Спускались туда любители потустороннего, со всякими приборами, вызывали духов, жгли черные свечи, шептали заговоры, но кроме головной боли ничего не нашли. Однако люди в округе продолжали пропадать. Не вернулись домой в разные годы и несколько доморощенных исследователей. А на кирпичных стенах подвала стали появляться надписи, вроде «здесь был Вася», буквы русские, но ничего не разобрать. Подержится надпись, да и сотрется. То ли кто-то стер, постарался. То ли само собой.

После того, как имение отдали под сиротский приют, как сквозь землю провалились двое детей и один взрослый воспитатель. И снова потом видели надписи. Только смысла в надписях не нашлось. После революции в имении барона разместился детский дом. Беспризорников тогда толком не пересчитывали, но в какой-то момент поперек лестницы, ведущей вниз, поставили железную дверь и заварили. Кто-то из сварщиков догадался приставить зеркало и прочесть свежую надпись, нацарапанную гвоздем, но задом наперед.

«Место, где всегда тихо».

Позади хрустнула ветка. Густов резко обернулся – никого. Спину обдало холодом. Обычные лесные звуки, скрип сухостоя, шелест травы, падающие шишки. Но почему не слышно машин, ведь дорога так близко? И птиц не слышно. Он облизнул сухие губы. Очень хотелось пить. Он так торопился сбежать из дома, что не выпил даже глотка воды. Он слишком торопился. Любой бы торопился, когда стреляют по машине! И еще, он слишком легко поверил Рубену.

Или тому, кто притворялся Рубеном?

Кажется, лишь на секунду отвел взгляд от черного зева усадьбы, но кое-что там изменилось. У покосившейся двери, примяв траву, лежал теперь детский велосипед. Или он тут был и раньше? Яркий подростковый велосипед с женской рамой. Густов признался себе, что ему совсем не хочется заходить внутрь. Премерзкое чувство, что за ним наблюдают, стало невыносимым. Виктор остановился и резко обернулся. Показалось или нет? Кажется, тень вон в тех кустах стала гуще. И дальше, левее, колышутся ветки. Это иллюзия, ничего этого нет! Надо повернуть обратно и проверить. Надо просто повернуть обратно.

Но повернуть обратно почему-то не получалось. Даже не потому, что страшно. А впрочем, именно потому, что страшно. Это симуляция, это фейк, я не мог заложить в промпт этот бред. Я не могу заложить то, что сам толком не помню. Это все осталось давно в детстве, и не играет никакой роли!

- Чертова дрянь, как ты это делаешь? – произнес он вслух, обращаясь к порхающей желтой бабочке, - Как ты влезаешь туда, куда тебя не звали?

Красный «Порше», который никогда не существовал. Мебель в квартире, которую он никогда не покупал. Детский велосипед, на котором никто не приехал. Словно будущее, у которого нет прошлого. И непонятно, как запустить следующий ключ отсечки. Ключ отсечки. Слова знакомые, но никак не сообразить, что они означают.

Он совершил ошибку. Варданяну нельзя было верить. Сюда не следовало приезжать. Ни в коем случае. Но теперь поздно. Теперь предстоит найти выход внутри себя. Он несколько раз выдохнул и продолжил путь туда, где его ждали.

5. Нуйкан. Танец мертвеца

- Меня зовут Милка, - повторила я, и сама услышала это смешное имя впервые в жизни. Я хотела засмеяться, но тут же все забыла, потому что огонь плясал, и каменные пальцы плясали, стучали браслеты, и все мы неслись по кругу в вечном танце желтого муравья.

Я не заметила, как матери вытащили меня из воды, кто-то крепко схватил меня за затылок. На носилках хрипел мужчина, не из нашей стаи, раздетый, очень грязный, с раздутым гниющим животом. От него жутко воняло. В таких случаях шепчутся, что внутри человека роет норы голодная жаба. Это про него отец сказал «Нуйкан, для тебя есть мертвец».

- Ложись с ним, Нуйкан. Обними его, - приказала старая ведающая, - Позови свою сестру из отражения. Поднимите его! Танцуй с ним!

Я легла возле него. Он был страшно горячий, весь дрожал, и я слышала, как неровно бьется его сердце. Этот человек умирал.

- Обними его! Постройте мост, прикажите ему встать, прикажите ему танцевать!

Я подняла его с носилок. Мы подняли его. Это казалось невозможным. У меня не сразу получилось позвать старшую сестру. Я же не могла позвать ее по имени. Но я ее слышала. Она теперь все время как будто жила в глубине меня. И она меня слышала. Я впустила ее глаза в мои глаза, ее уши – в мои уши, ее руки – в мои руки. Я слышала, как она меня боится. Тогда я представила, как маленькая девочка утешает большую.

И мы подняли мертвеца.

Несчастный встал с закрытыми глазами, и почти рухнул на меня, а он ведь весил как три таких, как я. Мы свалились в ледяную воду, и кружились с ним в обнимку на дне пруда, его раны зарастали, он орал от боли, а потом мы кричали вместе. Матери-волчицы тоже скинули одежду, пели и танцевали, пот летел брызгами от их раскаленных раскрашенных тел. Звездное небо дышало над нами громадной волчьей пастью.

- Бери нашу силу, бери ее руки, - шептали мне в уши матери, - Привяжи нас к себе, привяжи ее к себе, тебя здесь нет, ты – везде, ничего не думай, танцуй!

Мужчина наверняка плакал от радости, что остался жив. Его унесли. Надеюсь, он выздоровел и вернулся вниз, в деревню. А я рыдала от того, что я теперь не знала, кто я, маленькая волчица Нуйкан из стаи неспящих, или неведомая Милка, взрослая белая сестра, со страхом смотревшая мне в глаза из черной воды?

Кто я?

Я проснулась от того, что кто-то лизнул меня в лицо шершавым теплым языком. Это была ведущая стаю, старая волчица, встречавшая нас накануне у нижнего входа в храм. Седая, исполосованная шрамами, с мудрыми горящими глазами. Костры еще переливались рубиновой лаской, скалы обволакивал туман, где-то поблизости красиво пели женские голоса. Я лежала на теплой шкуре, и сверху меня кто-то бережно укрыл. Волчица ткнулась в меня влажным носом. Я засмеялась и хотела ее обнять, но мощная самка отстранилась. Когда я встала, ее морда оказалась выше моей головы. Внезапно меня обняли сзади, очень сильно, и я вскрикнула от радости, потому что меня окутал запах мамы. От мамы я узнала, что проспала и ночь и день, а это уже следующий рассвет. Мама велела, чтоб я покормила стаю мясом из своих рук, и скорее поела сама. Я почти не боялась, только ужасно хотела есть, и кружилась голова. Я глотала мясо, взрослые волки лежали возле меня, рычали и обгладывали кости. Когда взрослые едят, их трогать нельзя. А вот маленькие подобрались ко мне близко, и стали в шутку меня кусать, а я стала в шутку на них рычать, и мы играли и прыгали друг на друга, а их матери виляли хвостами, почти как домашние собаки, и улыбались.

- Стая приняла тебя, это хорошо, - сказала мама, - Прости меня, Нуйкан. Я знаю, что тебе было страшно, но я не могла оказаться рядом раньше, чтоб помочь тебе. Приходит такое время. Девочка должна стать взрослой, когда мамы рядом нет. И сейчас я не могу остаться с тобой надолго, я пришла чтобы похвалить тебя. Тебе удалось вернуть к жизни мертвеца. Тебе удалось приручить стаю. Но главные испытания тебя еще ждут. Посмотри на наших лесных помощников, Нуйкан, - мама погладила маленького неуклюжего щенка, - Сейчас эта стая спит и набирается сил, но скоро придет их срок, вместе с нашими сестрами они отправятся охранять границы. Другая стая вернется на отдых с южной тропы, они уже возвращаются. Еще две стаи сейчас берегут восток и запад, так было и так будет. Волчата подрастают и занимают место старших. Когда-то великая Мать хотела дать женщинам Тигровой реки в помощники не волков, а тигров или песчаных львов. Тигры намного сильнее волков, но они одиночки, их трудно приучить жить в стае. Песчаные львы живут далеко за лесом, ты их никогда не видела, и я видела лишь раз. Они живут стаей, их можно было научить, они умные, очень опасные, но они не могут жить в наших плачущих лесах. Им нужны ровные поля или пески, там где они охотятся на диких коз, на рогатых и прочих травоедов. Поэтому Мать всех волков выбрала красных волков, и сделала их умными.

Нуйкан, твой отец и другие мужчины пасут стада, и приведут сюда следующий мясной караван. Ты можешь вернуться в деревню, но не можешь остаться ребенком. Разве ты видела, чтобы бабочка оторвала себе крылья и стала опять гусеницей? Разве ты видела, чтобы взрослая птица опять залезла в яйцо? Не плачь, я люблю тебя и знаю, что ты справишься. Дочь моя, я пришла в логово не только, чтобы обнять тебя. Мне сказали, во время волны твоего обращения случилось кое-что удивительное. Не каждая девочка с первого раза способна вернуть к жизни умирающего. У меня это получилось не сразу. И не каждая девочка способна пройти отражение, и найти сестру...

Мать замолчала, глядя куда-то поверх меня. Я прижималась к ее груди, и слышала, как стучит ее сердце. Она так нечасто меня обнимала. Не потому, что она плохая. Но красная волчица не может быть слишком мягкой. Мы храним великое равновесие. Уже сотни урожаев мы храним мир вокруг Тигровой реки.

- Мама, что я сделала не так?

- Старшие сейчас курят священную трубку и думают, как быть дальше. Твоя сестра из отражения...она совсем не та, кого мы надеялись найти. Она сильная. Но не настоящая красная волчица. Она живет в мире, где таких, как мы, давно нет. И мы не знаем, как поступить, если она начнет строить мост. Потому что, ее мир пахнет смертью.

- Что же мне делать?

- Ни в коем случае не танцевать с ней.

6. Милка. То, что между нами

- Ребята, это не одно племя, - я выключила проектор, - Это группа племен, обитающих в дельте реки. Западнее сплошные болота, пешком к ним нет дорог. То, что мне довелось наблюдать, и участвовать - это фантастическая удача.

Я смотрела на Рубена слева, ловила движения его губ, и видела, как много лет назад, он отрывается от меня, худой, лохматый, уставший, счастливый, приподнимается надо мной, чтобы взять стакан воды, и снизу я вижу его глотающее горло и это дрожание губ. Варданян смеется, мол это фантомы. Надо было пожениться тогда, сразу после первого курса. Давно бы уже отболели и благополучно бы развелись. Встречались бы на свадьбах детей. Он смеется, но ему не очень смешно.

Между нами слишком много несмешного. Между нами много такого, отчего мне хочется кричать. Порой мне кажется, что я сижу внутри прозрачного, очень толстого купола. Там, за стенками люди хохочут, горланят песни, играют на скрипках. А я кричу, все громче и громче, за пределами всех мыслимых ультразвуков, пока прозрачный купол не покрывается трещинами. Он скрипит и трещит под напором моего вопля, а я зажмуриваюсь до боли в глазах, и все жду, когда он взорвется.

Когда-нибудь он взорвется.

- На самом деле, я согласна, это безумие, - впервые подала голос Царенко, - Как мы туда доберемся? Надо целую армию с собой брать.

- Безумие никогда не было признаком глупости, - заметил Рубен.

Густов заметно нервничал, он боялся смотреть на Женьку Царенко. Она заметно подурнела. Волосы у нее видимо лишь недавно начали отрастать. Она стала тоньше бумаги, гораздо страшнее, чем я ожидала, но более поганым оказалось то, что и я не могу смотреть на нее в упор. Мы сидели, закрутившись в одеяла, на той же веранде того же дома, принадлежавшего когда-то еще деду Рубена. Сидели на тех же стульях, что прорву лет назад, перед экзаменами. Только я тогда - на коленях у Рубена, а Женька – в кресле с моим будущим мужем, Витькой Густовым, свернувшись на нем мурчащей кошкой. «Я – за тебя, - шептала она тогда, - «Милый, я всегда за тебя».

И вот. Кажется, мы пришли туда, где пора все вспомнить. И понять, кто за кого.

Теперь Рубен наполовину седой и почти круглый, а Женечка... Когда я краем глаза ловила ее профиль, я видела лысую голову хищной птицы, на иссохшей шее, торчащей из пледа. Рубен называет это «видеть на тонком плане». С одной стороны, мне Женю непередаваемо жаль, с другой... На нее такую мой Витя теперь точно не западет. Кстати, у нее где-то есть официальный муж. Позорно сбежавший после первого курса химии. У Варданяна...кто-то там за границей тоже есть, и дети от двух браков. И заметно, что он до сих пор в дороге, так и не нашел себя. Несмотря на свой важный пост и регалии, доставшиеся ему по наследству, и даже служебный транспорт. Кто-то должен оставаться в дороге, кажется, так писал старина Керуак. Рубик любил цитировать Керуака. Смешно в этой истории то, что по-настоящему «в дороге» он только теперь, наполовину седой и круглый. А тогда, когда полагалось хипповать и цитировать хиппаря Керуака, Рубик страшно боялся своей мамочки. Может, если бы не его мама…