Аннунаки идут...

Алексей переместился к арочному проему, ведущему в гостиную. Прижался к косяку. Скрежет прекратился. Наступила пауза, наполненная звоном в ушах. — Выходи с поднятыми руками! — голос лейтенанта прогремел в тишине, усиленный напряжением нервов. — Живо! Работает спецназ!

Скрежет возобновился, но теперь к нему добавилось тяжелое, влажное дыхание. Хриплое, астматическое, исходящее откуда-то снизу.

Базальт шагнул в комнату, готовый выстрелить в любую тень. То, что он увидел, заставило его палец замереть на спусковом крючке. Мозг военного отказывался классифицировать увиденное. Файл помечен «Ошибка данных».

Валентина Игнатьевна сидела в своем любимом кресле с высокой спинкой. Ее любимый халат в цветочек был расстегнут. Но дело было не в одежде. Ее левая рука лежала на подлокотнике. Правой руки не было по самое плечо. Культя была перетянута поясом от халата, сквозь который проступило огромное багровое пятно. Кровь уже свернулась, превратив ткань в жесткую корку. Рану прижгли. Причем прижгли чем-то настолько горячим, что края плоти сплавились в глянцевый черный рубец.

Старушка качалась взад-вперед. В руках она сжимала вязальные спицы. Две длинные алюминиевые спицы. Она водила ими друг о друга — именно этот сухой, невыносимый звук слышал Алексей. Раз-два. Раз-два. Монотонно. Механически.

Глаза Валентины Игнатьевны были открыты. Зрачки превратились в крошечные черные точки посреди мутной белесой пелены катаракты. Она смотрела прямо на Алексея, но казалось, смотрит сквозь него, в какую-то точку за стеной, где разворачивается конец времен.

— Игнатьевна! — Алексей метнулся к ней, роняя пистолет на журнальный столик. Звякнувший металл отвлек старушку от ее занятия. Спицы остановились. Она медленно повернула голову. Суставы шеи щелкнули громче, чем взводимый курок пистолета.

— Летёха, — произнесла она. Голос был похож на скрежет наждака по кирпичу. Горло пересохло, гортань повреждена криком. — Думала, ангелы первыми придут. Ошиблась. Ангелы нынче дороги стали. Демоны дешевле вышли.

Она попыталась улыбнуться. Вышла жуткая гримаса, обнажившая розовые десны.

Алексей рухнул перед ней на колени. Его аптечка осталась в рюкзаке, но толку от бинтов тут не было. Человек с такой кровопотерей должен был находиться в глубоком болевом шоке или коме. Должен был умереть от болевого синдрома в первые минуты. Но Валентина Игнатьевна сидела ровно, дышала и рассуждала о демонах.

— Где они? Кто это сделал? Врачи скоро будут, мы вас вытащим… — тараторил Базальт, пытаясь найти вену на единственной оставшейся руке, чтобы наложить капельницу (которой не было).

Степановна перехватила его запястье своей неожиданно крепкой рукой. Хватка была железной. Ногти впились в кожу. — Не трогай, мальчик, — прохрипела она. — Поздно лечить тело, когда душу высосали. Сядь. Слушай. У меня времени осталось… — она закатила глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Ровно до того момента, как чайник остынет. Я всегда любила горячий чай. Глупость какая…

Алексей остался стоять на коленях, подчиняясь гипнозу безумия этого места. Валентина Игнатьевна пошевелила пальцами левой руки. Спицы снова начали свой танец. Тук-тук. Тук-тук.

— Я видела их сон, летёха, — начала она, глядя в стену. — Еще неделю назад. Каждую ночь. Сначала думала — давление скачет, вот мерещится. Стою я, значит, в очереди за молоком на углу Ленина. Очередь длинная, злые все. И вдруг… воздух задрожал. Знаешь, как над асфальтом в июле дрожит? Вот так же. Только холодом повеяло. Прямо могильным холодом, хотя солнце палит.

Она сделала паузу, чтобы сглотнуть. Во рту у нее пересохло окончательно.

— И выходит он. Высокий. Красивый, сволочь. Одежда на нем вроде как из ртути льется. Без швов. Стоит и молчит. А очередь… очередь видит его. Бабка Фрося впереди меня стояла, икону свою в авоське носила. Так она перекреститься забыла. Упала просто. Коленки в узел завязались. Все стоят. Молчат. Смотрят.

— Гипноз, — выдохнул Алексей. — Массовый гипноз низкими частотами. Мы такое на инструктажах разбирали…

— Дурак ты зеленый, хоть и офицер, — беззлобно перебила его Степановна. Спицы в ее руке ускорили темп. — Какой гипноз? Ты думаешь, мы овцы? Нет, милый. Мы хуже. Мы — ошибка чертежа. Он мне потом… когда очередь ушла… подошел. Наклонился. А лица нет. Вместо лица — зеркало. И вижу я в этом зеркале не себя старую, клюшку беззубую. Вижу я девочку Валю. Мне десять лет. Белые банты. Косички жидкие. Стою я на линейке первого сентября. И счастливая такая… А он говорит. Не ртом говорит. Внутри головы моей слова растут, как плесень.

«Ты хорошо жила, бракованный модуль?»

Алексей вздрогнул. Слово «модуль» больно резануло слух. Профессиональный жаргон кибернетиков и инженеров. Старуха не могла знать таких терминов.

— Говорит, а сам мою детскую радость ест, — продолжала Валентина Игнатьевна, слезы наконец проложили дорожки по морщинистым щекам, смывая пыль. — Чувствую, пустеет душа. Легко становится. Беззубо. Думаю: «Господи, да пусть берет, лишь бы ножки внучка моего Сереженьки ходили, он ведь инвалид у меня…». А он смеется. Опять же, внутри смех.

«Добродетель твоя — это тоже дефект кода. Попытка системы самовосстановления. Нам такие заплатки не нужны. Нам нужен чистый лист.»

Старушка тяжело вздохнула. Воздух со свистом выходил из пробитого легкого.

— Тут вбегает мой Сережа. Из школы раньше отпустили. Радостный. Рисунок несет, маме показать. Солнце нарисовал. Кривое такое, детское. Подбегает ко мне… а мимо Него проходит. Понимаешь, летёха? Мальчик прошелсквозь эту тварь, как через туман! Потому что мальчик — настоящий. А я… я уже тогда полупрозрачная стала. Ошибка вычислений.

Сережа схватил меня за руку. Теплая ладошка. Последнее, что я живого почувствовала. Кричит: «Баба, бежим! Там дядя плохой!». Тащит меня. А ноги мои в бетон врастают. Не могу двинуться. Потому что программа моя закончена. Обновление установлено.

Валентина Игнатьевна посмотрела прямо на Алексея. Впервые за весь разговор фокус ее взгляда стал ясным, острым, разумным. Перед ним сидел не маразматик, а свидетель. Прокурор, зачитывающий обвинительное заключение человечеству.

— Он махнул рукой, — шепнула она. — Просто махнул кистью, как муху отгонял. И Сережа… мой Сережа… он рассыпался. Песочком золотистым. Солнечным таким. Покружился в воздухе и осел на асфальт. А рисунок его… рисунок остался. Лежал на земле. Краски акварельные.

Руки старушки дрогнули. Вязальная спица выскользнула из пальцев и упала на ковер с глухим стуком. Вторая выпала следом.

— Дальше, Игнатьевна! — Алексей потряс ее за плечо. — Что было дальше?! Почему вы живы?!

— Жива? — она издала булькающий смешок, перешедший в кашель кровью. Розовая пена выступила на губах. — Нет, сынок. Я призрак. Меня выключили. Видишь? — она приподняла культю. — Это пришел позже. Мелкая сошка. Патруль санации. Когда Главные ушли, остались Чистильщики. Ходят по квартирам, собирают остаточное биополе. Тех, кто совсем погас, они просто развеивают пеплом. А тех, в ком еще искра тлеет… они рвут на части. Медленно. Чтобы эссенция сочилась дольше. Им нравится вкус ужаса пополам с надеждой.

Чистильщик вошел сюда, когда я пыталась дозвониться в скорую. Телефон расплавился в моих руках. А он встал в дверях. Маленький, по грудь мне. Похож на паука, если бы пауки делались из черного стекла.

Он не говорил. Он открыл грудную клетку. Там, где у людей сердце, у него был кристалл. И он начал… пылесосить. Мой страх втягивался в него лучом. Боль уходила вместе со светом из глаз. Я думала, что умираю. А потом… потом я разозлилась.

Алексей наклонился ближе, боясь пропустить хоть слово. История сходила с ума, но детали были слишком точными для бреда.

— Разозлилась? — повторил он.

— Да. Вспомнила, как муж мой покойный, капитан-танкист, учил меня стрелять из Макарова на полигоне. «Игнатьевна, — говорил, — главное в оружии не калибр. Главное — злость. Пока ты ненавидишь врага больше, чем боишься смерти, ты живой».

У меня под подушкой утюг лежит. Старый, советский. «Витек». Тяжелый. Я его швырнула. Попала прямо в его стеклянную морду. Он от неожиданности канал свой закрыл. Луч иссяк. А я на него сверху прыгнула. Старая бабка, сто килограмм чистого веса. Навалилась и давлю. А он хрупкий оказался. Как лампочка перегорел. Рассыпался. Только лужа черная осталась.

Валентина Игнатьевна перевела взгляд на свою правую руку. На обугленный обрубок плеча. — Но пока я его давила, он успел… договорить. Успел взять свое. Сунул мне в плечо жало свое раскаленное и провернул. Забрал всё. Память о муже. Память о сыне. Осталось только… — она обвела взглядом разгромленную комнату. — …только понимание. И счетчик времени.

Она закрыла глаза. Ресницы, редкие и светлые, трепетали, как крылья умирающей бабочки. — Ты спрашивал, кто они, лейтенант. Слушай внимательно. Тебе пригодится. Может, успеешь передать кому, прежде чем тебя в труху сотрут.

Голос ее стал тише, превратился в едва различимое сипение: — Они не пришельцы. Пришельцы — это те, кто прилетает на тарелках и просит бензина. Эти — хозяева. Земля — это их инкубатор. Сорок тысяч лет назад они нашли здесь обезьян. Умных, но ленивых. Впрыснули им ген покорности. Сделали Адама. Золото им наше нужно было? Бред собачий. Золото — проводник хреновый. Им нужна была матрица.

Мы — батарейки, летёха. Но не те, которые энергию дают. Мы — жесткие диски. Каждый человек — это терабайт уникальной информации. Эмоций. Любви. Предательства. Искусства. Всего того, что нельзя синтезировать формулой. Вселенная огромна, холодна и пуста. Творцы наши… они выгорели изнутри. Их цивилизация достигла потолка материи. Они умеют двигать звезды, но забыли, зачем зажигать свет.

А мы… мы умеем плакать под дождем. Мы умеем писать стихи, зная, что завтра умрем. Эта иррациональность, этот ваш бардак душевный — для них это деликатес. Амброзия. Нектар богов. Они пришли собирать урожай.

Пирамиды — это элеваторы. Резонансные башни, которые четыреста веков копили вибрации наших душ в магнитном поле Земли. А когда поле насытилось, они прорвали мембрану. Пришли забрать свои амбары.

Валентина Игнатьевна дернулась всем телом. Глаза распахнулись. В них плескался животный ужас. — Слышишь? — прохрипела она, цепляясь окровавленной рукой за рукав камуфляжа Алексея. — Слышишь музыку?

Алексей напряг слух. За окном, за стенами дома, за пределами этого маленького островка света от люстры, действительно звучал звук. Низкий, вибрирующий гул. Басовая нота такой частоты, что зубная эмаль ныла. Звук рос, заполняя собой пространство. Это был звук настройки гигантского оркестра перед исполнением реквиема.

— Это Камертон, — прошептала старуха. Слезы снова покатились по ее лицу, но она их не замечала. — Они настраивают планету. Сейчас частота совпадет с резонансом человеческого кальция. Наши кости станут водой. Весь вид исчезнет за один вдох. Станет удобрением для их новых садов, где будут расти цветы из чистой математики.

— Как нам остановить это?! — крикнул Алексей, тряся ее плечи. Паника, которую он сдерживал последние часы, прорывалась наружу ледяным отчаянием. — Где их база?! Чем убить главный корабль?!

Валентина Игнатьевна посмотрела на него долгим, жалостливым взглядом. Взглядом воспитательницы на глупого ребенка, пытающегося победить танк куском пластилина. — Убить? — она снова издала тот сухой, кашляющий смешок. — Нельзя убить океан ложкой, лейтенант. Ты убил одного. Молодец. Настоящий герой. Только их флот размером с орбиту Юпитера.

Она притянула его голову вплотную к своему лицу. От нее пахло смертью, йодом и старым советским мылом. — Слушай последнюю команду штаба, — выдохнула она. — Забудь про спасение масс. Массы уже списаны. Спасай аномалии.

— Какие аномалии? — Алексей почти кричал, потому что гул за окном становился невыносимым, стекла в серванте начали мелко вибрировать.

— Тех, кого Система пропустила, — губы старухи окрасились алым. — Мой внук. Сережа. Он рассыпался песком, верно? Но песок… песок собрался обратно. Я видела из окна час назад. Дети… некоторые дети не рассеиваются. Они становятся стеклом. Прозрачными. Аннунаки проходят сквозь них, как через пустоту. Дети их не видят. Они невидимы для сканеров.

И еще… сумасшедшие. Те, у кого в голове изначально была путаница. Шизофреники. Их провода перекрещены. Сигнал Форматирования вызывает у них не послушание, а агрессию. Они кусаются.

Иди туда, где земля неправильная. Где компас сходит с ума. Там, под старыми храмами, лежат их старые машины. Машины, которые строили не они, а те, кто был ДО них. Древние враги Аннунаков. Если найдешь способ активировать Старый Код… может быть, стены крепости поднимутся. Хотя бы вокруг одного города. Хотя бы на один день.

Тело Валентины Игнатьевны внезапно обмякло в его руках. Голова запрокинулась. Глаза остекленели, уставившись в лепнину потолка. Жизнь ушла из нее мгновенно, словно кто-то просто выдернул вилку из розетки. Та самая «искра», о которой она говорила, погасла.

Алексей осторожно, почти бережно опустил сухонькое тело старушки обратно в кресло. Сложил ее руки на коленях. Одну целую, вторую — страшный обрубок. Поправил сбившийся воротник халата.

За окном раздался оглушительный треск. Кирпичная стена дома напротив — добротная советская кладка в два кирпича толщиной — сложилась гармошкой и осыпалась вниз мелкой пылью, обнажая внутренности квартир, залитые красным светом неба.

Гул перешел в фазу физического давления. Барабанные перепонки Алексея не выдержали. Мир поплыл, теряя четкость. Он понял, что сейчас начнется финальная стадия очистки сектора. Дом не выдержит акустического удара.

Лейтенант поднялся. Ноги казались чужими, ватными. Он посмотрел на мертвую Степановну. Потом на свой пистолет на столике. Затем на тяжелый армейский рюкзак.

«Забудь про спасение масс. Спасай аномалии».

Алексей подошел к секретеру, который валялся на боку. Выдвинул нижний ящик. Среди квитанций за коммуналку и мотков пряжи лежал пухлый конверт, перетянутый резинкой. Фотографии. Десятки фотографий внука. Сергея. Инвалида-колясочника, которого бабушка боготворила.

Если есть шанс, что ребенок стал «невидимкой»… Если генетический дефект защиты от внушения передал ему способность уходить из-под фокуса систем аннунаков…

Базальт сунул конверт во внутренний карман куртки. Туда же лег паспорт Валентины Игнатьевны. Оставлять документы на съедение пыли он посчитал предательством.

Дом содрогнулся. С потолка посыпалась штукатурка. Лампа под потолком лопнула, засыпав осколками ковер, и комната погрузилась в кровавый полумрак уличного зарева.

Алексей надел рюкзак. Застегнул ремни. Попрыгал на месте, привычно распределяя вес. Он подошел к выходу из квартиры. Обернулся в последний раз, отдавая честь тени женщины, которая дала ему единственный работающий алгоритм выживания в новом мире.

— Спасибо за наводку, Игнатьевна, — тихо сказал он. — Постараюсь не подвести.

Выходя в подъезд, он услышал, как за его спиной с грохотом обрушивается фасад здания, превращая квартиру номер сорок два в братскую могилу и эпицентр локального землетрясения.

Улица встретила его ревом рушащегося бетона и криками тех, кто еще не успел стать пылью. Небо над городом окончательно почернело, и сквозь него теперь проступали очертания колоссальных геометрических фигур, заслоняющих остатки солнечного света.

Алексей поправил лямку автомата на груди, крепко сжал рукоять дедовского ТТ и побежал. Побежал не к спасению, не к военным базам, которых, скорее всего, уже не существовало. Он бежал искать детей-призраков и безумцев. Он бежал искать древние ошибки в чужом программном коде.

Глава 4. Столкновение в руинах

Город перестал быть городом. Екатеринбург, этот стальной хребет Урала, превратился в декорацию к фильму-катастрофе, снятому режиссером-садистом с неограниченным бюджетом на спецэффекты.

Алексей бежал по проспекту Космонавтов уже третий час. Бежал — это громко сказано. Он двигался перебежками от укрытия к укрытию, используя тактику «крысы в лабиринте». Прямой путь был самоубийством. Широкие проспекты превратились в аэродинамические трубы смерти: багровые вихри несли по ним мелкий мусор, обрывки рекламных баннеров и человеческие останки, превращенные в серый пепел тепловыми ударами.

Небо больше не имело цвета. Оно стало физическим весом. Тяжелая, маслянистая чернота давила на плечи, заставляя сутулиться. Солнце исчезло окончательно, уступив место пульсирующим венам фиолетовых молний, которые били не вниз, в землю, а параллельно горизонту, прошивая пространство между высотками ослепительными нитями. Каждая такая вспышка оставляла после себя запах озона и привкус жженого пластика во рту.

ТТ снова висел на поясе. Пустой магазин Алексей выбросил еще два квартала назад. Теперь единственным рабочим аргументом служил старый добрый АКМ, добытый ценой сломанного пальца у мертвого сотрудника вневедомственной охраны возле разграбленного ювелирного магазина. Автомат пах свежей смазкой и чужим страхом. Три полных рожка в разгрузке. Это делало Алексея Базальта самым богатым человеком на ближайшие пятьсот метров любого пространства.

Его целью была войсковая часть № 45872 — база хранения бронетехники за Северным автовокзалом. Если где-то и остался островок государственности, способный организовать оборону или хотя бы массированную эвакуацию офицерского состава, то только там. Связи не было. Карты в телефоне превратились в бесполезные картинки. Ориентироваться приходилось по памяти и дыму. Дым указывал на места пожаров, которых становилось все меньше — гореть в городе, превратившемся в стекло и бетонную пыль, было практически нечему.

Впереди показалась громада торгового центра «Кит». Вернее, то, что от него осталось. Огромное здание сложилось внутрь себя, как карточный домик, оставив лишь фасадную стену, нависающую над перекрестком жутким монолитом. Именно здесь Алексей решил срезать путь через дворы.

Он замер за углом трансформаторной будки, вслушиваясь в новую симфонию конца света. К гулу небес добавился звук стекла. Методичный, ритмичный хруст. Кто-то целенаправленно работал ломом внутри развалин ближайшего супермаркета. Мародеры.

Базальт инстинктивно прижался к холодному бетону. Логика военного говорила ему обходить любую активность стороной. В условиях распада государства мародер перестает быть просто грабителем. Лишившись страха перед законом, такие люди быстро теряют человеческий облик. Страх смерти делает их изобретательными, а отсутствие эмпатии — невероятно жестокими. Одинокий вооруженный путник для них — идеальный приз: оружие, медикаменты, чистая вода и обувь.

Алексей начал медленно пятиться назад, вжавшись спиной в стену. Гравий под берцем предательски хрустнул. Звук ломающегося стекла мгновенно оборвался. Наступила тишина, которая всегда страшнее шума.

— Эй, служивый! — голос прозвучал хрипло, насмешливо. — Куда собрался? Мы же свои, погоны вроде одинаковые… были когда-то.

Из пролома в цоколе здания вынырнула фигура. За ней вторая, третья. Всего семеро. Это были не профессиональные военные. Форма отсутствовала. Одежда представляла собой дикую смесь из спортивных костюмов, кожаных курток и строительных оранжевых жилетов поверх грязных пуховиков. Но в руках они держали серьезное железо. Армейские дробовики двенадцатого калибра, переделанные травматические пистолеты, один охотничий карабин «Сайга» и арматурные прутья, обмотанные изолентой.

Главарь сделал шаг вперед. Низкорослый, широкоплечий мужик с лицом, покрытым сизой щетиной и свежим шрамом через всю левую щеку. Глаза у него были бледными, почти прозрачными. Такими глазами смотрят люди, заглянувшие в бездну и увидевшие, что бездна им улыбнулась.

— Лейтенант ВДВ, — констатировал главарь, кивнув на тельняшку, выглядывавшую из-под куртки Алексея. — Заплутал, касатик? Ищет свою часть, чтобы Родину защищать. А Родины-то, милый мой, тю-тю. Сгорела вместе с Генштабом.

Остальные шестеро начали заходить с флангов, растягиваясь полукругом. Расстояние сократилось до десяти метров. Идеальная дистанция для картечи. Один выстрел из «Сайги», и лейтенанту разорвет брюшную полость раньше, чем он успеет вскинуть свой укороченный автомат.

— Я просто прохожу мимо, — ровным голосом сказал Алексей. Рука лежала на цевье автомата, но палец пока не касался предохранителя. Резкое движение сейчас означало гарантированную смерть. — У меня нет воды. Нет еды. Патроны берегите.

— Да мы знаем, что у тебя есть, — осклабился главарь, демонстрируя металлические фиксы. — Мы тут со вчерашнего дня пасем эту тропку. Хорошее место. Открытое. Технику видно издалека. Вот таких вот правильных мальчиков, как ты, сюда магнитом тянет. Дисциплинированные вы. По уставу ходите даже когда небо падает.

Тот, что стоял слева, коротко хохотнул и передернул затвор помпового ружья. Звук лязгнувшего металла сработал как спусковой крючок для ситуации. Напряжение достигло критической массы.

— На колени, — приказал главарь. — Медленно. Автомат на землю. Дернешься — сын останется без отца. Хотя какой из тебя отец при такой морде кирпичом…

Алексей смотрел сквозь него. Он просчитывал траектории. Семь целей. Главарь в центре. Справа двое с гладкостволом — самая большая угроза на ближней дистанции. Слева трое. Сзади чисто — открытая площадь простреливается. Вариантов отхода ноль. Вариантов сдачи тоже ноль. Эти ребята не берут пленных ради выкупа. Они берут трофеи, а носителя трофеев пускают в расход, чтобы не маячил перед глазами.

— Последнее предупреждение, лейтенант, — главарь поднял обрез двустволки, направив его точно в переносицу Базальта. — Колени. Или я тебе лоб разукрашу так, что мама не узнает.

Алексей выдохнул. Расслабил плечи, имитируя капитуляцию. Опустил взгляд, словно признавая поражение. Его пальцы отпустили цевье и скользнули вниз…

И в этот момент мир изменился. Хруст гравия раздался не со стороны бандитов. Он пришел сзади. Но это был не шаркающий шаг испуганного беженца и не крадущаяся походка грабителя. Это был звук тяжелых армейских ботинок с высоким берцем, ступающих уверенно, равномерно и абсолютно бесшумно благодаря мягкой каучуковой подошве. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Ритм машины.

Бандиты услышали его одновременно. Полукруг дрогнул. Главарь резко обернулся, переводя ствол обреза в темноту проулка между торговым центром и жилым домом. — Какого хрена?! Мы территория поделена!

Из тени вышли трое. Они не прятались. Не целились. Они просто стояли, застыв в метре от края тени, куда не доставал багровый свет догорающей заправки. На них была экипировка класса «Высотник-Рейдер». Черная, матовая, поглощающая свет ткань комбинезонов. Никаких шевронов, никаких знаков различия. Поверх брони — тяжелые плитоноски пятого класса защиты. На головах — шлемы-сферы с поднятыми тактическими очками, забрала которых представляли собой односторонние зеркала. Алексей видел свое искаженное, напряженное отражение в трех экземплярах, но лиц незнакомцев рассмотреть не мог.

Но главным было не снаряжение. Главным была физика их присутствия. От этих троих исходило ощущение абсолютной угрозы, сравнимое с тем, что Базальт испытал в переулке рядом с убитым аннунаком, но лишенное мистического ужаса. Это была чистая, дистиллированная опасность профессионала.

Один из троицы чуть склонил голову набок. Микродвижение. Из динамиков его шлема, встроенных прямо в уши, раздался голос. Спокойный, лишенный эмоций, с легким металлическим призвуком вокодера: — Ваша территория аннулирована протоколом безопасности сектора. Сложить оружие. Лицом к стене. Ждать конвой.

Мародеры опешили. Они ожидали встретить военных запаса, полицию или таких же дезертиров. Они не ждали появления третьей силы. Силы, которая ведет себя так, будто город внизу — это просто режимный объект, а они сами — внутренняя охрана.

— Ты че несешь, дух? — взревел главарь, пытаясь вернуть себе инициативу криком. Психическая атака часто работает против нерешительного противника. — Какой нахрен протокол?! Валите отсюда, пока ноги целые! Нас семь рыл! Вы хоть знаете, с кем говорите?!

Оператор в черном комбинезоне отреагировал. Реакция заняла две десятых секунды. Его правая рука плавно поднялась. В ней оказался пистолет. Не стандартный Макаров или Грач. Что-то угловатое, массивное, с толстым цилиндрическим стволом и интегрированным глушителем странной формы. Оружие выглядело футуристично и хищно.