Неправильная. Эликсир ректора

6.

Превосходительство прикрыл глаза, как человек, который едва сдерживается, чтобы не взорваться. Глянул на все еще лежащего у стены палатного инспектора.

— Значит, позовете меня!

Я прислонилась к опустевшему столу. Адреналин уходил, оставляя свинцовую тяжесть на плечах и дрожь в коленях. Ничего. Разобрать и вымыть инструменты, засунуть в дезинфектант, чтобы утренняя смена отправила их в автоклав. И все.

Как бы не так.

— Не спи, замерзнешь!

Его превосходительство подошел к стене, посмотрел сверху вниз на инспектора.

— Ну что, спящий красавец, твоя очередь.

Я дернулась было помочь — вдвоем мы бы его кое-как заволокли...

Но превосходительство не стал ждать моей помощи. Наклонился и рывком ухватил тучное тело за ворот халата и пояс брюк.

Я только рот открыла.

Без видимого усилия, без единого звука, он вздернул грузную тушу в воздух и швырнул на операционный стол, будто это был мешок с соломой, а не взрослый мужчина. Стол жалобно скрипнул.

Превосходительство брезгливо отряхнул ладони и повернул ко мне голову. Глаза его оставались холодными, но теперь в них плескалось еще и раздражение от затянувшейся ночи.

— Ну что застыла? У нас еще один пациент.

Превосходительство стянул перчатку с правой руки и приложил ладонь ко лбу начальника.

— Инсульт, — констатировал он равнодушно, словно объявлял погоду. — Ишемический.

Никаких скальпелей. Никаких разрезов.

Он просто закрыл глаза на секунду.

Короткий, едва уловимый магический импульс прошел от его пальцев в черепную коробку пациента.

Я знала теорию: он только что нашел крошечный сгусток крови в лабиринте сосудов мозга и расщепил его, не повредив стенки артерии. Ювелирная работа.

Инспектор дернулся и глубоко, хрипло вздохнул. Синюшность начала сходить с его лица, сменяясь привычным нездоровым багрянцем.

— Кровоток восстановлен. Жить будет. — Превосходительство направился к раковине. — К несчастью для подчиненных.

Он включил воду, смывая кровь с рук.

— Знаешь, что самое смешное?

— Простите, это вы мне?

Он хмыкнул.

— Ну не стенке же.

— Не знаю, ваше превосходительство.

— Тупость и паника спасают порой вернее, чем расчет. Дружки этого идиота так перепугались, что приволокли его сюда вместо того, чтобы везти в клинику академии. Но если бы они потратили лишние полчаса на дорогу, он умер бы в карете от внутреннего кровотечения.

— Мне кажется, это не…

— Не тупостью было бы не позволить пьяному идиоту лезть на стройку, преследуя девку, которая ему не дала. А они возомнили себя охотниками.

Я промолчала. Да и что тут скажешь.

— Лорд Вейн будет счастлив, — вдруг произнес превосходительство, глядя на мое отражение в зеркале над раковиной. — Его род продолжится. Ирония судьбы: у Вейна один сын-идиот, которого он бережет как зеницу ока, а тот лезет на рожон. А взять, к примеру, лорда Фростгарда...

Я замерла с окровавленным зажимом в руках.

— Шесть девок, — усмехнулся превосходительство. — И он все еще не теряет надежды зачать наследника, меняя жен как перчатки. Хотя любому целителю ясно — проблема в его семени, а не в женщинах. Но мужская гордыня — страшная вещь. Что у лорда, что у этого идиота, не вынесшего, что первая встречная не раздвинула перед ним ноги. Люди губят жизни ради призрачных фантазий.

Я сглотнула, радуясь, что маска скрывает лицо. Если бы он знал, что одна из этих «девок», выброшенная за ненадобностью как бракованный материал, стоит сейчас за его спиной…

Превосходительство выпрямился. Скользнул по мне взглядом, будто по мебели, и замер.

Я подтянула маску повыше, но было поздно. Он шагнул ко мне.

В холодном свете ламп отек, выползающий из-под маски на левую скулу, наверное, выглядел живописно.

Превосходительство наклонил голову, рассматривая синяк с ледяным клиническим интересом.

— Кто-то не сильно стеснялся, срывая злость. Муж?

— У меня нет мужа, ваше превосходительство.

— Любовник или отец?

В голосе звучало лишь отстраненное любопытство — ни жалости, ни сочувствия.

Я молчала, глядя в пол. Щеки жгло. Меньше всего я хотела, чтобы этот лощеный аристократ лез в мою жизнь.

Он фыркнул.

— Ну молчи. А нервы у тебя что надо. И руки хорошие, не дрожали. Может, и будет толк.

Он направился к двери. Уже придерживая створку, оглянулся.

— Лед приложи. Красоту не поправит, но работать будет легче.

Дверь захлопнулась.

Я стиснула зубы. Он мог бы вылечить меня магией.

Сволочь.

Умная, невероятная, безжалостная сволочь.

Не приведи боги встретиться с ним снова.

А ведь могу и встретиться — если все же поступлю в академию.

7. Альтер Рейвен

Я остановился на крыльце больницы, к которой этот идиот, родившийся с золотой ложкой во рту, и на километр не подошел бы. Облупленные стены, перекошенные кое-где рамы и деревянное скрипучее крыльцо. В нормальных условиях пижоны вроде молодого Вейна такие места даже взглядом не удостоят.

Не удивлюсь, если уже завтра тут появится лорд Вейн и вместо искренней благодарности обложит работников претензиями и штрафами. Формально — за разводы плесени на стенах ординаторской: раствор из старой кладки давно выкрошился, и малейший дождь оставлял сырые потеки внутри. Де-факто — за то, что его наследника недостаточно старательно целовали в зад.

Впрочем, какая мне разница? Меня вытащили сюда приказом, нарушив все планы.

Я вдохнул холодный осенний воздух, пропитанный сыростью и запахом опавшей листвы — запахом смерти. С усилием потер виски. Всегда ненавидел эликсир бодрости: как только действие заканчивается, голову начинает сдавливать тисками. И ничего не сделаешь, пока эта дрянь не выведется из организма. Только перебить чем-то покрепче. И это сейчас казалось идеальным выходом. Хотя мне ли не знать, чем это наверняка обернется для меня?

Мне пришлось проторчать в этой дыре еще несколько часов. Пока дождался сменного дежурного врача, пока убедился, что щенок Вейна благополучно пережил первые часы после операции… Ночь перевалила за половину и неотвратимо катилась к рассвету.

Можно было бы пойти домой, но спать мне оставалось чуть больше четырех часов, поэтому я отыскал ночной экипаж и отправился прямиком в академию.

Мой кабинет там давно стал моим вторым домом: здесь было так же тихо, но не чувствовалось одиночества, навсегда поселившегося в пустой спальне особняка.

Одиночества, которому я давал волю только одну ночь в году, позволяя себе быть слабым. И меня лишили этой ночи!

Поэтому сейчас меня раздражало все: от фантомного запаха крови и паленой плоти в носу до этой упертой медсестры, которая слишком походила на…

Я рывком открыл дверь кабинета. В нос ударил привычный запах бумаги и кожи кресла. Включил магический светильник на минимальную мощность. Китель улетел на кресло, неважно, что помнется. Щелчком пальцев я разжег камин, открыл дверцу бара и плеснул янтарную жидкость в стакан.

Не на два пальца, как полагалось бы. До краев.

Такая глупость — пытаться заглушить душевную боль, а потом расплачиваться физической, но сейчас мне было плевать. Я дико устал. Боль, поселившаяся в груди и, казалось, притупленная временем, снова резала по живому, и даже злость не могла ее заглушить. Кристально чистая злость из-за нарушенных планов.

Какого демона этого идиота угораздило насадиться на прут именно в ту ночь, когда я старался забыть даже о том, кто я?

Смогу ли я когда-нибудь забыть?

Я тяжело опустился в кресло и уставился на огонь в камине. Только видел я не тепло и уют. Перед глазами бушевало пламя. Неестественное, багрово-черное. Магический пал, в котором горела деревня с живыми людьми.

Вместе с моейженой.

Вита свято верила, что дар целителя — это не привилегия, а долг.

«Мы должны попытаться, Рей» — до сих пор в ушах ее голос.

Вита верила, что нашла формулу, которая сможет остановить мор.

Слишком талантливая. Слишком смелая.

Она попыталась.

Я сделал большой глоток. Жидкость обожгла горло, как тогда — раскаленный воздух.

Короткий, четкий приказ офицера службы магической санитарии. Сухой, равнодушный голос.

«Крайние противоэпидемические меры. Протокол „Пепел“».

«Дайте мне час! — орал я в кристалл связи, срывая голос. — Я вытащу ее!»

Фростгард, герой, остановивший эпидемию. Его карьера построена на пепле сожженных деревень, костях моей жены и еще множества людей, которые погибли просто из-за того, что хотели помочь. Но кто об этом вспоминает, глядя на его ордена?

Стекло хрустнуло в пальцах. Злость растекалась по венам, память восстанавливала все больше фрагментов нашей жизни.

Вита была слишком сильной, невыносимо упрямой и была намерена все доводить до конца.

Именно такие и погибают первыми. Мир перемалывает их. Превращает их альтруизм и смелость в костную муку, которой удобряет поля новых битв.

Женщина в военной медицине? Инородное тело. Которое нужно вырезать, чтобы функционировала система.

Мысли против воли вернулись к девчонке из операционной. Она меня взбесила. Тем, как стойко держалась, как старательно, где-то на грани своих возможностей, выполняла указания. Тем, насколько походила на Виту — таким же огнем желания помочь и ослиным упрямством.

Меня раздражало, что в какой-то нищей медсестре из заштатной больницы стержень крепче, чем у большинства моих аристократичных студентов. Из нее мог бы выйти толк, мне было бы по-настоящему интересно ее обучать. Но… Нет.

Женщинам в военной медицине не место. И пока я ректор, их там не будет. Пусть

ненавидят меня за отчисление, выходят замуж и рожают детей. А не умирают героями.

Я налил второй бокал. Выпил залпом. На несколько мгновений прикрыл глаза. В памяти слишком четко всплыло сосредоточенное лицо Эйры с расплывающимся синяком.

Гордая дура. Попросила бы о помощи — убрал бы отек и боль за секунду. Но она предпочла терпеть.

Что ж, пусть терпит. Боль — хороший учитель.

К демонам.

За окном чернильная синь неба сменялась разведенной серостью осенних туч. Нужно бы подремать хоть немного, но в голове теснилось много мыслей, злость не давала успокоиться, а от рубахи до сих пор пахло чужой кровью, антисептиками и плесенью.

Я достал из шкафа полотенце и пошел в душевую в смежной комнате. Пустил ледяную воду.

Легче стало с первыми же каплями. Я замер под струями, упершись лбом в холодный кафель, стараясь собраться с мыслями, когда снаружи, из моего кабинета, донесся какой-то звук.

8. Эйра Фростгард

Дверь сестринской захлопнулась. Я прислонилась к ней спиной и прикрыла глаза. Вот так бы и осталась тут на вечность. Или две. Ноги гудели, голова раскалывалась, в глаза будто песок насыпали.

Операция закончилась, но обычные обязанности ночной медсестры, она же санитарка, никто не отменял. Пока палатный инспектор лежал в полубеспамятстве-полусне, приходя в себя после операции, пока его превосходительство отдыхал в ординаторской, я разносила зелья, которые нужно было раздать в самом начале моей смены, — и извинялась за нерасторопность. Расфасовывала те, что разнесут утром, меняла судна, мыла полы. Успокаивала старуху Грету, которой мерещились демоны в вентиляции.

Я бормотала что-то ласковое, не слушая сама себя. Смотрела на ее трясущийся подбородок, вытаращенные от страха глаза и вспоминала, как невестка Греты совала палатному инспектору невесть какими путями добытое серебро. «Ваша милость, смилосердуйтесь. Хоть на пару дней. Иначе я в петлю полезу. Она орет, дети пугаются и рыдают…»

Я не могла винить эту женщину. Жить в каморке полуподвала с тремя детьми и выжившей из ума свекровью — ад, который не вынесет никто. Неделю старая Грета пробудет у нас, ее невестка переведет дух и, может, даже выспится. А то, что мы, сестры, будем ловить демонов вместе с пациенткой… Кого это волнует? Уж точно не палатного инспектора.

Я сползла по двери на пол, опустила голову на руки. Глаза слипались, но я не боялась, что вырублюсь прямо здесь. Нервы звенели перетянутыми струнами, и я чувствовала себя ребенком, который перебесился и, не в состоянии заснуть, мучает себя и мать. Тысячу раз я видела такое у своих младших сестер — но тогда с ними справлялись няньки.

Мне сейчас нянька не полагалась.

Усталость мешалась со странным, пьянящим послевкусием. Я ассистировала на операции. Не просто подавала инструменты, а ассистировала. Магу. Настоящему. «Превосходительство» — генерал или какая-то важная шишка из академии. Надо как-нибудь потом узнать, кто это. Просто интереса ради.

Даже я, почти ничего не знающая, понимала — он был великолепен. И страшен. Не своей силой — мой отец тоже был сильным магом. Но этот…

Все было неправильно.

Боевые заклинания — это стихия, выпущенная на свободу, грубая мощь, способная сносить города. Поэтому боевики всегда смотрят на остальных, «мирных», сверху вниз, с высоты своего разрушительного величия.

Но любой грамотный целитель лишь скривится, если боевой маг начнет хвастаться резервом: сила есть — ума не надо. Приложение сил целителя — микроуровень. Там, где жизнь держится на ионных каналах, молекулярных связях и тому подобных вещах, нужна ювелирная точность.

Применить боевую магию к человеческому телу — все равно что пытаться провести операцию на глазу секирой палача. Одно неловкое движение, один лишний квант энергии — и пациент мертв.

Но у превосходительства получалось.

Вакуум, который при малейшей ошибке заставил бы кровь вскипеть, а альвеолы — лопнуть в клочья, бережно, словно невидимыми ладонями, расправлял легкие, заставляя их дышать.

Разрушительный импульс, предназначенный крушить камень, распылил металл, не оставив на живой, пульсирующей рядом плоти даже ожога.

Это впечатляло до дрожи. До липкого, иррационального, животного ужаса.

«Хорошие руки», — сказал он.

Губы сами собой растянулись в глупой улыбке — и тут же левую скулу прострелило болью.

Кряхтя, я поднялась. Уперлась в стену ладонями по обе стороны от зеркала, уставилась в мутное стекло.

Мать моя женщина…

Фингал выглядел шедеврально. Веки-вареники, багрово-фиолетовая щека, вздувшаяся, будто за нее засунули кулак.

С таким украшением меня не пропустят в академию дальше КПП. Уборщица должна выглядеть скромно и прилично, а не как после пьяной драки в борделе. И что мне делать?

Я зажмурилась, вспоминая строчки из учебников. Целитель — не цирковой фокусник, который достает кролика из шляпы. Он работает с физиологическими процессами, а я почти ничего не знала. Лишь то, что сумела понять и запомнить из книг в отцовской библиотеке. Я накрыла синяк ладонью.

Холод — сжать расширенные сосуды. Ферменты — разрушить клетки уже вылившейся крови, превратив в «бульон», который будет проще вывести. Я зашипела сквозь зубы: на скулу будто плеснули кислотой, и одновременно она зачесалась, дико, так что хотелось соскрести кожу до костей.

И самое поганое — выгнать все это через лимфатические сосуды. Я вцепилась зубами в ладонь, чтобы не заорать на всю больницу. В кожу вонзились тысячи невидимых раскаленных иголок, под челюстью заныли лимфоузлы — то, что они должны были фильтровать неделю, я заставляла прогнать за пять минут.

Когда пелена перед глазами рассеялась, из зеркала на меня снова смотрела я. Серая от недосыпа и боли. Но я, а не жертва трактирной потасовки.

Взгляд упал на часы, отражавшиеся в зеркале поверх моей головы.

Я выплюнула ругательство и вылетела из сестринской.

Если я не вымою коридор и кабинет ректора до того, как хозяин явится на работу, у Нелли будут проблемы. Огромные проблемы. И у меня тоже.

Я летела, перепрыгивая через лужи и выбоины в мостовой, рискуя переломать ноги, которые и так едва держали.

Ветер свистел в ушах, выбивал слезы из глаз, но я не останавливалась.

В голове, как метроном, стучало: «Успеть. Успеть. Успеть».

Кажется, это стало девизом жизни нашей семьи в последнее время. Успела ли Лейн добежать до аптеки? Не напился ли Стривс к концу дня, как это за ним водилось, и не закрыл ли ее раньше времени?

Как там Миранда?

Я знала правду.

Слишком хорошо ее знала. Синяя настойка не лечит. Это кое-как очищенное растительное обезболивающее, смешанное с блокатором магии. Оно снимает боль, да. Может дать Миранде несколько спокойных ночей. Шанс переждать приступ. Организм не может бунтовать вечно — и рано или поздно магия устанет сжигать носителя. На какое-то время. Потом все начнется сначала, но это потом. И настойка давала возможность Миранде не сойти с ума от боли.

При этом встраиваясь в ее обмен веществ, становясь жизненно необходимой постоянно. Не для купирования приступа.

Я сама, собственными руками, дала Лейн деньги на средство, которое превратит нашу младшую сестру в безвольную рабыню снадобья.

Выбор между ужасным концом и ужасом без конца, но у меня не хватало решимости просто позволить Миранде умереть от болевого шока.

Я бежала, пока горящие легкие и колотье в боку не выбили из головы все мысли, кроме одной. Успеть.

Впереди сквозь клочья тумана проступили темные шпили.

Медицинская академия.

И ее сердце — факультет военных целителей.

Там, за высокими стенами и КПП, через час начнут зевать на лекциях первокурсники. Дети банкиров и лордов и единицы простых людей, сумевших пробиться на учебу по гранту.

Это место, где на занятиях по артефакторике выдают селективные кристаллы — точнее, заготовки под них. Расходник, который курсанты учатся настраивать под нужные чары. Криворукие новички выбрасывают в утиль десятки заготовок, прежде чем становятся относительно приличными артефакторами.

Но даже испорченные кристаллы сохраняют свойство впитывать магию.

И это могло бы спасти Миранду.

Однако мне не хватило баллов на экзамене, чтобы получить грант, а до следующей возможности оставался год. Год, который Миранда должна была, обязана была протянуть — и я сделаю для этого все, что могу, и больше того.

9.

Я неслась по аллеям университетского парка, срезая углы по газонам. Вокруг неторопливо просыпалась академия. Зажигались окна в корпусах, кто-то уже лениво брел по дорожкам, грея ладони о кружки с кофе. Меня скрутило завистью.

Спокойные. Сытые. Сонные. Их самая большая проблема — отметка на зачете.

Дворник лениво возил метлой, сгребая с дорожек мокрые листья. Обернулся на мой топот, гадко усмехнулся.

Я знала эту ухмылку. Ухмылку скучающего ублюдка, который ищет, о кого бы почесать кулаки или эго. Жизнь в трущобах учит гасить такие порывы на подлете — «морда кирпичом», взгляд сквозь человека, и он сам пятится: «Эй, ты чего, я пошутил». Но сейчас я не выглядела опасной. Я выглядела загнанной, и дворник это почуял.

Когда я поравнялась с ним, под ноги мне вдруг метнулся ворох грязных прутьев.

«Шутка», мать его так.

Тело сработало само. Не замедлившись, я оттолкнулась, перелетая через метлу. Нога поехала, поскользнувшись на мокрых листьях, но инерция полета помогла удержать равновесие, и я помчалась дальше. Не тратя на ругань ни времени, ни дыхания — и того и другого оставалось в обрез.

— Ишь ты, кузнечик! — донеслось вслед.

Парк закончился. Передо мной выросла стена. Высокая, из темного камня, увенчанная кованой решеткой, по которой пробегали, вспыхивая, фиолетовые искры защитного контура.

Факультет военных целителей. Формально — лишь часть академии. На самом деле — отдельное государство со своими законами.

Здесь жестко муштровали «золотую молодежь» — потомков древних родов, чья кровь была достаточно сильна для боевой магии, а мозги достаточно гибки, чтобы освоить изощренные заклинания целителей. Казарменное положение. Жесткий распорядок, расписанный по секундам. Никаких поблажек — по крайней мере, так считалось.

Из-за этой стены выходили не просто целители с погонами.

Здесь была кузница новой аристократии. Элитный клуб, диплом которого открывал любые двери — от ставки Главнокомандующего до Совета Императора. Те, кто получал диплом и офицерский кортик, становились хребтом Империи: генералами, министрами, вершителями судеб. Теми, кто одной рукой может остановить сердце врага, а другой — вылечить союзника.

Я сглотнула горький ком в горле. Я должна была учиться там. По праву крови, по силе дара. Доказать, что я не просто одна из шести ненужных девок, а та, с кем придется считаться. Как считался бы отец с наследником, которого так и не сумел зачать.

Я находилась бы здесь по праву. А мне приходится пробираться с чужим пропуском, рискуя оказаться за решеткой, если подмену обнаружат.

Я несколько раз глубоко вздохнула, восстанавливая дыхание, шагнула за дверь и приложила к датчику пропуск Нелли. Индикатор мигнул зеленым, турникет щелкнул, проворачиваясь.

— Проходи, — буркнул из будки охранник, не поднимая глаз от какого-то чтива.

Для системы безопасности я сейчас была своей — носительницей метки на пропуске. Для охранника — пустым местом, безликим винтиком обслуги, подтирающей грязь за благородными господами. Иногда очень удобно быть никем.

Прямые, как полет стрелы, дорожки. Корпуса из серого камня. Кадетов пока не было видно, но тут и там по дорожкам спешили люди в простой рабочей одежде. Обслуживающий персонал.

Я знала, куда идти: административный корпус. Башня, оставшаяся еще со времен основания академии. Нужно обойти ее. Найти служебный вход. Узкая винтовая лестница, на которой у меня снова сбилось дыхание. Второй этаж — каморка с инвентарем и краном для воды. Третий — логово ректора.

Я схватила ведро и тряпку. По словам Нелли, ректор не признавал швабру и требовал мыть исключительно руками. «Чтобы черни жизнь медом не казалась», — мрачно подумала я, взлетая на третий этаж.

На стенах небольшого холла перед приемной висели портреты знаменитых выпускников. Тяжелые золоченые рамы, потемневший от времени лак. То ли картинная галерея, то ли иллюстрированный справочник по истории. Со стен на меня смотрели канцлеры, писавшие законы кровью. Военачальники, перекроившие политическую карту материка. Маги, чьими именами названы заклинания в учебниках.

Лучшие из лучших. Под пустыми взглядами нарисованных важных шишек я почувствовала себя ничтожеством. Испорченной заготовкой для драгоценного артефакта, которую выкинули в утиль за ненадобностью.

Я ткнула кукишем в морду ближайшего портрета и, вскинув голову, подошла к двери темного дуба, на которой висела золоченая табличка с надписью.

«Ректор Императорской академии

Доктор медицинских наук

Профессор Альтер Рейвен».

Еще одна легенда, мать его так.

Я приложила к замку пропуск. Щелчок. Приемная выглядела пустой и стерильной. Я прошла дальше, за дверь, где был кабинет ректора и его личная комната отдыха. Начать с них, пока хозяин не явился, все остальное и этаж — потом.

Кабинет выглядел воплощением порядка. Ни бумажки на огромном столе, ни одной лишней детали. Отлично, здесь управлюсь быстро. Надеюсь, и личные покои такие же.

Из-за очередной двери в нос ударил резкий спиртово-дубленый запах. На столике напротив камина поблескивали осколки, по полировке растекалась лужа, еще пару секунд — и зальет светлый ковер. Кое-как брошенный на спинку кресла китель, в самом кресле — ком одежды и белья.

Я скривилась. Вот оно, истинное лицо педанта ректора, который отчитывал Нелли за пылинку на полировке. Пьянчуга и свинья.

За стеной еле слышно шуршал душ. Неужели хозяин здесь? Видимо, ночь у него удалась на славу. Придется работать побыстрее.

«И упаси боги передвинуть что-нибудь из его личных вещей — живьем сожрет. Поднять, протереть пыль и поставить ровно так же, как было», — вспомнились мне жалобы подруги.

Ну-ну.

Ладно, что-что, а вылизывать до блеска я умела. Больница научила, что грязь — это зараза и никакое мертвое зелье не спасет там, где недостаточно чисто.

Я привела в порядок столик, вычистила ковер, смахнула пыль с поверхностей и начала мыть пол. Когда я переставляла ведро, металлическая ручка звякнула о край. В небольшом помещении этот простой житейский звук оказался слишком громким.

Шум воды за стеной изменился. Стих? Или перешел в другую тональность, как бывает, когда трубы вибрируют? Да какая мне разница?

Я наклонилась, продолжая надраивать паркет.

Краем глаза уловила движение. Тень. Огромную быструю тень, отделившуюся от стены.

10.

Рефлексы сработали быстрее разума. Я распрямилась пружиной, разворачиваясь, и с размаху хлестнула тряпкой.

Грязная, мокрая, тяжелая тряпка в морду остановит кого угодно. Но не в этот раз.

Он не замедлился. Не уклонился. Выставил предплечье, чтобы ткань обвилась вокруг него, словно плащ вокруг руки матадора, и рванул на себя. Так сильно, что я потеряла равновесие. Пальцы разжались. Мир крутанулся.