- -
- 100%
- +
На широкой кровати, укрытые одеялом, спали двое. Вернее, спала одна. Ксения лежала на боку, повернувшись лицом к окну. Её длинные каштановые волосы раскидались по белой наволочке шелковым, хаотичным водопадом, скрывая часть лица. Сквозь эту завесу проступали черты, знакомые Никите до каждой мельчайшей детали. Она была завернута в одеяло по самый подбородок, и только одна рука с тонкими, изящными пальцами лежала поверх одеяла, расслабленная и беззащитная.
Никита не спал. Он лежал на спине, руки закинуты за голову, и смотрел в потолок, точнее, сквозь него — в собственные мысли. Снег за окном продолжал свой неторопливый, гипнотический танец. Он наблюдал, как хлопья, словно живые, подхваченные невидимыми потоками, кружатся, поднимаются, снова падают, цепляясь за стекло и тут же тая от тепла комнаты, оставляя мокрые следы-слезы. Тишина была настолько полной, что он слышал собственное сердцебиение. Он чувствовал тепло Ксении рядом, её запах — смесь дорогих духов с нотками ванили и чего-то неуловимого, сугубо её, что всегда заставляло его дышать глубже.
Этот дом был не абсолютной, но всё-таки тайной. Официально и для родителей Никита Легостаев жил в съемной квартире неподалеку от университетского кампуса. Квартира была хорошей, светлой, с современным ремонтом, и мама Ирина Юрьевна, осмотрев ее, лишь вздохнула с облегчением: "Хоть не в общаге". Это получилось действительно случайно: разговор мамы с коллегами в адвокатской конторе услышал Артур Багадиров.
— У меня как раз освобождается одна квартира, недалеко от университета, — сказал он, как бы между прочим. — По дружбе могу сдать со скидкой.
Родители были благодарны. Никита поддерживал легенду, регулярно появляясь там, оставляя вещи, даже иногда ночуя, если того требовала легенда или дела стаи. В остальном, благодаря случаю, он мог заниматься своими делами, не думая о беспокойстве родителей или о том, что они узнают о его редком появлении на квартире от арендатора.
Но настоящее место жительства было здесь, в этом двухэтажном доме. Став полноправным наследником Иллариона Чернорукова, Никита получил доступ не только к его знаниям, но и к финансам. Схроны чернокнижника, некоторые инвестиции и счета — всё это теперь работало на Пард. Он не растратил их попусту, а вложил с умом. Под образом Николая Чернорукова он управлял бизнесом, инвестировал, покупал недвижимость. Охранные фирмы, кафе, небольшие магазины, детективное агентство, даже частный институт — всё это звенья одной цепи. Цепи, которая обеспечивала стаю деньгами, рабочими местами, информацией и влиянием.
Ректор ЭЧИПУ — Эринбургского частного института права и управления — был членом стаи, и это открывало для Никиты уникальные возможности. Он официально числился на очном отделении по специальности "Корпоративное управление и право". Когда-то Никита всерьёз подумывал пойти по стопам Панкрата — получить профильное образование и работать в Департаменте Безопасности, быть ближе к спецотделу "Перевертыши". Но наследство Чернорукова и ответственность за стаю стали поводом пересмотреть планы. Теперь ему нужны были не навыки оперативника, а знания управленца и юриста. Текущая специальность давала и инструменты работы с законом и соответствовала его обязанностям по управлению стаей. Родителям он объяснил смену цели просто: "Понял, что хочу не ловить, а предотвращать. И чтобы помогать не только силой, но и знанием законов. Как мама". Ирина Юрьевна, конечно, расплылась в гордой улыбке.
На деле благодаря договорённости с ректором Никита учился по индивидуальному плану. Посещал только ключевые лекции примерно раз в неделю, сдавал экзамены досрочно или в отдельные сессии, а основное время посвящал делам стаи. Для сокурсников и большинства преподавателей он был просто студентом, который подрабатывает в детективном агентстве. Легенда работала безупречно. Институт же служил кадровым резервуаром для Парда — здесь учились будущие юристы, управленцы, специалисты по безопасности, которые затем занимали нужные позиции в городе.
Никита медленно повернулся на бок, лицом к Ксении, и его мысли невольно обратились к прошлому. Страшно подумать, что её могло бы не быть. Не просто рядом с ним, в этой теплой постели. Её могло бы не быть вообще. И он, Никита Легостаев, мог бы уже не быть собой. В его теле жил бы кто-то другой, чуждый и безжалостный, разгуливая по миру его походкой, глядя на его семью его глазами, но не видя в них ничего, кроме инструментов или помех. И его семья могла бы даже ничего не узнать.
Мороз пробежал по спине. Никита притянулся ближе к Ксении. Его рука сама потянулась, чтобы поправить прядь волос, упавшую ей на лицо, но он остановил себя, не желая её будить. Пусть спит. Пусть её грезы будут легкими и безмятежными, пусть в них не будет гнетущего предчувствия конца и холодного взгляда духа чернокнижника.
Тот день. Никита вспоминал его как страшный сон, сшитый из обрывков боли, ярости и отчаяния. Сон, в котором реальность теряла границы, а он сам метался по узкому коридору между жизнью и не-жизнью, пытаясь удержать в руках то, что было ему дороже всего. И как ни парадоксально, этот кошмар принёс и большую пользу. Удача, видимо.
"Хотя у чёрных котов всё обычно наоборот" — пронеслось в голове ироничное, усталое наблюдение, после чего он вновь погрузился в воспоминания. Помнится, тогда тоже была метель.
Глава 14. Звенит январская вьюга
Никита лежал в своей кровати и смотрел в потолок. На дворе стояла глубокая ночь, но сон упрямо не шёл. За окном бушевала метель — вторая за эту зиму и, кажется, самая яростная. Снег бил в стекло с таким упорством, будто хотел пробить его и ворваться в комнату. Ветер выл, и этот вой сливался с гудением тревоги в ушах, которое не покидало его вот уже месяц.
На душе было неспокойно. Казалось бы, всё худшее уже позади. История с Илларионом Черноруковым поставила жирную точку. На спине, чуть выше лопаток, красовалась татуировка — символ кошачьего глаза, обрамлённый кружевом, две пантеры, белая и чёрная, извивающиеся вдоль позвоночника. Благодаря ей тело Никиты стало тюрьмой для духа Иллариона, не позволяя ему ни покинуть тело, ни получить над ним контроль. Татуировка чесалась иногда, напоминая о себе, но это была ничтожная плата. Плата за свободу, за право оставаться собой, за победу, которую он и его друзья вырвали с большим трудом.
Но почему же тогда это чувство? Хорошо, если новые проблемы затронут только его. Ему не впервой — он мог постоять за себя. Но семья, друзья… Мысль о том, что какая-то опасность может снова нависнуть над ними, заставляла кровь стынуть в жилах. Он больше не мог терять. Его первая любовь Оля и её отец, профессор Винник, отдавший жизнь за крушение корпорации "Экстраполис", в своих стенах проводящей эксперименты по созданию метаморфов. С ними он уже не увидится. Судьба Гордея Лестратова также неизвестна с тех пор как он исчез в лесу после битвы с Черным Ковеном, но он сильный и наверняка жив, и благодаря своей природе будет жить еще долго. И конечно Ксю. Окровавленный снег и её невидящие глаза до сих пор приходят к нему в кошмарах. Он не хотел потерять кого-то еще.
Он повернулся на бок, лицом к окну. За снежной пеленой не было видно ни звёзд, ни соседних домов. Глаза медленно слипались. Усталость, накопленная за недели постоянной настороженности, брала своё. Мысли начали путаться и расплываться.
Никита позволил себе погрузиться в забытье. Темнота за веками сгустилась, но на этот раз она была странной. Никита почувствовал, словно падает в бездну. Он попытался сопротивляться, схватиться за края сознания, вырваться обратно, но не смог.
***
Первое, что Никита почувствовал — холод. Потом пришло осознание пространства. Он стоял посреди бескрайнего поля. Белая, безжизненная пустыня уходила во все стороны до самого горизонта, где её поглощала беспросветная темнота. Снег под ногами был сухим и скрипел. На нем не было ни одного следа от ног.
— Ну давай, приходи в себя, наследничек.
Голос прозвучал прямо у него в голове — флегматичный, наполненный напускной скукой и язвительностью. Никита резко обернулся.
Он стоял в десяти шагах от него. Илларион Черноруков. Не призрак, не смутный образ из памяти, а живой и реальный. Он выглядел так, каким он был изображен на некоторых картинах в Парде. Высокий, в коротком черном кафтане. Лицо — бледное, с острыми скулами и тонкими губами, сложенными в лёгкую, насмешливую улыбку. Глаза холодные, пронзительные, будто горящие изнутри зеленым светом.
— Ты…, — голос Никиты сорвался, прозвучав хриплым шёпотом в мертвой тишине этого места. — Как? Кадиша ведь…
— О, да, прекрасная работа! — Илларион с театральным восхищением покивал головой. — Поистине, мастерица Кадиша не утратила навыков. Она запечатала меня, как думали вы все. Дала тебе передышку. Подарила тебе… как его, "отпуск"?
Он сделал несколько неспешных шагов по снегу.
— Но, видишь ли, мой отпуск уже порядком затянулся. Пора возвращаться к делам.
— Нет, это лишь иллюзия! Ты не мог…, — Никита отступил назад. — Пока ты был усыплен транквилизатором на меня надели медальон для сдерживания тебя, а затем и эта татуировка не должна была дать никаких возможностей!
— Транквилизатор? — Илларион рассмеялся. — Милый мальчик. Ты и твои дружки оказались ещё большими наивными глупцами, чем сёстры Ягужинские, с их примитивными ритуалами. Вы действительно думали, что какая-то химическая снотворная дрянь может как-то повлиять на меня? На духа, который провёл в эфире больше времени, чем твоя семья существует на земле?
Никита молчал. Его разум лихорадочно работал, пытаясь осмыслить услышанное, найти слабину, лазейку, хоть какую-то надежду. Но надежды не было.
— Зачем? — вырвалось у него наконец. — Если ты всё это время мог взять меня под контроль… почему ждал?
— Потому что мне нужно было не просто тело, Наследник, — голос Иллариона стал тише, но от этого только страшнее. — Мне нужно было новое, магически сильное тело, которое бы не конфликтовало с моими силами. И ты более чем подходил. Клетка, которую вы для меня построили, была не тюрьмой. Она была стабилизатором. Благодаря ей слияние могло пройти… контролируемо, без риска разрушить столь ценный сосуд. И теперь, — Илларион развел руки в стороны, — время истекло. Процесс завершён. Твоя воля, твои воспоминания, твоя мимолётная личность… всё это стало достаточно податливым. Чтобы я мог стереть без остатка.
Шум в ушах Никиты усилился. Оказалось, их победа была фарсом, разыгранным по сценарию этого монстра.
Илларион, наблюдая за сменой эмоций на его лице, словно прочёл его мысли. Холодная улыбка стала шире.
— Ах, да. Есть ещё кое-что. Совсем забыл тебе кое-кого представить.
Он отступил на шаг в сторону и небрежным жестом указал рукой себе за спину. В паре метрах о него, парила в воздухе прозрачная сфера. Внутри неё, в позе вечного сна, с закрытыми глазами и сложенными на груди руками, лежала Ксения. Та, чью потерю он оплакивал. Та, чьё возвращение он не мог ожидать, поскольку своими глазами видел её смерть.
— Всё возможно, когда ты знаешь, как устроен мир, — прозвучал за его спиной спокойный голос. — Её убийство организовал не я, но оно была как нельзя кстати. Что еще может сломать силу воли, чем смерть любимой. Но по-настоящему уничтожать ее было расточительно. Эти клоны дочки Штерна меня заинтересовали. Внешне одинаковы, но у каждой свои способности. А меньше всего повезло оригиналу. Какая ирония! Так что я, не без помощи Иоланды, восстановил её и забрал. А шок от увиденного тобой позволил точечно повлиять на твою память и стереть лишнее, оставшись незамеченным.
Никита смотрел на лицо Ксении прозрачной стеной. Это, конечно, было лишь её отражение в его сознании, созданное Илларионом, но, по его словам, она жива и в реальности. И все это время он об этом и не подозревал.
— Ладно, это уже не важно, — голос Иллариона потерял всякие оттенки игры. В нём зазвучала безжалостная решимость. — Пора заканчивать, наследничек. Твоя роль сыграна. Позволь мне поставить точку.
Илларион направил на него руку. Никита попытался отпрянуть, сделать шаг, но ноги не слушались. Он упал на колени, вцепившись руками в ледяную крошку. Его голова, его тело — даже в этом воображаемом мире — будто разрывалось изнутри. Словно миллионы невидимых игл впивались в каждую клетку, выжигая из неё его сущность, его память, его "я".
Мир вокруг начал рушиться. Белоснежное поле пошло трещинами, как старое стекло. Трещины расползались и за ними зияла абсолютная пустота, подобная той, что висела на горизонте. Кусок неба откололся и упал вниз, рассыпавшись по пути на миллионы мерцающих осколков, которые гасли, не долетев до земли. Всё растворялось, уходило в небытие.
Мысли проносились в голове с безумной скоростью, последние вспышки гибнущего сознания.
Всё кончено. Утром глаза откроются, но это будет уже не Никита Легостаев. Это будет Он. Что он сделает с мамой, папой и Мариной? С его друзьями? С Ксю, которую сохранил лишь по прихоти? Он, который ради своего возрождения устроил весь этот долгий план, не гнушась смертью и страданиями. У него нет границ. Нет совести. Он уничтожит всё. Или будет использовать, пока не сломает.
Картины вспыхивали перед внутренним взором. Смех Марины, когда она дразнила его за завтраком. Тёплые, сильные руки отца на плечах. Взгляд матери, полный заботы и скрытой гордости. Артем, что-то жующий и болтающий. Суровое лицо Панкрата. Уют дома, запах пирогов, рыжий комок Апельсина на диване… И Ксюша. Её улыбка, её смех. Та, кого он уже однажды потерял и кого могут отнять вновь.
НЕТ.
Это было не слово. Это был взрыв. Взрыв чистой, неистовой воли, рождённой из самого сердца Никиты. Из любви. Из ярости. Из абсолютного, животного отказа исчезать из этого мира.
Сила, которую он закалил в испытаниях последней пары лет восстала против уничтожения. Отчаяние сменилось белым, холодным пламенем решимости. Он не позволит. Не своему телу стать орудием для этого монстра, не своим близким стать разменными монетами в его играх.
И в этот миг он почувствовал. Он почувствовал структуру этого воображаемого мира. Он был создан Илларионом, но основан на его, Никиты, восприятии, на его памяти. А значит, он был частью него.
Никита, всё ещё согнувшись под невыносимым давлением, поднял голову. Его глаза, по которым пробежался зеленый отсвет, уставились на кружащийся в воздухе снег — последние остатки разрушающегося пейзажа. Он не думал. Он захотел.
Снег, мирно падавший к его ногам, вздрогнул. Затем крупинки льда резко рванулись вверх, подхваченные не ветром, а его волей. Они закружились вокруг него, сначала медленно, потом всё быстрее, образуя сверкающее белое торнадо. Вихрь рос, захватывая осколки разрушающегося мира.
— И что ты задумал?.. — прозвучал голос Иллариона, и в нём впервые зазвучала нота чего-то, кроме уверенности. Было это удивление? Раздражение?
Но Никита уже не слышал. Он сосредоточился на вихре. Он вложил в него всё: воспоминания о первом снеге в детстве, о зимних играх с Артемом, холодную ярость за обман, за боль, за отчаяние. Он вложил в него свою волю — упрямую, несгибаемую волю человека, которому есть что терять.
Вихрь ударил. Не по Иллариону, а по самому миру. По тем трещинам, что разъедали реальность. Ледяные иглы влетали в чёрные разломы и запечатывали их.
Илларион издал раздраженный рык. Он снова направил руку, и волна небытия, чёрная и всепоглощающая, рванулась к Никите. Но снежный вихрь встал на пути. Чёрное и белое столкнулись с оглушительным грохотом, от которого содрогнулось само пространство.
Никита поднялся на ноги. Ему было больно, невыносимо больно, но эта был знак того, что он ещё жив. Что он борется. Он шагнул вперёд, сквозь бурю из снега и тьмы, и его взгляд встретился со взглядом Иллариона. В глазах духа читалось не просто злость. Читалось непонимание, несоответствие расчётам.
— Ты… не должен был…, — прошипел Илларион.
— Я много чего не должен был, — голос Никиты прозвучал хрипло, но твёрдо. В нём не было страха. Была только железная решимость. — Но я все еще здесь. И это моё.
Он протянул руку к вихрю, что кружил вокруг него. Снежный вихрь стал сгустком воли, остриём намерения. И это острие Никита направил в самое сердце связи, что скрепляла их с Илларионом. Он не стал выталкивать дух. Это было бы бесполезно. Илларион был слишком силён, слишком вплетён в его сущность. Вместо этого Никита сделал нечто иное.
— Ты хотел слияния?, — пронеслось в его сознании, обращенному к удерживающемуся в буре призраку. — Получи его. Но на моих условиях.
Он вбирал его, перемалывал в жерновах своей воли, ставшей снежным вихрем в этом воображаемом мире, превращая чужой, враждебный опыт в часть себя.
Илларион кричал. Но его крик становился всё тише, растворяясь в рёве стихии. Форма духа начала терять чёткость, расплываться, втягиваться в вихрь, который теперь светился не белым, а золотисто-зелёным светом — цветом поднявшейся на новый уровень магии хозяина.
Последнее, что увидел Никита в этом рушащемся мире, прежде чем свет поглотил всё — ледяную сферу с Ксенией. Она треснула. Тончайшая паутинка побежала по её поверхности, и сквозь неё на мгновение блеснул тёплый, живой свет.
Никита проснулся от завываний. Он лежал в своей кровати, в своей комнате. Темнота была абсолютной — свет из окна не пробивался, уличные фонари не горели. Снаружи, со всех сторон, звучали автомобильные сигнализации. Десятки, сотни машин, словно обезумев, выли на все лады, их пронзительные сирены сливались в один сплошной, безумный аккорд.
Он сел на кровати. Сердце колотилось как молот, дыхание было прерывистым. Он чувствовал… иначе. Мир вокруг не просто был видим и слышим. Он был ощутим. Никита чувствовал потоки энергии, расходящиеся от него. Он чувствовал спящих родителей этажом ниже, их спокойные ауры.
И мысли… они текли иначе — быстрее, глубже. Всплывали образы, формулы, принципы построения чар, карты подземелья в Индии, о которых он никогда не мог слышать. Знания Иллариона. Они были здесь. Весь его опыт теперь принадлежал Никите. Не как навязанная воля, а как библиотека, к которой он получил полный доступ.
— Значит, у меня получилось…, — прошептал он.
Он лёг обратно, закрыл глаза. В голове был хаос. Но это был управляемый хаос. Новые знания требовали осмысления, структурирования. И где-то в этой свалке воспоминаний, своих и чужих, было то, что он искал. Место, где Илларион спрятал Ксюшу.
Никита позволил себе короткую улыбку в темноте. Усталую, но твёрдую.
— Что ж, — мысленно произнёс он, обращаясь растворившемуся в нем колдуну. — Похоже, твоя долгая игра всё-таки закончилась. Совсем не так, как ты планировал.
Энергия переполняла его, требовала выхода. Он понимал, что это энергетический скачок от бунта его магии вывел из строя сети, заставил кричать сигнализации. Утром это спишут на аномальную магнитную бурю или сбой энергосистемы.
А у него самого теперь есть дело. Никита закрыл глаза, погружаясь в работу по приведению океана новых знаний в порядок. Теперь он знал, как это делать.
Несмотря на полную темноту в комнате, его тень, казалось, была еще темнее и иногда шла волнами.
Глава 15. Падал, падал снег
Никита лежал, глядя в темноту потолка, и чувствовал, как новые знания тихо укладываются в его голове, словно страницы в только что прочитанной книге. Это было странно и пугающе — жизнь другого человека стала частью него. Среди этого хаоса одно знание горело для него ярче остальных. Деревня Марьино — небольшое, ничем не примечательное поселение в сорока километрах от Санкт-Эринбурга. Там находится один из схронов Иоланды, о котором она успела рассказать Иллариону. А теперь это знание принадлежало и ему.
В доме пахло кофе, кашей и бутербродами. Никита спустился вниз, стараясь выглядеть как обычно.
— Смотрите, кто вышел. Ты планировал спать до обеда, королевич? — фыркнула Марина, намазывая масло на хлеб. — Я уже полстатьи написала, а ты только глаза продрал.
— А тебе бы работать каждый день, а не только когда наметится что-то достойное написания новости, — парировал Никита, наливая себе сок. — Тогда бы поняла цену утреннему сну.
Ирина Юрьевна поставила перед ним тарелку с кашей. «Никита, ты сегодня никуда? Не хотел бы помочь папе? В гараже надо разобрать».
— Э-э, мам, я вчера договаривался с Артёмом, — быстро соврал Никита, делая вид, что вспоминает. — У него проблема с компом, а завтра проект сдавать. Просил помочь. Я, наверное, к нему схожу на несколько часов.
— Ладно, только предупреди, если будешь задерживаться, — вздохнула мама. — И телефон не выключай.
— Хорошо, — пообещал Никита, быстро доедая завтрак.
Деревня встретила его тишиной, нарушаемой лишь скрипом снега под ногами и редким лаем собак. Путь занял полтора часа. Добираться пришлось на двух автобусах и последние пару километров пройти пешком по занесенной снегом дороге. Сейчас бы очень пригодился один из способов перемещения, которым как-то интересовался Илларион. Перемещение через тени. Никита не так давно принял свою звериную сущность, но кто бы мог подумать, что скоро ему может стать доступным и такое. Илларион всячески пытался усилить себя и получить больше знаний, и только позднее узнал, как проведенные ритуалы сказались на нем, не давая ему пользоваться в том числе этим аспектом магии теней. В том числе для снятия ограничений ему и был нужен Никита. План не удался, зато у его "наследника" теперь есть возможность продолжить изучение.
Схрон, согласно знаниям Иллариона, должен быть в одном из старых, полузаброшенных домов на краю деревни. Никита обошёл дом и нашёл незаметную запасную дверь в подвал. Замок был простым и ржавым. Силы оборотня хватило, чтобы разделить замок на две части.
Внутри пахло сыростью, землёй и... статическим электричеством. Для его нового восприятия это был явный знак. Лестница вела вниз, в кромешную тьму. Он щёлкнул пальцами, и на кончике его указательного пальца вспыхнул маленький шар зелёного пламени — простейший светлячок, описанный в книгах прочитанных Илларионом.
Подвал оказался неглубоким и почти пустым. В дальнем углу, на грубо сколоченном деревянном постаменте, лежала она — Ксения.
Её тело находилось в коконе магического поля, похожего в глазах Никиты на зависшее над ней сияние. Такой же свет исходил и от трёх кристаллов, расположенных треугольником вокруг постамента. На каменном полу были выведены сложные руны, их линии в магическом зрении пульсировали тусклым багровым светом.
— Всё возможно, когда ты знаешь, как устроен мир, — эхом прозвучали в памяти Никиты слова Иллариона. Теперь эти знания были его.
Он медленно подошёл ближе, не отрывая глаз от её лица. Опустился на колени у края рунического круга и закрыл глаза. Чужие воспоминания, уже частично упорядоченные, всплыли перед внутренним взором: схемы связей, принципы работы ритуала сохранения, узлы привязки.
Он не стал грубо рвать чары. Вместо этого его сознание осторожно коснулось пульсирующих линий на полу. Багровое свечение замедлилось, а затем пошло в обратную сторону, перетекая из рун в кристаллы. Руны начали гаснуть одна за другой. Свет от кристаллов померк, и по каждому из них с тихим звоном прошла трещина, сделав их более непригодными для ритуалов.
Поле над Ксенией дрогнуло, заколебалось и растворилось.
Грудь Ксении поднялась, сделав первый, прерывистый вдох после долгой неподвижности. Её веки задрожали, ресницы шевельнулись. Потом медленно, с невероятным трудом, приподнялись.
Глаза, затуманенные долгим сном, сфокусировались. Они смотрели в пустоту, потом медленно повернулись к нему.
Никита замер, не смея дышать.
И тогда из её пересохшего горла вырвался сбивающийся шёпот:
— Никит… Никитааа… Земля вызывает бродягу…
***
— Никитааа…
Голос, приобретший живые нотки, раздавался прямо над ухом. Тёплое дыхание коснулось щеки.
Никита вздрогнул и открыл глаза. Он снова был у себя дома. За окном мирно падал снег. И над ним, опершись на локоть и закинув прядь каштановых волос за ухо, склонилась Ксения. Её глаза смотрели на него с нежностью и лёгким беспокойством.
— Снова вспоминал тот день? — тихо спросила она, проводя пальцами по его виску.
Он глубоко вздохнул, возвращаясь в реальность.
— Да, — прошептал он, прикрывая её руку своей. — Иногда… всплывает. Особенно в такую погоду.
— Я знаю, — она наклонилась и мягко поцеловала его в лоб. — Но я сейчас здесь. С тобой. И, если ты не забыл, у нас встреча через пару часов. Так что, давай, кошак, поднимайся. Кофе и яичницу?
Никита улыбнулся, и это была настоящая, не вымученная улыбка.
— Ага. Только у тебя они такими вкусными получаются.
— Ну вот, я его из небытия возвращаю, а он сразу с подшучивать, — фыркнула она, но глаза смеялись. Она откинула одеяло и встала, потягиваясь. — Пойду делать. А ты созвонись пока с Тимом, они уже должны были встать.