Чекистские фантазии. В это поверить нельзя, но и не поверить невозможно

Глава 14

Дальше мы ехали молча. Всю программу показа я им поломал. Что-то во всем было не так. Как будто специально для меня сделали декорации Москвы. Пустынные улицы. Неинтенсивное автомобильное движение. Это в Москве-то, которая плакала и рыдала от автомобильных пробок в начале двадцать первого века.

Единисты. Запрещение персональных компьютеров как пишущих машинок во времена застоя. Газет не дают. Есть ли они вообще? Всеобщая партизация. Поклонение лидеру нации. А ведь я его знал еще зеленым представителем «Нашего дома Россия» из второй столицы. Ладно, хрен с ними, пусть возят, куда хотят.

Мы еще с час покатались по улицам города и так же, молча, вернулись в мое пристанище. Я остался один. Примерно в час дня пришла миловидная девочка в белом передничке и в белой наколочке на голове. Принесла обед. Все молчком.

Немного отдохнув, я выглянул в коридор. Никого. Точно так же я вышел на улицу. Немноголюдно. Зашел в метро. Никаких толп. Конечно, не час пик. Пошел в сторону женщины-контролера. Приветственно махнул ей рукой и прошел на эскалатор. Никто меня не останавливал.

Доехал до «Белорусской», перешел на кольцевую и вышел на улицу. Сразу на выходе из метро справа есть небольшая кованая калитка. Быстро зашел в нее и пошел по проходу между зданиями. Вышел на Большую Грузинскую улицу и через арку прошел на Тверскую. Встал на остановке троллейбуса. Через некоторое время из арки появились трое мужчин, чьи лица я фиксировал в разных местах в метро.

Так и есть – слежка. Главное, что я их выявил. Где-то еще есть половина бригады на автомашине, поэтому оторваться от них можно будет только в метро. Два человека сели со мной в троллейбус маршрута номер четыре. Я проехал две остановки и вышел. Снова нырнул в метро и поехал в сторону Краснопресненской.

Место старое и проверенное. Как говорят, намоленное всеми сторонами. Там мне удалось скинуть хвост. Сейчас они прочесывают прилегающие улицы и выбирают возможное направление моего движения в метро. Из центра уезжать не стал, потому что мои поиски будут сосредоточены на окраинах, куда я так стремился.

На Гоголевском бульваре на скамейке сидел пожилой мужчина, а если говорить с моей точки зрения, то просто мужчина, года на два-три старше меня. С палочкой. В светлом плаще. Что-то знакомое проглядывалось в чертах его лица.

– Разрешите присесть рядом? – спросил я.

– Садись, садись, если не боишься сесть, – с хриплым смешком ответил мужчина. – Все, кто садится рядом со мной, садятся надолго и по-настоящему.

– Что же вы такого сделали, что всех, кто сидит с вами – садят, а вас не садят? – поинтересовался я.

– Они все боятся меня, – изрек мужчина как нечто такое, что не подлежит сомнению. – Однозначно. Я баллотировался на пост лидера нации, но они мобилизовали весь административный ресурс, чтобы уничтожить мою партию. Она стояла им поперек горла. Только я мог говорить правду. Только я мог стать лидером нации. И вот я сейчас сижу на скамеечке и кормлю голубей. Где, спрашиваю, коммунисты? А нет их. Были и все вышли. Мавзолей переделывают под нового хозяина. Ленина в земле похоронили. Хоть кто-то против пикнул? Только я сказал свое мнение, но все газеты и телевидение в руках единой партии. Обо мне даже и никто не заикнулся, а раньше все газеты считали за честь взять у меня интервью. И я им его давал. Да еще как давал. Где «яблочники»? На сухофрукты пошли. Где правые силы. Там и остались. Справа и в прошлом. Где аграрии? Все перебежали к единоличникам. Даже в моей партии оказались перебежчики и достаточно много.

Мужчина еще посидел, пошевелил губами и продолжил:

– Вот ты мне скажи, чье сейчас телевидение? Единой партии. Чьи газеты? «Новая правда», «Новые известия», «Новая Россия», «Новая независимая газета», «Новая литературная Россия», «Новая литературная газета», журналы «Новый огонек», «Новое знамя», «Новая Нева», «Новый октябрь», «Новая звезда»? Тоже под партией. Все стали новые, только мы стали старые, хэ-хэ. А ты чего ко мне с расспросами прицепился? Кто тебя подослал? Вербовать в единую партию? Не выйдет! Вы еще обо мне узнаете. Слушай, а у тебя закурить нет? Не курил, когда возможность была, а сейчас вот захотелось и стрельнуть не у кого.

– Что это у вас за тетрадочка? – спросил я.

– Мемуары пишу. Записки лидера политической партии. Вряд ли напечатают, – сказал мужчина, обиженно поджав губы.

– Давайте я вам что-нибудь напишу, тогда обязательно напечатают, – предложил я.

– Ты что, Гоголь что ли? – ухмыльнулся мой собеседник.

– Гоголь не Гоголь, но буквы русские помню, – уверенно сказал я и протянул свою руку.

Взяв тетрадочку и ручку, я быстро начал записывать строчки, которые так и просились на бумагу. Не запишешь – забудешь, причем забудешь так, что никакими намеками не напомнишь обдуманный замысел.

Мужчина почитал написанное и сказал:

– Ты где раньше был? Я бы тебя в свою партию принял и выиграл бы выборы. Стихи всегда воспринимаются как песня и запоминаются надолго. Тут вот стихи одного поэта в списке ходят. О России старой, а Новая Россия считает, что эти стихи ее позорят. А народу нравится. Нас все назад стараются поворотить, хотят к «золотому веку» привести. Покажу я друзьям твои стихи, есть у меня один редактор знакомый, не главный, но редактор, понимающий человек. А ты, давай, иди, тебя, наверное, уже ищут, мало у нас поэтов, которые по улицам свободно ходят и стихи свои в тетрадки незнакомым старикам записывают.

Мужчина что-то говорил про себя и размахивал руками. И я вспомнил его. Наглейшая личность. Другого за такие выходки давно бы посадили как злостного хулигана, а с него, как с гуся вода. Зато всегда голосовал за власть, поэтому и держали на свободе.

Глава 15

День клонился к закату. Можно было вернуться в теплый кабинет с кожаным диваном и чистым постельным бельем, трехразовым питанием на халяву, экскурсиям для промывки мозгов и свободным временем для ожидания своей судьбы. А можно и пожить в этом знакомом и незнакомом мире, где обитают совершенно неизвестные мне люди. Главное, что мне не знаком их дух, и я не знаю, чем они живут.

Куда можно податься? Конечно, в кабак. Не в ресторан, а именно в кабак. Около ресторанов и мест культурного досуга меня будут искать. Каждый человек находится на своем уровне и общается с людьми своего уровня. Появление на чужом поле заметно всем и против чужака включается немотивированная агрессия, как на человека, несущего опасность для существования кого-то из них.

Мой костюм нельзя было назвать шикарным, а отсутствие галстука делало меня похожим на жителей той ступени общества, где я хотел потеряться. Конечно, информация о моем появлении дойдет и до них, но пройдет некоторое время, прежде чем меня доставят на правеж к лидеру нации.

Кабак, а вернее, пивную я нашел в одном из дворов по характерному запаху и по тому, что в эту зеленую и обшарпанную дверь заходили одни мужики определенного вида, который создавался веками, и его трудно было переделать любой властью, то закрывавшей, то открывавшей эти заведения.

Все пивные на одно лицо. Те, которые в развитии своем просто-напросто деградировали, стали похожими на пивные пятидесятых годов прошлого столетия: квадратные «а ля фуршетные» по грудь столики на высоких ножках, пузатые пивные кружки, граненые стаканы для компота, в который под столешницей наливается водка, кусочки вяленой рыбы, сухарики и маленькие сушечки, окурки в тарелке из-под закуски и стоящий столбом дым от дешевых папирос типа «мэтр курим – два бросаем». То ли время пошло вспять, то ли я попал в какую-то параллельную страну, которая находится в начале застоя. Застой лопнул и открыл народу глаза на окружающий мир, показав, что благополучие зиждется не только на туалетной бумаге и палке вареной колбасы. Но пока до этого далеко.

Я встал в уголочке и стал наблюдать за посетителями. Честно говоря, такие люди есть всегда и везде и в любом обществе от самого благополучного до самого неблагополучного. Есть одна российская особенность – пожалеть человека одинокого и кем-то или чем-то обиженного.

Через какое-то время изрядно подвыпивший мужчина со второго от меня столика обратил на меня внимания, задумчиво покусывая кусочек засохшей воблы.

– Ты чё такой смурной? – спросил он.

– Да так, – ответил я, – жизнь не заладилась.

– Это бывает, а чё не пьешь-то? – спросил он.

– Да денег нет, вот и смотрю, чем бы на выпивку заработать, – ответил я.

– А ты чё делать-то умеешь? – спросил мужик.

– Да считай ничего, стихи пишу, – сказал я.

– Есенин, что ли? – удивился мужик.

– Да нет, не Есенин я. Есенин умер давно, – сообщил я.

– Ты смотри, как время бежит? – удивился мужик. – Как это у него – «в старомодном ветхом шушуне». Аж за душу берет. А ты так умеешь?

– А хрен его знает, берут мои стихи за душу или нет, их все равно никто не печатает и не читает, – признался я.

– А, ну, сбацай, а я тебе за это «компотику» налью, рыбкой вот закусишь, – предложил мужик.

Я откашлялся. Хрипота не прошла, но я начал читать:

В пивнике стало тихо. Раздались голоса:

– Ты смотри, Есенин. Эй, Есенин, иди выпей с нами.

Ну, что, это неплохо, прописку в этой пивной я получил. Я чокнулся с моим благодетелем и выпил стакан «компота». Чувствовалось, что водка была ядреной, но компот несколько сглаживал ее вкус. По телу полилась горячащая жидкость, то просветляя, то замутняя мои уставшие от вечных думаний и самокопаний мозги.

– Тебя как зовут-то? – спросил мой работодатель?

– Зови меня просто Серегой, – ответил я.

– Эй, Серега, выдай еще чего-нибудь, – попросили с соседних столиков.

Я встал и начал читать:

Стихи понравились. Я был желанным для каждого столика. Я с кем-то чокался стаканами, что-то говорил, что-то слушал, кто-то плакал мне на грудь горькими слезами, и потом все потонуло в сизой дымке пивной.

Я проснулся на кровати. Простая кровать, полуторка с панцирной сеткой. Рядом с моей подушкой была еще одна подушка с вмятиной от головы. Я повел глазами в разные стороны, чтобы осмотреться и не смог этого сделать. Голова трещала от выпитого коктейля.

– Проснулся? Опохмелись, а то на тебя смотреть страшно, – сказал женский голос, и незнакомая рука сунула мне под нос хрустальную рюмку с водкой.

– Какая гадость, – подумал и, зажмурившись, выпил. Маленький бутербродик из черного хлеба с кусочком селедки сбил горечь и подействовал как долгожданное лекарство. Голод проснулся во мне, некоторые говорят, что напал жор, и я стал подметать все, чтобы было на тарелке, стоявшей на табуретке около кровати.

– Ничего мне мужик достался, пьяный-пьяный, а свое дело знает туго, всю ночь мне спать не дал, – сказала женщина и поцеловала мягкими губами.

Глава 16

Ничего себе. Это, во всяком случае, лучше, чем спать где-нибудь под забором.

– Ты кто такая? – спросил я.

– Фея твоя лесная, – ответила она.

– А где я? – недоумевал я.

– У меня дома, – улыбалась женщина.

– В лесу? – попробовал я пошутить.

– В Москве, – с акцентом на «а» сказала хозяйка.

– А как я сюда попал? – продолжал я допытываться.

– Я и привела, – просто сказала она. – Хорош ты вчера был. Такие стихи читал, что я просто залюбовалась тобой, а когда узнала, что ты ничей и без документов, то решила забрать тебя с собой: разве можно такому человеку под забором валяться?

– А ты не думаешь о том, что я тебе могу принести много неприятностей, о которых ты даже и помечтать не можешь? – предупредил я.

– Не боись, – сказала женщина. – У нас в торговле все схвачено. Документы мы тебе слепим настоящие. Работать будешь экспедитором. Привез, передал, уехал, деньги на лапу. Стихи будешь писать, и читать только мне. Остальные обойдутся. Мордой не вышли. Жить будешь, как сыр в масле. Большим человеком будешь. О том, что было раньше, забудь. Я не знаю, и ты не помни. Понял?

Я промолчал. Были времена, когда торговля решала все. Потом эти времена закончились, так как появилось все, и если ты не купил в одном магазине, то в другом магазине ты купишь то же самое, только дешевле сотни на две-три рублей. И это тоже кончилось?

– Тебе сколько лет-то, хозяюшка? – спросил я.

– А тебя не учили, что у женщины некультурно спрашивать о возрасте? – обиделась женщина.

– Учили. Так сколько тебе лет? – твердо спросил я.

– Мне? Ну, сорок. А что? – с вызовом ответила хозяйка.

– Ничего, а мне семьдесят, – предупредил я ее.

– Ну да? Ты же молодым такого фору дашь, что только держись, – восхищенно сказала она.

– Вот тебе и да. Думай, нужен я тебе такой или нет? – улыбнулся я.

– Нужен, нужен. Я тебя никому не отдам, разве что сменяю на дефицит какой-нибудь, – и хозяйка весело засмеялась.

– Ты лучше расскажи, аресты сейчас производятся или нет? – спросил я.

– Да как всегда, – сказала женщина. – Начнет человек что болтать, так его ночью и увозят. А так нас никто не трогает. Кому нужен трудящийся человек? Если кто на мою жилплощадь глаз положит, так я его быстрее телеграфа кому следует сдам, скажу, что он запрещенные книги читает, а книг этих у каждого в чуланах да на чердаках сколько угодно найти можно. У каждого в макулатуре лежит Горбачев с его новым мышлением и перестройкой.

– А что сейчас можно и что нельзя? – заинтересовался я.

– Все-то тебе интересно. Не трогай в разговорах лидера нации и его партию, и жив останешься, – просто сказала она.

– Из лагерей-то люди возвращаются? – как бы мимоходом спросил я.

– Черт его знает, – пожала плечами женщина, – как-то не интересовалась этим вопросом. Потом, если так интересно, узнаешь у знающих людей.

Узнаю знакомое государство. Как только появляется дефицит, так сразу появляется теневое государство, которое само жрет от пуза и дает возможность жить и другим. Не всем, а кто нужен этому государству.

По совету хозяйки я отпустил усы и удлинил бакенбарды. Седину красил импортной краской. Точно импортной. Свои заводы позакрывали как нерентабельные, зато начали завозить минимальное количество других красок, чтобы обеспечивать ими нужных людей.

Все получилось, как на картинке. Как-никак, а три недели из квартиры не вылезал. Смотрел телевизор, писал стихи. Телевизор совершенно не давал известий о том, как мы живем, а иностранных новостей было мало, в основном о беспорядках в пригородах Парижа, забастовках железнодорожных служащих в Германии, расстреле школьниками своих соучеников и преподавателей в Америке, о катастрофе «боинга» в Латинской Америке, о государственном перевороте в каком-то государстве Африки и все эти ужасы на фоне спокойной и безмятежной жизни в России, где только что отремонтировали путепровод через сибирскую реку и начали выпускать новые тепловозы в городе Горьком.

Потом мы сходили в фотографию. Меня сфотографировали огромным студийным фотоаппаратом с использованием фотографических пластинок, тут же ее проявили и отпечатали шесть фотографий для паспорта и шесть фотографий для пропуска с уголком.

– Ниночка, для вас всегда и с большим удовольствием, – пропел фотограф, вручая фотографии моей хозяйке.

Вот и познакомились. Везет мне на Нин. Вероятно, судьба моя у них в руках. А она женщина деликатная, ко мне с расспросами не приставала, кто я, откуда и как меня зовут. Понимала, что я сам скажу, когда надо.

– Придем домой, заполнишь форму номер один, – сказала Нина, – и я узнаю, как тебя зовут.

С формой один пришлось повозиться. Любая поверхностная проверка могла показать, что я не тот, за кого собираюсь себя выдавать. Пришлось поднапрячь память, чтобы вспомнить того, кого уже нет, и кто не получал паспорт. Записал данные сына моего давнего знакомого. Сын еще в юношеском возрасте попал в аварию и не выжил. Паспорт не получал, значит, форма один на него не заполнялась. Заполнил форму на него. Стал Олегом. Через неделю пошел получать паспорт взамен утерянного. Вот что делают деньги.

Сразу возникает вопрос, а как я мог столько жить без паспорта вообще, если на данную фамилию паспорта не выдавалось? Второе. Если я потерял паспорт, то по моим данным делается запрос, поднимается форма номер один, уточняется номер и серия паспорта, которая погашается и мне выдается другой паспорт, о чем вносится запись в мою форму. Это как мое личное дело. А я получил новый паспорт и расписался в форме номер один на мое новое имя.

Мне еще пришлось положить обе руки на сканер, и электронные отпечатки поступили в центральный компьютер. Все – я существую. Как берущие взятки люди не понимают, что если начнется более или менее тщательная проверка, то незаконная выдача паспорта быстренько вылезет наружу? Ладно, это их дело. Зато я пока с паспортом. Самое интересное, что я такой паспорт уже получал, в молодости. Маленькая серенькая книжка с гербом СССР, только фотография большая, а не маленькая. Понимают, что идентификация по маленькой фотографии сильно затруднена. Если проведена паспортизация и заменены государственные символы, то я действительно нахожусь в другом государстве.

Дома я написал заявление в управление торговли с просьбой принять меня на должность экспедитора. Судимостей не имею, опыт работы экспедитором имеется.

– Завтра выйдешь на работу, – сказала Нина. – Прописку тебе я оформлю в общежитии. С домкомом я все утрясла. Никто не будет шуметь из-за того, что ты проживаешь у меня. У нас, понимаешь, с моральным обликом стало трудновато. Да и пожить нам надо вместе подольше, чтобы решить, связывать с тобой жизнь или нет. Извини, что я так прямо, но лимита́ замучила.

Ее слова пахнули атмосферой одна тысяча девятьсот восьмидесятого года. Боже, какой же я древний и что я делаю здесь? Возможно, я был бы намного счастливее в своем сне и совершенно бы не заметил, когда этот сон закончился.

Глава 17

Никогда не наблюдал за собой артистических способностей. В школе ходил в театральный кружок. Играли «Снегурочку» Островского. Дали роль Леля. Режиссерша, преподаватель литературы, совершенно ничего не разъяснила, что же представляет собой этот герой.

– Вот, – говорит, – ты бедный пастушок, влюбленный в Снегурочку.

И я, городской парень, должен был изображать деревенского пастушка, совершенно не представляя себе, что это такое. Это сейчас я понимаю, что пастушок тот был не последний человек в деревне. Потому что он в одиночку пасет деревенское стадо и не боится ни татей, ни зверей диких, которые крутятся возле стада с желанием полакомиться свежатинкой.

Пастушка кормят подворно. День один двор, день – другой. Будешь скромненьким, то и впроголодь жить будешь. А каждый хозяин боится, что его пастушок может ославить перед соседями, сказав:

– Спасибо, люди добрые, за угощение вкусное, а то вчерась был у таких-то, так всю ночь спать не мог – брюхо песни пело с голода.

Вот, если бы мне рассказали, что представляет собой пастушок, то и я бы сыграл не буку затюканного, не умеющего слова вымолвить, а этакого развитого не по годам парнишку, загорелого, веселого да до девок ненасытного, силу нагулявшего на свежем воздухе. С пастушком-то не только хлебом расплачивались. Так и с экспедиторством. Думай, кто ты, чтобы никто в тебе гнилого интеллигента не заприметил.

У экспедитора работа не сложная. Получил доверенность, с водителем поехал на завод или на фабрику и получил по накладной товар. Проследил за погрузкой. Выписал пропуск на вывоз товара. Поехал в свою организацию и сдал товар в том количестве, за которым был послан.

Для того, чтобы все было в ажуре, обязательно нужно брать товар с учетом процента на утряску, усушку и бой, если стеклянная посуда. Если аккуратно все довезешь, то получается излишек, которым нужно поделиться с водителем, кладовщиками, и себя не обидеть. Тогда все будет так, что и комар носа не подточит.

Это все теоретически известно мне еще с давних времен, а сам я экспедитором никогда не работал, а тут первый выход на работу, да и выезд на ликероводочный завод. Приехал. С матерками и прибауточками познакомился с завскладом. Загрузились. Вытребовал процент на бой и зав складу две бутылки – проставляюсь, мол, с первым рабочим днем. Хмуро завскладом встретил мои требования, а свою долю получил, и на душе потеплело – свой человек, однако, сработаемся. Водилу спросил – так возьмет или вместе за стол сядет по случаю выхода на работу? Конечно, за стол, – говорит. И то лады.

Вечером собрал грузчиков и водителей, выставил им на стол угощение. Наш завсклад помог и Нина. Посидел с ними. Потом пошел посидеть вместе с завскладом и Ниной.

– Да, – говорят они, – похоже, что ты всю жизнь в торговле проработал и экспедитор из тебя классный. Мне завскладом с ликёрки звонил. Где ты так материться выучился? Давненько мы такой музыки не слыхали, наши-то мужики немного по-другому матерятся. Ты случайно не сидел нигде по уголовному делу?

– Нет, – говорю, – не сидел, видишь руки и грудь чистые. Ну, за знакомство.

Выпили крепко, но до квартиры Нины дошел сам.

– Все, – говорю, – я свою цистерну выпил, не хочу больше.

Она так и оторопела.

– Не заболел ли ты? – спрашивает.

– Здоров, – говорю, – только пить не хочется.

– Слава Богу, – говорит, – только мужикам об этом не говори, найди какую-нибудь причину, а то знаешь поговорку: «Сегодня водку ты не пьешь, а завтра родине изменишь».

Она засмеялась и обняла меня.

И пошла работа день за днем. Отрастил себе щетину десятидневной небритости по моде, существовавшей у бомжей, а потом перешедшей к высокопоставленным чиновникам и олигархам как средство приблизиться к интересам и нуждам простого народа.

Принцип смычки между городом и деревней канул в прошлое. Есть высший класс, живущий в особых районах, где на обслуживании может работать только представитель среднего класса, что является выражением доверия ему и возможностью продвижения по иерархической лестнице.