Неправильная. Эликсир ректора

14.

Лакомства ложились на стол одно за другим.

— Можно? — Мири потянулась к багету.

Лейн отломила горбушку и протянула ей. Потрепала по пушистой макушке.

— А вторую разыграем, — сказала она.

Я сглотнула слюну.

— Ты добыла — тебе и вторая горбушка.

Она улыбнулась — явно гордясь, что принесла домой настоящее сокровище. Хотя мы, старшие, еще помнили времена, когда в доме были повара, и сласти каждый день, и…

Нет. Было. Прошло. И нечего вспоминать.

В дверь постучали.

— Я открою, — сказала я. — Маму позовите.

Лейн едва заметно скривилась, но ничего не сказала. И я не стала ничего говорить. Как бы мне хотелось, чтобы мама обняла меня, как раньше. Рассказать про больницу. Посмеяться вместе над историей, как я чуть не огрела тряпкой по морде самого ректора академии — о некоторых деталях лучше умолчать.

Но, наверное, ничего этого не будет. Мама вроде бы и слушала, но заметно было, что мысли ее не здесь. Даже не в вышивке, и не в прошлом. Когда я начала работать в больнице, я уговорила одного целителя осмотреть ее: может быть, какая-то болезнь сделала ее такой. Тогда я еще надеялась, хотя подспудно знала ответ.

«Угасание духа» — так он это назвал. Сказал, что видел подобное у тех, кто пережил войну или потерял все разом. Тело здорово, а душа будто застряла где-то в прошлом и не может выбраться. Магия тут не поможет. Время — может быть.

Я читала о таком в библиотеке отца — слуги по старой памяти пускали меня, главное было не попадаться ему на глаза. Что-то случается, и человек… будто перестает жить. Он дышит, говорит, но душа его не отзывается ни на что. Мог бы помочь мозгоправ — если бы у нас были деньги. Если бы мама согласилась. Но когда я заикнулась об этом, она отрезала: «Я здорова» и уткнулась в свою вышивку.

Я прогнала эти мысли — не сегодня, когда день так хорошо начался. Открыла дверь. На пороге стояла Нелли.

— Ты пропуск не вернула. Я уже думала, тебя замели…

Пропуск. Я, дура, оставила его в кармане грязного платья.

— Сейчас принесу.

Я метнулась в комнаты, к корзине с грязным бельем, едва не столкнувшись с мамой. Она отодвинула меня жестом, каким отмахивалась от надоевшей прислуги.

— Добрый день, леди Фростгард, — донесся бодрый голос Нелли.

— Моя дочь занята, — отрезала мать ледяным тоном. — И я не одобряю, когда мои девочки общаются с особами сомнительной репутации вроде тебя.

Лейн закатила глаза. Я выглянула в коридор, изо всех сил замахала Нелли: иди, иди! Старательно, преувеличенно четко артикулировала губами: «Я. За-не-су».

Нелли нахмурилась. Сообразив, кивнула и развернулась, не потрудившись попрощаться. Мать захлопнула дверь, так что штукатурка с потолка посыпалась.

Я ругнулась про себя, острая грань пропуска впилась в ладонь. Как некстати! Придется теперь бежать к Нелли вместо того, чтобы поспать пару часов перед дежурством…

Где и когда мать успела наслушаться сплетен? Она почти не выходит из дома.

Нелли действительно не стеснялась пользоваться своей внешностью, тасуя кавалеров с ловкостью карточного шулера — так что один не пересекался с другим. Она и меня-то попросила ее подменить, чтобы устроить себе свидание. И соседки наверняка регулярно перемывают ей косточки.

— А я ей говорю… — донеслось с улицы.

Ах да. Окно. Двор-колодец, в котором упавшая сосулька звенит как настоящий взрыв.

Почему сестры затихли?

В кухне собиралась гроза. Мать стояла перед столом. Неестественно неподвижная. Прямая.

— Откуда. Это? — спросила она.

— Я добыла, — в тон ей ответила Лейн.

— Украла? Немедля…

— Да с чего ты взяла, что я украла? — возмутилась сестра.

Мири замерла, глядя на них испуганным котенком. Кирста обняла ее. Сона вздохнула с таким видом, будто говорила: «Начинается…» Тильда демонстративно уставилась в окно — она ненавидела ссоры.

— Может, я купила? — продолжала возмущаться Лейн.

— На какие деньги? — Мама обернулась ко мне. — Эйра, ты давала сестре деньги?

— Да, — соврала я.

Выразительно глянула на Лейн. Молчи. Только молчи.

Мама до сих пор вела себя так, будто мы жили в богатом доме, каждой из нас было обещано приданое, и она все еще считала, что самое страшное, что могло случиться с юной леди, это дурная репутация, отрезавшая ей путь в гостиные и к замужеству.

Однако Лейн молчать не собиралась.

— Ее денег хватило только на лекарство для Мири! А это — мое. Мне подарили.

— Кто?

— Бран. Сын лавочника.

— Сын лавочника? Дарит тебе еду?! Немедленно…

— Между прочим, он подарил ее для нас всех! Но ты можешь не есть, если не желаешь.

— Ты немедленно отнесешь ее обратно и скажешь, что ты очень сожалеешь, но не можешь принять его подарок.

— И не подумаю!

— Ты полагаешь, этот торговец ничего не потребует взамен? Или… он уже потребовал?

— Что потребовал? — Глаза Соны загорелись от любопытства. Я застонала про себя.

— Потребует, и я расплачусь! — выпалила Лейн. — Он замуж зовет, если хочешь знать!

Мать хватанула ртом воздух.

— Замуж. Сын лавочника. Зовет. Тебя. Замуж. Ты — леди, а не…

— Я — не леди! Никто из нас не леди! Леди не выносит по ночам чужие горшки, как Эйра! Леди не разносит по утрам булки от пекаря по всем кварталам, как я! Не продает газеты, как Кирста. Не…

— Леди — это не богатство, а гордость!

Лейн расхохоталась.

— Гордость! О да, у гордости вкус преотличный — сухая корка и плесень.

— Как ты смеешь!

— Как ТЫ смеешь заикаться о гордости после всего? Это твоя идиотская гордость загнала нас в эту зад…

Мать с размаху смела со стола еду. Прямо на пол.

15

Миранда всхлипнула. Кирста прижала ее к себе.

Лейн смотрела под ноги. На разбросанную еду. На куски багета в пыли, на расколовшийся сыр, на все то, что она так гордо принесла в дом. На разрушеннуюнадежду на хоть один спокойный, сытый день.

Что-то в ее лице изменилось.

— Ты... — Голос сорвался, стал хриплым. — Ты смела. Еду. На пол.

— Я не позволю...

— Ты швырнула еду на пол?! — Лейн заорала так, что Мира зажала уши ладошками. — Мы голодаем! Мира болеет! А ты смела на пол... Не хочешь жрать — не жри, но мы в чем виноваты? В том что у тебя нет ума — одна гребаная...

— Не смей так со мной разговаривать!

— А что ты сделаешь?! — Лейн шагнула к матери, та отшатнулась. — Что?! Ударишь? Давай! Эйре отец врезал так что…

— Заткнись! — воскликнула я.

Лейн, кажется, не услышала.

— Выгонишь? Так я и сама уйду! Все лучше чем жить с матерью, которой ее гордыня дороже детей!

— Что ты несешь!

— Что Я несу? Что ты несла, когда отец обвинил тебя в измене! Как оскорблялась, когда он потребовал экспертизу! Ума не хватило подумать, что он специально тебя на это развел — а ты, дура, повелась! Как он и хотел — чтобы весь мир считал тебя шлюхой а Миру — незаконно..

— Заткнись! — заорала я, разворачивая Лейн к себе за плечо.

— Что?! — она попыталась меня отпихнуть. Ее глаза пылали злостью.

Я ткнула пальцем в Миру. Малышку Миру, которая сжалась в комок в объятьях Кирсты, закрыв уши, но все равно слышала. Слышала, что она — незаконная. Что из-за нее родители развелись. Что она — причина всего этого кошмара.

Лейн запнулась. Посмотрела на сестренку. Зажмурилась, явно пытаясь удержать слезы.

— Вы все тут... — Она сглотнула, сжала кулаки. — Гнийте. Со своей гордостью. Я ухожу к Брану. Прямо сейчас.

Она развернулась и ушла в комнату девочек.

Мать стояла, тяжело дыша. Пальцы дрожали.

Я подошла к ней, обняла за плечи — жесткие, напряженные, будто деревянные.

— Мам, пойдем.

Она не сопротивлялась. Позволила увести себя в спальню. Я усадила ее на кровать. Мать опустила голову на руки.

— Она не понимает, — прошептала она. — Если мы откажемся от принципов, что у нас останется?

«Жизнь, — подумала я. — У нас останется шанс не сдохнуть с голоду прямо завтра. Если это не принцип, то я не знаю, что тогда принцип».

Но вслух я ничего не сказала. Просто прикрыла за собой дверь.

Тогда, пять лет назад, мне было тринадцать. Лейн — на год меньше.

Мы, прижавшись друг к другу, сидели на лестнице в особняке — огромном особняке, который считали своим домом. Снизу доносились голоса.

— В моем роду, — говорил отец ровным, холодным голосом, — никогда не было подобных отклонений. В твоем тоже. Медики подтверждают — это наследственное. Значит, ребенок не мой.

— Как ты смеешь?! — Голос матери срывался на крик.

— Я требую генетической экспертизы.

— Я не позволю тащить мою дочь в лабораторию, как подопытное животное! Я не позволю тебе усомниться…

— Значит, тебе есть что скрывать.

Мы с Лейн переглянулись. Что происходит? Мама не изменяла ему! Мира — его дочь, конечно же, как может быть иначе!

Но мы были детьми. Много позже мы поняли, что отец все рассчитал. Он прекрасно знал: мать откажется. Ее гордость не позволит ей согласиться на экспертизу, чтобы отстоять свою верность..

Отец прекрасно знал: ее отказ станет для всех доказательством вины.

Люди, которые еще вчера считали за честь быть принятым в ее гостиной, отвернутся. Будут шептаться за спиной. Перестанут присылать приглашения. Закроют двери.

А отец выйдет из этого героем. Благородным мужем, которого предала неверная жена. Который великодушно позволил ей забрать все свои подарки и до сих пор содержал детей несмотря на то, что не мог быть уверен, что это его дочери. Кто ж виноват, что она не умеет обращаться с деньгами? Первые годы мы действительно жили так, будто ничего не изменилось. Няньки. Повара. Богатый дом.

Первые годы.

Отец получил то, что хотел: свободу жениться снова, искать наследника, не запятнав свою репутацию.

А мы... Нас вышвырнули из того дома кредиторы, когда оказалось, что мать не может выплатить долги. Все, что у нас осталось, — эта каморка и гордость.

Которая сломала нашу мать.

Я вернулась на кухню.

Лейн раскрыла сундук, который служил заодно лавкой и постелью — и свирепо запихивала вещи в холщовый мешок. Юбка, смятая рубашка, гребень. Ее руки тряслись.

Кирста все еще обнимала Миру. Что-то тихо шептала ей, гладила по волосам. Сона стояла у стены, обхватив себя руками, и выглядела куда старше, чем положено в двенадцать лет. И только Тильда деловито собирала с пола еду. Она ненавидела скандалы. Но почему-то единственная из всех нас умудрялась оставаться здравомыслящей, когда стены сотрясались от криков.

Надо успокоить Миру. Помочь Кирсте. Объяснить Соне. Все это — одновременно, хоть разорвись.

Но сейчас — сейчас Лейн уйдет. И ее бунт может очень плохо закончиться.

Я шагнула к ней и схватила за руку.

— Лейн, подожди.

— Отпусти! — Она дернулась, но я не отпустила.

— Ты помнишь Ингу? С соседнего двора?

Лейн вздрогнула.

Инга. Хорошенькая, веселая девушка. Год назад встречалась с подмастерьем кузнеца. Он обещал жениться. Она поверила. Отдалась.

Через три месяца он женился на дочери своего мастера. А Инга осталась с животом. Родила в городском приюте. Ребенка забрали.

Сейчас она стирает белье в публичной прачечной. Руки вечно красные от щелока, а взгляд такой, будто перед ним только бесконечная куча чужого белья.

— Бран не такой, — прошептала Лейн, но голос дрогнул.

— Откуда ты знаешь?

— Я... Он же зовет замуж!

— Зовет. Сейчас. Пока ты не согласилась переспать с ним. Зачем ему жениться, если он получит все и так?

Лейн побледнела.

— Он не...

Стук в дверь оборвал ее слова.

Резкий. Уверенный. Как будто те кто стоял с той стороны, имели право вломиться в любой дом, и стучали только для приличия.

— Ох ничего себе, из самой академии к нам пожаловали, — донесся из форточки голос бабки, что чистила овощи.

Мы все замерли.

Я медленно обернулась к двери. Сердце провалилось куда-то вниз.

Пропуск. Проклятый пропуск Нелли все еще в моем кармане.

Если это они...

Я заставила себя шагнуть к двери. Еще раз.

Распахнула ее.

На пороге стояли двое в форме академии. Синие мундиры с серебряным шитьем. Официальные, неулыбчивые лица.

— Эйра Фростгард? — спросил старший.

Воздух застрял в горле.

— Да.

16. Альтер Рейвен

Я сидел за столом, гипнотизируя взглядом стопку вчерашних отчетов. Пока что глупо было даже пытаться вникнуть в хоть один из них: буквы расползались серыми блохами. В голове словно взорвался высокочастотный импульсный шар, тело знобило, а во рту будто кошки нагадили. Чего и следовало ожидать: эликсир бодрости и то, чем я пытался его перебить. Перебить не вышло, а вот добить однажды получится. Но не сейчас…

Дверь приоткрылась без стука — такую вольность я позволял только моему секретарю, старому сержанту в отставке. На стол опустилась чашка дымящегося кофе. Тихо звякнул фарфор, и виски снова прострелило.

— Ваше превосходительство, выглядите паршиво, — тихо хмыкнул Горнет.

Однажды он вытащил меня после внезапного удара по санитарной палатке. С тех пор он стал моей правой рукой во многих вопросах. И сюда пришел тоже вместе со мной.

— Катись в бездну, — шикнул на него я. Потер глаза, которые будто ломило изнутри. — Запроси информацию из больницы об этой бестолочи.

— О младшем лорде Вейне?

— Не хочу думать, что напрасно проторчал в операционной полночи.

Сержант буркнул «так точно» и исчез из кабинета. Он всегда умел вовремя заткнуться.

Я сделал глоток. Горечь обожгла горло, немного проясняя мысли, но импульсный шар в голове продолжал размеренно пульсировать. Я откинулся на спинку кожаного кресла, прикрыл глаза и снова, в который раз за последние полчаса, прокрутил в голове сцену с уборщицей.

Позорище.

После смерти Виты я лез в самые горячие места. Надеялся… бог знает на что, на самом-то деле. Смерть, точно издеваясь, раз за разом появлялась за плечом, а потом лениво отворачивалась. Я оставался. Затянуть раны, срастить кости, и все сначала.

Зато опасность я научился чуять даже не нутром — крестцовым нервным сплетением. Эти рефлексы не один раз спасали меня в колониях.

А сегодня чуть не прикончили несчастную недалекую уборщицу. Угроза — нейтрализация. Четкая, отработанная связка. Не знаю, каким чудом я не придушил к демонам девчонку еще до того, как начал соображать.

Кулаки непроизвольно сжались, и я с усилием заставил себя распрямить пальцы.

И эта ненормальная тоже хороша. На меня, ректора академии — с тряпкой!

И нет чтобы извиниться, так она еще и пялилась. Я хмыкнул, вспомнив этот ошалелый взгляд, замерший у меня ниже пояса. В любой другой ситуации я бы, возможно, даже съязвил, но в тот момент чувствовал себя дистиллированным идиотом.

Теперь же внутри зудело раздражение. Не на нее — что взять с глупой девки, которая, наверное, мужика-то видела только на картинках? На себя. На свои гребаные рефлексы, которые, как и подобает рефлексам, сработали раньше мозгов.

А еще занозой сидела мысль. Где-то я ее видел. Не в академии, нет. Хотя обслуживающий персонал я сам не нанимал, но лица помнил. Эта — новенькая.

Но все же видел. Эти чересчур изящные для уборщицы кисти, эту слишком светлую кожу — маркер породы среди знати и малокровия у простых горожан.

Особенно светлую на контрасте со свежим синяком.

Я мотнул головой и зашипел, когда в виски ввинтилась боль.

В этой уборщице не было и не могло быть ничего общего с медсестрой из ночной операционной. Та была собранной, жесткой. В ней чувствовался стержень. А эта… Забитая мышь, которая даже двух слов связать не смогла. Только глупо хихикала.

Я снова с силой потер веки. Надо выкинуть эту чушь из головы. У меня академия, у меня сотни студентов, а я переживаю из-за того, что напугал уборщицу.

Кристалл связи на столе тревожно запульсировал красным. Срочное донесение.

— Слушаю, — ответил я. — Вейн-младший решил помереть назло нам всем?

Из динамика послышался едва ли скрываемый смешок Горнета.

— Этот жив и стабилен, ваше превосходительство. Сообщение от подполковника Дрогана. Задержан кадет первого курса Шнаус.

Шнаус… Это не сынок ли барона, который занимается поставками продовольствия для армии? Он пытался записаться ко мне на прием непосредственно перед вступительными экзаменами этого года.. Сомневался, что его отпрыск сможет сам сдать проходной минимум?

— Докладывай. — Я отхлебнул еще кофе. Лучше не стало.

— Попытка вынести отработанный учебный кристалл через КПП. Нарушение пункта пять, статьи девять внутреннего распорядка.

А не зря папаша сомневался в умственных способностях своего сыночка. Не первую неделю учится, но так и не понял, что нянчиться с ним никто не будет.

Зачем ему кристалл? Продать? Мелочь для такого, как Шнаус. Спор? Глупость?

Плевать. Мне тут не нужны идиоты и трусы. Мне нужны целители. Военные целители. Те, у кого есть мозги и совесть. Те, кто не побоится сунуть руки в кровь и дерьмо, чтобы спасти жизнь. Такие, как та ночная медсестра.

Я выругался. Спать надо больше, а пить меньше — и тогда не будут лезть в голову глупости о том, что, родись та девчонка с яйцами, я бы нашел способ затащить ее в академию. Если бы у бабушки был…

— Готовь протокол и приказ на отчисление, — распорядился я.

— А отец? Он уже связывался с куратором…

— Вот для этого протокол. Скажите папаше, что, если он будет настаивать, я подпишу протокол о краже и дам делу ход. — Я постучал пальцами по столу. — А хочет сохранить хоть какое-то будущее для своего сына — пусть сам забирает этого идиота.

Эти снобы понимают только силу и манипуляции.

— Есть! — выдал кристалл связи и отключился.

Я встал, подошел к окну. Солнечный свет резанул по глазам.

Второй. Второй за двое суток.

Вчера я лично вышвырнул сынка столичного банкира. История была еще гаже. Эти ублюдки нашли парня из провинции, самородка, который честно прошел на бюджетное место, и просто купили его документы. Запугали, сунули деньги — неважно. Важно то, что бездарность с кошельком заняла место таланта.

Я узнал не сразу. Только когда обнаружил, что в парке мелькает физиономия которую, как я помнил, быть не должно. Поднял списки, явился на утреннюю перекличку и вызвал банкирского сынка в кабинет. Балбес раскололся через пять минут.

А теперь этот идиот Шнаус. Ворует кристаллы. Не от голода — от скуки. От ощущения вседозволенности.

Теперь на курсе есть два места, за которые абитуриенты готовы были глотки рвать. Два места для тех, из кого, возможно, действительно мог бы выйти толк.

Нет, не для того парня из провинции. Как бы то ни было — он упустил свой шанс. Сломался? Возможно. Но отсюда выходят те, кто потом будет управлять империей, и если их так легко сломать…

Я вернулся к столу, опустился в кресло и вытащил из ящика чистый бланк приказа.

Мне нужны не титулы и не кошельки родителей. Мне нужны те, кто готов грызть землю зубами. Кто не сдохнет после первой же бессонной недели в операционной.

Быстро, размашистым почерком я написал:

«Приказываю

В связи с отчислением кадетов Шнауса и Вильде начальнику учебной части:

1. Снять их с довольствия.

2. Зачислить на освободившиеся бюджетные места и поставить на довольствие двух абитуриентов из списка ожидания, набравших максимальное количество баллов, но не прошедших по квоте.

3. Приказы подготовить к полудню. Уведомить зачисленных немедленно».

Я расписался и приложил печать, оставив на бумаге оттиск в виде головы змеи.

В списке ожидания обычно оказываются те, кому не хватило удачи, связей или денег, но у кого было достаточно упорства, чтобы сдать экзамены почти идеально. В первые месяцы среди первогодков отсев огромный — и есть возможность зачислить других не дожидаясь следующего года.

Я вызвал секретаря, чтобы отдать распоряжение, и впервые за утро ощутил мрачное удовлетворение.

17. Эйра Фростгард

— Вам надлежит явиться в академию сегодня, — отчеканил старший. — На КПП вас встретят. Распишитесь в получении.

Он протянул мне запечатанный конверт. Плотная бумага, красная восковая печать с эмблемой академии — голова змеи.

Пальцы отказывались слушаться, как на морозе. Я едва не выронила конверт, забирая его. Что там? Официальное обвинение? Повестка в суд?