Неправильная. Эликсир ректора

11.

За спиной закрылась дверь приемной. Я прислонилась к стене коридора под портретом какого-то старикана в эполетах. Сердце колотилось в горле.

Между мной и ректором сейчас целая комната, но казалось, он все еще рядом. Как же мне так повезло вляпаться?!

Чем быстрее я отсюда уйду, тем меньше шансов еще раз пересечься с «его превосходительством», которого я видела…

Стоп. Тряпка, ведро и немытый пол коридора — вот что должно сейчас занимать мои мысли.

Я пристроила куль с вещами на верхнюю ступеньку лестницы. Вернулась и опустилась на колени. Прополоскать, отжать, протереть. Руки двигались механически, они знали эту работу куда лучше, чем моя память — правила этикета. Я драила паркет под строгими взглядами вершителей судеб, среди которых когда-нибудь появится и мой отец-спаситель. От этой мысли меня передернуло.

Не о том я думаю. Успеть в этот раз — убраться отсюда, пока генерал Рейвен случайно не догадался, что неловкая, почти полоумная уборщица и медсестра, которая ему ассистировала, — одно лицо. Лицо, нарушающее правила.

Не должен, конечно: синяк сделал свое дело, да и внезапная хрипота от шока помогла. Но проверять его зоркость и догадливость не хотелось.

Я выжала тряпку в последний раз. Оглядела паркет. Древний, но до сих пор красивый и без единой щербинки. Хорошо, что сегодня не надо натирать его мастикой. Сухо, чисто, и блестит так, что любой проверяющий прослезится... От умиления.

Я выпрямилась, придерживая поясницу. Подхватила ведро, привычно загоняя боль на край сознания. Когда работаешь физически, с ума сойдешь обращать внимание на каждый стон в суставах. Проще сразу в гроб лечь.

В одной руке — куль с одеждой ректора, в другой — ведро. Я спустилась в каморку на втором этаже. Если бы не легкий запах сырости и старых тряпок, даже это подсобное помещение можно было показывать как образец больничным сестрам. Как и всю башню ректора.

Так почему в его личных покоях такое безобразие? Держит лицо на людях и расслабляется без посторонних? Устал после операции? Вряд ли, казалось, для него она была почти рядовой. Нужно ли мне это знать? Проблемы сильных мира сего все равно не понять.

Оставалось вылить грязную воду, ополоснуть ведро и повесить тряпку на крюк. Все. С уборкой покончено. Дальше самое сложное — найти прачечную и не попасться никому на глаза.

Я подхватила грязное белье и выскользнула из башни ректора на улицу. Солнце, хоть и невидимое за тучами, поднялось, туман рассеялся. Академия проснулась, ожила. На дорожках чеканили шаг студенты в одинаковой форме, только нашивки различались. Красные — хирургия, фиолетовый — токсикологи, желтые — мозгоправы (вот уж встречи с ними опасались даже матерые зубры — приятели отца). Зеленые — службы магической санитарии.

Я проводила взглядом колонну первокурсников в непростительно новенькой форме. Эти еще без нашивок. Без специализации.

Прозвенел колокол — сбор на завтрак.

Желудок скрутило, в глазах на миг потемнело. Когда я ела последний раз? Накануне в обед? Да и обедом это было сложно назвать.

Тем сильнее мне захотелось домой.

Покрепче перехватив узел с одеждой, я зашагала прочь от административного корпуса, стараясь держаться в тени. Нелли когда-то что-то упоминала про хозяйственный двор, но где именно там искать прачечную, я понятия не имела.

А спрашивать… у кого? У студентов? Персоналу не положено с ними разговаривать. У преподавателей — опасно.

Если подумать логически, хозяйственный двор должен быть где-то подальше от глаз студентов, чтобы не мешать учебе. Я огляделась, прикинула, где бы здесь могли быть задворки, и направилась в ту сторону.

Я так старательно вертела головой, пытаясь найти хоть какой-нибудь указатель, что, свернув за угол учебного корпуса, со всего маху влетела в кого-то, выходящего из боковой двери.

Удар был такой силы, что я едва не плюхнулась задом в осенние листья и чудом не выронила драгоценный узел с вещами ректора.

— Ты что, ослепла, курица?!

Я подняла голову и встретила полный высокомерия взгляд.

Где-то я его видела?

Да какая разница! Может, сын кого-нибудь из приятелей отца, а может, на каком-нибудь детском празднике. Главное, что сейчас на нем безупречно отглаженная форма, а на мне — платье с обтрепанным подолом и многажды залатанные ботинки.

Он отряхнул рукав, скорчив брезгливую гримасу — будто не я его задела, а птичка нагадила. Светлые волосы, уложенные волосок к волоску. Холеное лицо. Один из тех, кто считает, будто мир создан исключительно для их удобства.

Останься я там, где должна была быть по праву рождения, — сейчас так же смотрела бы на прислугу?

— Прошу прощения, я спешила. — Я опустила глаза и попыталась бочком проскользнуть мимо.

— Спешила она… — выплюнул блондин, перекрывая мне дорогу. — Под ноги надо смотреть. А то ведь можно и упасть, больно удариться… Синяк поставить на это милое личико.

От неожиданности я подняла глаза. Синяк… Нашел чем напугать. Страшнее — стать игрушкой для вот таких засранцев.

Взгляд блондина прошелся по мне, оценивая. И за этим взглядом не было видно ни одной светлой мысли. К сожалению.

— А ты новенькая? — Он придвинулся, когда я снова попробовала его обойти. В голосе появились сальные нотки. — Раньше я тебя здесь не видел. Симпатичная.

Я заставила себя растянуть губы в жалкой улыбке. Неужели успел перезнакомиться со всеми уборщицами академии? Или только с молоденькими?

Стоп, а почему он не марширует с остальными? Воспользовался запасным выходом? Вряд ли его погладят по головке за то, что он прогуливает построение. А значит, едва ли он кому-то разболтает о новенькой.

— Первый день, господин.

— Первый день? — Он хмыкнул, бесцеремонно протягивая руку к моему подбородку. Я отступила, будто невзначай. — У тебя на удивление наглый взгляд.

Как же мне хотелось послать его хорошенько, и подальше! Но демонстрировать лексикон обитателей подворотен — спровоцировать конфликт. Нелли спасибо мне не скажет.

— Простите, я очень тороплюсь. Господин ректор велел отнести его вещи. Срочно, — перебила я, стараясь, чтобы голос не выдал раздражения. — Вы не подскажете, где прачечная?

Упоминание Рейвена подействовало как ушат холодной воды. Студент поморщился, словно от зубной боли. Видимо, превосходительство и правда был кошмаром для местных.

— Ректор… — процедил блондин. — Ну раз ректор… Вон за тем корпусом видишь трубу? Оттуда пар валит. Не промахнешься.

— Спасибо, — пробормотала я.

Снова попыталась обойти его, но он снова заблокировал проход.

— А как освободишься, может, найдешь меня? — Он подмигнул, и это выглядело настолько похабно, что меня замутило. — Я, знаешь ли, тоже люблю чистоту. Может, и у меня в комнате приберешься? Плачу щедро.

— Много работы.

Мне наконец удалось его обойти. Я припустила бегом, жадно глотая холодный воздух и не желая оборачиваться.

Вслед донесся мерзкий смешок.

Хозяйственный двор встретил меня гулом магических котлов и запахом щелока. Нужная пристройка нашлась быстро — из широкой трубы действительно валил густой белый пар. Я сунула узел с вещами приемщице со словами: «От ректора» — и, пока у той не возникли ненужные вопросы, выскочила наружу.

Все. Только добежать до выхода, и домой.

Теперь я знала, куда идти, и намеренно выбрала обходной путь вдоль длинного кирпичного забора, подальше от лишних глаз. И в тени навеса наткнулась на них.

Контейнеры для сбора магических отходов. Учебных селективных кристаллов, даже самый слабый из которых мог стать хотя бы временным, но спасением для моей сестры.

Крышка одного из контейнеров была сдвинута. Я замерла. Ноги сами собой приросли к земле, а взгляд прилепился к торчащему из-под крышки уголку кристалла.

12.

Я с трудом сглотнула вязкую слюну. В голове вспыхнули десятки мыслей и немедленно исчезли, оставив только две. «Спасти Миранду» и «Если поймают — мне конец».

Весь мир сузился до серой грани, масляно блеснувшей из-под крышки... До моего собственного дыхания и пульса, который колотился в горле.

Я должна.

Мне нельзя.

Эти селективные кристаллы раздают студентам как расходный материал. Потом отправляют на переплавку, чтобы они снова послужили новичкам. И наверняка их как-то учитывают, иначе этот бак опустел бы за четверть часа: шутка ли — пятьдесят золотых! Даже двадцать пять, если продавать как «брак» за полцены.

Но в голове тут же зазвенел крик Миранды. Так, что дыхание перехватило, захотелось зажмуриться и закрыть уши руками.

Ее лицо, сведенное болью. Холодная вода, мокрые полотенца — жалкая замена нормальной помощи.

Кристалл сдох. На новый нет денег.

Бессонные ночи, запах обезболивающей настойки. Мама плачет на своей кровати в углу. Утыкается в подушку, надеясь, что мы не услышим, — но я слышу. Постоянный страх — а что, если в этот раз Миранда не выдержит?

Всего один кристалл, даже испорченный, мог дать мне полгода, а то и год без этого кошмара. Возможность что-то придумать, найти выход.

Я стояла и смотрела на мусорный ящик и уже жалела, что так быстро пронеслась через КПП и не обратила внимания, есть ли там магический сканер или что-то подобное. Здесь же, сколько я ни присматривалась, не видела никакой защиты.

А может, это просто судьба? Попасть на территорию академии и оказаться именно здесь, рядом с баками?

Должно же мне хоть когда-нибудь повезти?

Руки дрожали так, что пришлось с силой сжать кулаки. Нельзя все время сомневаться, упустишь единственную возможность. Я зажмурилась, резко вдохнула и уже качнулась вперед…

— А, кузнечик, — прогремело над самым ухом.

Я подпрыгнула и резко обернулась, кажется, выдавая себя с головой.

Дворник. Тот самый, что сунул метлу мне под ноги. Кажется, сейчас он был в более благостном расположении духа, и запах выдавал почему. Моего перепуганного вида он не заметил.

— Ты б это… домой поспешала. А то если распорядитель увидит на территории позже положенного срока, штрафануть может.

Его слова моментально привели меня в чувство. Это Нелли оштрафовали бы, а мне явно грозило кое-что похуже, поэтому я натянула повыше воротник, чуть подняла плечи и бросила последний взгляд на контейнер с кристаллами.

Нет, все же не судьба.

До КПП я бежала чуть ли не быстрее, чем к кабинету ректора, и старалась не думать о том, как близко была от чуда. Но у проходной пришлось задержаться.

Прямо у турникета стояли дежурные с красными нашивками, видимо, со старших курсов. Рядом возвышался хмурый мужчина с фиолетовой нашивкой на мундире.

На него орал, наплевав на разницу в возрасте, совсем молодой — не старше первого курса — парень. Взъерошенный, как воробей после драки. Длинная челка, которая, можно поспорить, обычно лежала волосок к волоску, вздыбилась во все стороны. На лице — наглое упорство человека, готового доказывать свою правоту, даже когда неправ.

— Что вы себе позволяете! — возмущался парень. — Да вы вообще знаете, кто мой отец? Да за ваши обвинения вас лишат…

— Я знаю, кто ваш отец, кадет Шнаус, — тихо, но так, что даже мои ноги приросли к земле, произнес немолодой офицер. — Вы пытались вынести селективный кристалл за пределы учебных корпусов факультета. Нарушение пункта пять, статьи девять внутреннего распорядка.

— Мне подкинули, — выплюнул кадет. — Ничего не докажете.

— Сканер на входе зафиксировал, что вынести пытались вы. Во время завтрака, нарушая распорядок. — Офицер скомандовал дежурным: — В камеру. Родителям я сообщу.

Сам парень, слишком наглый и беспринципный, не вызвал у меня ни малейшего сочувствия. Зато в груди расцвел ледяной цветок ужаса: если бы я взяла кристалл, сейчас была бы на его месте.

Но я не взяла. Поэтому я одернула пальтишко, приняла безразличный вид и уверенно пошла к проходной. На меня даже не обратили внимания: у них были дела поважнее, чем немного задержавшаяся обслуга. Только охранник сосредоточенно — естественно, в присутствии начальства-то! — посмотрел на индикатор на турникете, когда я проходила через него.

Сердце пропустило удар. Мигнул зеленый огонек. Щелкнул замок и… Все, теперь оставалось только вернуть Нелли пропуск, и можно было забыть и про ректора, и про холеного студента с сальными шуточками, и про то, что я едва не вляпалась по уши.

Можно было. Но кое-что слишком ярко отпечаталось в моей памяти — такое не забывается, даже если очень хочется.

На обратный путь почти не оставалось сил, но мне удалось проехать почти треть расстояния на подножке трамвая, пока кондуктор не заметил.

Я пробежала — несмотря на усталость, тревога за Миру гнала вперед — еще пару кварталов. Стук копыт и крики мальчишек-газетчиков сменились привычным гомоном рабочего дня. Вот и арка в наш двор-колодец.

Соседка сверху уже развешивала белье на длинные веревки, натянутые между двумя старыми, сейчас лысыми тополями, и громко ругала мужа. Рядом чистила овощи и активно поддакивала бабка из противоположного дома.

В сарае в дальнем углу двора недовольно хрюкали свиньи, и два кота с боевым “мряу” пронеслись прямо у меня под ногами, чуть не сбив.

Все шло своим чередом. Я на ходу поздоровалась с соседками, взлетела по стесанным каменным ступеням на крыльцо и распахнула тяжелую дверь.

Она скрипнула, в нос ударил затхлый запах старых досок, квашеной капусты и рабочего пота. По полумраку коридора я добралась до нашей маленькой дверцы, трижды постучала, как мы и договаривались с семьей, — сигнал, что пришли «свои» и можно не встречать. А потом прошла в нашу кухню.

Кирста, третья по старшинству сестра, уже что-то резала за тяжелым деревянным столом. На печке в углу булькал котелок. Пахло пшеничной кашей и свежим хлебом — значит, Лейн уже ходила на рынок.

— Как она? — с порога спросила я, зная точно, что Кирста поймет.

Сестра улыбнулась своей еще по-детски милой улыбкой и кивнула на шторку, за которой была каморка Миранды. У младшей — единственной в нашей семье — была своя комната.

— Спит. Лейн принесла лекарство, поэтому Мири уже к полуночи уснула. Мы решили ее не будить. Мама в спальне, как обычно, а Лейн, Тильда и Сона куда-то ушли.

Я кивнула, повесила пальто на крючок у двери и ополоснула руки, прежде чем пойти к Миранде. В ее комнатке, в которой помещались только кровать и столик, не было даже окон. Поэтому сейчас мне пришлось довольствоваться слабым светом из кухни.

Но и этого хватило, чтобы понять: Мири действительно все еще спала. Ее милое личико с круглыми щечками, носом-пуговкой и длинными ресницами было спокойно. Мне даже показалось, что она улыбается.

Я легла рядом с ней, прижав к себе хрупкое, измотанное приступом тело, и наконец-то позволила себе расслабиться.

В этот раз все закончилось хорошо: мы смогли добыть настойку, а я… не попалась на КПП. А значит, пока что можно просто отдохнуть, ведь сил больше не было.

13.

Обычно меня выдергивал из сна будильник или бесконечный подсчет долгов и трат, но сегодня меня разбудили маленькие, но очень настойчивые пальцы, защекотавшие шею.

— Эйр, ну вставай уже, — Миранда обняла меня. — Солнце уже высоко! А мне скучно!

Я улыбнулась несмотря на тяжесть и ломоту во всем теле. Обняла сестру в ответ.

— Мири, — спросонья голос прозвучал хрипло. — Как ты?

— Мне такое снилось, ты не представляешь! — сестренка вывернулась из моих рук и села на кровати, подняв вверх ладошки. — Во-о-от такие синие цветы, которые сначала расцвели, а потом раз! — и превратились в огромных бабочек. Я бегала за ними и пыталась их поймать!

— Как? Если они больше тебя? — я тяжело поднялась. Медленно наклонила голову в одну и в другую сторону, растягивая мышцы спины.

После напряжения над операционным столом тело ломило так, будто по мне потоптались.

— Я сильная! Я смогла бы! — гордо заявила Мири.

— Точно. Ты очень сильная, — вздохнула я.

Она еще раз обняла меня, соскочила с кровати и убежала на кухню. Через откинутую занавесочку в комнату-чулан проник свет. Яркий, солнечный. Стало теплее и радостнее. С кухни долетел манящий запах чая из мяты, которую Кирста выращивает на подоконнике.

А вот от меня пахло потом и больницей, платье неприятно липло к телу, напоминая о каждой минуте безумной ночи. Я сползла с кровати и поплелась в спальню за полотенцем и чистой одеждой. Кирста уже накрывала завтрак Мири. Между ними всегда была особая связь, вот и сейчас они уже радостно болтали.

Я замерла на мгновение перед дверью в спальню. Вдохнув поглубже, толкнула ее.

— Ты опять вернулась только утром, — тихо произнесла мама.

Мама кинула на меня короткий, почти пустой взгляд, под которым я поежилась будто под ледяным ветром, пробирающим сквозь одежду. Я взяла себя в руки и натянуто улыбнулась, но мама уже снова смотрела на вышивку, которую она переделывает уже раз в пятидесятый, потому что каждый раз ей что-то не нравится.

— У меня была ночная смена, а потом я взяла… подработку, — ответила я.

— Надеюсь, твои подработки вписываются в рамки приличий, — так же бесцветно сказала она.

Приличий, мам? Приличия — это роскошь, которая стоит дороже, чем наша жизнь. Но тебе об этом лучше не знать.

Впрочем даже если бы я захотела об этом сказать — она бы не стала слушать. Весь ее мир снова сузился до кончика иглы.

А я вспомнила голого ректора и то, как бесстыдно на него пялилась. Да. Все в рамках приличий. Кроме мыслей, наверное.

Я взяла чистое платье. Когда-то ярко-синяя ткань давно стало бледно-голубой, локоть украшала аккуратная заплатка. Закрыв глаза, вдохнула аромат сушеной лаванды — бабка Тина с углового подъезда выращивала ее на продажу, но соседям просто дарила...

«Я вам помогу, вы — мне, так, глядишь, и проживем» — говаривала она.

Лейн раскладывала лаванду в мешочки и засовывала в чистое белье, «чтобы дешевым мылом не воняло».

Задернув за собой занавесочку в углу кухни, у самой печки, я стянула платье. Тяжелая ткань, пропахшая потом и антисептиком свалилась на пол, и я вздохнула от облегчения — кажется, даже плечи распрямились. Кирста, умница, вспомнила, что мне понадобится ополоснуться, и заранее поставила на печь жестяной кувшин с водой.

Я встала в лохань — дерево кое-где растрескалось, но пока держало воду. Взяла кусок серого мыла.

«Кожа истинной леди должна быть как лепесток розы» — вспомнились мне наставления матери. После того как горничные смывали с меня пышную пену, мама сама втирала мне в кожу масло кокоса — на ее родине считали его лучшим средством сделать тело атласным и мягким, придать то неуловимое свечение, что создает холеный вид. Бог знает, во сколько обходились отцу те хрустальные баночки, содержимое которых пахло солнцем и неведомой сладостью?

Тогда я проклинала и это масло, и мамино упорство — легко ли сидеть сиднем, пока из тебя делают совершенство, когда в игровой ждут сестры, а в библиотеке столько интересного. А с другой стороны — стоило ее ладоням коснуться плеч, и я замирала под этой тихой и спокойной лаской, слушая как журчит ее голос, когда, оттарабанив все положенные наставления, она начинала напевать на чужом языке.