Дело о саламандре

– Принято, – ответил Брок и толкнул штурвал от себя.

"Прыгун" начал снижаться. Двигатель гудел ровно, но в его тоне появилась какая–то напряжённая нота, словно аппарат сам чувствовал близость элементаля и реагировал на него. Стрелка указателя магического фона на приборной панели поползла вправо, в жёлтую зону.

Двести футов. Сто пятьдесят. Сто.

Теперь Фицвильям мог разглядеть саламандру в деталях. Она была около четырёх футов в длину, но её тело казалось куда больше из–за ореола света, который окружал её, словно вторая кожа. Чешуя переливалась, как расплавленное золото, и по ней пробегали алые волны. Глаза саламандры, большие и миндалевидные, горели тем же внутренним огнём, что и всё её тело. Она была не просто существом. Она была воплощением стихии – древней, чистой и совершенно чуждой всему, что Фицвильям знал о магии.

Человек в плаще стоял к ним спиной. Он не оборачивался. Но в тот момент, когда "Прыгун" пересёк невидимую границу, саламандра повернула голову.

Их взгляды встретились.

Фицвильям не мог бы объяснить, как он это понял. У саламандры не было зрачков, не было лица в человеческом смысле. Но он почувствовал этот взгляд – горячий, пронизывающий и полный узнавания. Как будто элементаль смотрел не на летательный аппарат, не на двух человек в его кабине, а именно на него. На Фицвильяма. На его ауру. На то, что у него пряталось глубоко внутри, и о чём только сегодня узнал из дневника Торвальда.

– Она нас заметила, – сказал он, и его голос прозвучал неестественно глухо.

Человек в плаще обернулся. Его лица не было видно – только два тлеющих уголька глаз под капюшоном. Он поднял руку в перчатке и сделал жест – тот самый, который описывал Джимми–Свисток. Его пальцы сложились в замысловатую фигуру, похожую на благословение или на приказ. И саламандра, повинуясь этому жесту, взмыла в воздух.

Она двигалась не как птица и не как насекомое. Она текла сквозь воздух, как струя жидкого огня, оставляя за собой шлейф из золотых искр. "Прыгун" качнуло, как только волна горячего воздуха ударила в крылья, и Броку пришлось бороться со штурвалом, чтобы выровнять аппарат.

– Она уходит! – крикнул Фицвильям. – На северо–восток, вдоль реки!

– Вижу! – рявкнул Брок. – Держись крепче, парень. Сейчас будет трясти.

Он рванул штурвал на себя и вправо. "Прыгун" заложил крутой вираж, протестуя всеми заклёпками, и устремился в погоню.

То, что началось дальше, меньше всего напоминало полицейское преследование. Это был танец – безумный, опасный, захватывающий дух танец между стихией и механикой. Саламандра летела впереди, то взмывая к облакам, то падая к самой воде, и её траектория была непредсказуемой, как полёт искры от костра. "Прыгун" следовал за ней, ревя двигателем и чихая синими разрядами всякий раз, когда Брок слишком резко дёргал штурвал.

Они пронеслись над Тауэрским мостом. Фицвильям успел заметить, как редкие прохожие на набережной задирали головы, пытаясь понять, что за светящаяся точка мечется в ночном небе. Потом саламандра резко свернула в лабиринт переулков, огибая пакгаузы и фабричные трубы, и "Прыгун" нырнул следом.

Вот тут–то и начались настоящие проблемы.

"Прыгун" был спроектирован для полёта над открытой водой, а не для манёвров между кирпичными стенами и чугунными мостами. Брок крутил штурвал, как одержимый, но аппарат отзывался с задержкой, и каждый поворот давался с большим риском впечататься в очередную стену. Один раз крыло все же чиркнуло по водосточной трубе, выбив сноп искр. В другой раз они едва не врезались в вывеску паба "Королевский дуб", которая раскачивалась на ветру, скрипя ржавыми цепями.

– Сбавь скорость! – крикнул Фицвильям, вжимаясь в сиденье.

– Не могу! – отозвался Брок. – Если сбавлю, мы её потеряем!

Саламандра тем временем вылетела на открытое пространство. Это был район старых фабрик, где возвышались кирпичные трубы, многие из которых уже не дымили, но всё ещё стояли, как памятники ушедшей индустриальной эпохе. Здесь у "Прыгуна" появилось большее поле для манёвра. Брок выжал из двигателя всё, на что тот был способен, и начал сокращать дистанцию.

– Я попробую её замедлить! – крикнул Фицвильям.

Он опустил стекло иллюминатора. Тут же холодный ноябрьский ветер ворвался в кабину, взъерошив волосы и заставив заслезиться глаза. Молодой маг вытянул руку наружу. Заклинание захвата, из базового арсенала магов–исследователей, было довольно простым. Это была своеобразная магическая сеть, которая должна была окружить цель и мягко остановить её, не причинив вреда. Фицвильям произнёс формулу, концентрируя энергию в ладони.

Но "Прыгун" как раз в этот момент попал в воздушную яму.

Аппарат дёрнуло вниз. Заклинание сорвалось с пальцев, пошло в сторону и ударило в ближайшую высокую фабричную трубу, сложенную из красного кирпича, с ржавой металлической лестницей на боку.

Результат превзошёл все ожидания.

Труба не взорвалась и не обрушилась. Вместо этого она начала раздуваться. Кирпичи разошлись в стороны, как складки гармошки, и вся конструкция стала напоминать гигантский воздушный шар, который кто–то надувал изнутри. Это было настолько нелепое зрелище, что Фицвильям на секунду забыл о погоне и просто уставился на округившуюся трубу, открыв рот.

– Что... что ты сделал?! – заорал Брок.

– Я не хотел! Оно само!

– В следующий раз, когда захочешь сделать очередное "само", предупреди!

Труба между тем продолжала расти. Она уже стала вдвое шире своего первоначального диаметра и издавала низкий, вибрирующий гул. С кирпичной кладки сыпалась пыль. Рабочие, которые, очевидно, находились на ночной смене в соседнем цехе, начали выбегать на улицу, задирая головы и показывая пальцами на невиданное зрелище.

Саламандра, привлечённая шумом и, возможно, магическим всплеском, на мгновение замедлилась. Она обернулась, и Фицвильям снова почувствовал этот взгляд – горячий, пронизывающий, полный непонятного молодому магу интереса.

Но секундного замешательства хватило. Брок надавил на рычаг, и "Прыгун" сократил разрыв до нескольких десятков футов.

– Теперь держись! – крикнул гном. – Я попробую зайти спереди!

Он направил аппарат в узкий проход между двумя высокими пакгаузами, рассчитывая перехватить саламандру на выходе. Это был рискованный манёвр – "Прыгун" едва помещался в проходе, и крылья почти касались кирпичных стен. Искры сыпались с обеих сторон так обильно, что Фицвильям зажмурился.

А потом саламандра сделала то, чего никто не ожидал.

Вместо того чтобы лететь прямо, она резко взмыла вертикально вверх под углом, который был невозможен ни для одного механического летательного аппарата. Она просто ушла в небо, как ракета, оставив за собой столб золотого света.

Брок попытался повторить манёвр и рванул штурвал на себя. Двигатель взвыл на предельно высокой ноте. "Прыгун" задрал нос и начал набирать высоту, но угол был слишком крутым. Аппарат задрожал, загудел, и вдруг раздался резкий металлический скрежет – это правое крыло чиркнуло по краю крыши ближайшего пакгауза.

Удар был скользящим, но его хватило. "Прыгун" клюнул носом, завертелся вокруг своей оси и, сыпля искрами из повреждённого крыла, начал падать.

– Держись! – крикнул Брок, но было поздно.

Тёмная вода Темзы неслась навстречу. Фицвильям успел увидеть отражение фонарей в чёрной глади, успел вдохнуть, успел подумать, что ледяная ноябрьская вода – это, наверное, не самая приятная смерть, – и тут "Прыгун" ударился о поверхность реки.

Удар был страшным. Фицвильяма швырнуло вперёд, и он больно ударился плечом о приборную панель. Вода сомкнулась над аппаратом. В иллюминаторе мелькнули пузыри, кружащиеся в свете угасающего кристалла, и наступила темнота.

Двигатель заглох. Свет внутри кабины погас. Единственным, что осталось, была тишина – глубокая, плотная, подводная тишина, в которой слышно было только, как где–то в корпусе медленно, угрожающе потрескивает повреждённое крыло.

– Брок? – позвал Фицвильям и его голос прозвучал глухо, словно сквозь вату.

– Живой, – отозвался гном. – Кажется. Шевелиться могу. А ты?

– Тоже. Но мы тонем.

– Я заметил.

В кабине было темно, но сквозь иллюминатор пробивался слабый, рассеянный свет может быть лунный или, может быть, от далёких фонарей на набережной. В этом свете Фицвильям видел, как Брок лихорадочно дёргает рычаги, пытаясь перезапустить двигатель. Кристалл в корме слабо мерцал, но не давал достаточно энергии для движения.

А потом Фицвильям увидел кое–что ещё.

Над поверхностью воды, там, где только что падал "Прыгун", парило золотистое пятно. Оно не двигалось. Оно просто висело в воздухе, как звезда, случайно упавшая с неба и застывшая над рекой. Саламандра. Она вернулась. Она смотрела на них.

Смотрела на него.

Фицвильям не мог объяснить, откуда он это знал. Но он знал. Саламандра ждала. И в её ожидании было что–то, от чего у него перехватило дыхание – не страх, а странное, тревожное предчувствие. Словно всё это – погоня, авария, падение в воду – было лишь началом. Словно сама судьба, принявшая облик золотого элементаля, сейчас разглядывала его сквозь тёмную воду Темзы и решала, что делать дальше.

– Она смотрит на нас, – прошептал Фицвильям.

Брок перестал дёргать рычаги и тоже посмотрел в иллюминатор.

– Знаю, – тихо ответил он. – И мне это не нравится.

Золотистое пятно над водой оставалось неподвижным. Вода медленно заливала кабину "Прыгуна". Где–то наверху, в мире живых, выла сирена полицейской машины. А внизу, в холодной темноте Темзы, двое членов Отдела Аномальных и Сверхъестественных Происшествий висели между жизнью и смертью и ждали, что решит сделать существо, сотканное из чистого огня.