Золото и сумрак

Старик хрипло хохотнул.

– Ты просто влюбился. Видимо, впервые, глупо, но по-настоящему.. Хочешь чтоб проще стало? Поговори с Мари. По-человечески, без уверток. Она, конечно, упрямая, как ослица, но не дура. Пострадает, поплачет и переживет. Ладно, не буду больше читать тебе проповеди, спать охота.

Род похлопал меня по плечу, по-отечески, и вновь оставил наедине со своими мыслями.

Я стоял на одном месте, пока небо не начало светлеть. И чем дольше был там, тем больше понимал, что не могу найти в глазах Мари ни единого отблеска, на который я мог бы опереться. Есть привычка, долг, уважение – все то, что держит людей рядом, но не то, на чем растет любовь.

Мари появилась в моей жизни не как соблазн, а как опора. Первый раз я по-настоящему почувствовал это, когда она подхватила меня после одной неудачной вылазки: не взглядом, не словами, а умелыми руками и тихой молитвой. Я вдруг понял, что живу не только благодаря клинку, но и потому, что кто-то умеет остановить кровь.

Мари фанатична в своей вере и упряма в преданности; иногда ее служение переходило границы доброжелательности – становилось навязчивым. Но она приходила в те ночи, когда я не мог отличить тьму от себя, и держала факел над моими мыслями – без вопросов, без условий. Это рабство доброте, и я видел в нем не соблазн, а долг, которым было удобно пользоваться.

Мари не ломала – она чинила. Она давала надежность, а не риск; тепло, а не пожар. Она умела быть спасением, но не искушением. И я признателен ей за это. Но не способен сказать большего.

Быть может, я просто боюсь навредить ей. Внутри меня живет существо, которое может вырваться и испепелить все. Разве мог я сказать: «Будь рядом, и я тебе гарантирую безопасность»? Какой мужчина возьмет за руку женщину и пообещает, что его кровь не станет орудием для ее гибели? Я знаю свои приступы, свои видения, ту часть меня, что может сожрать все светлое, не раскаявшись.

А еще я никогда не хотел быть обязанным. Лечить, служить, молиться – это природа Мари. Моя же – быть охотником, странником, человеком, который уходит. Любые попытки притвориться кем-то другим обречены. Я не смогу разучиться уходить, и в итоге любая нормальная женщина поймет, что стала клеткой, а не домом. Я не желал такого Мари.

Я не раз видел, как глаза людей горят надеждой, когда они смотрят на человека, который мог бы ответить взаимностью. Я видел и ее взгляд – не слепую страсть, а тихую, ровную надежду. И каждый раз, когда я узнавал в этом взгляде больше, чем товарищество, внутри все сжималось. Я не мог дать ей то, что ждет любящая женщина: не могу пообещать вечность, не могу обещать, что не уйду, не могу гарантировать, что моя тьма не затащит ее в бездну.

Бывали ночи, когда какая-то тоска давила на кости изнутри. Мне представлялась другая жизнь, спокойная, без демонов и охоты. Я видел любящую женщину, дом, очаг, детей. Не могу сказать, была ли в тех видениях Мари. В любом случае, это иллюзия, дорогая и опасная.

Поэтому я молчал. Не из жестокости, не потому что не ценю ее страдания, а потому что считал молчание меньшим злом. Давать ложную надежду – значит красть у человека выбор. Я предпочитал сохранить ей свободу.

Из-за этого мне казалось, что я не заслужил ее терпение, но чаще, что я просто трус. И все же, когда она уходила с болью в глазах, я оставался с неприятной ясностью: быть другом – тоже долг, и он не легче любви. И если в борьбе между долгом и желанием мне приходится выбирать – я хотел сделать так, чтобы в жизни Мари было меньше боли. Но на деле почему-то всегда выходило иначе…

***

Утро выдалось безветренным, но холодным, настолько, что дыхание мгновенно белело в воздухе. Трава на обочине покрылась инеем, и даже узкие речушки, тянущиеся вдоль дороги, сковала хрупкая корочка льда.

Мы покидали Сожженый порт в скверном настроении, словно каждый пытался стереть из памяти прошлую ночь, эти ссору, раздражение, недосказанность.

Дорога шла вверх, уходя в холмы. Морской воздух быстро уступил место смолистому, горькому духу хвои и сырой земли. Иногда с пушистых веток срывались искры инея, оседая на наших плащах, словно пепел.

– А я рассказывал вам историю про потерянных охотников? – заголосил Род, чтобы хоть немного заполнить пустоту.

– Началось, – проворчала Мари.

– Да ты послушай, не перебивай. Говорят, лет десять назад сюда отправили отряд вроде нашего. Искали логово искаженных. Нашли, может, только сами того не поняли. Потому что потом – ни писем, ни вестей. Только через год один старик-лесоруб рассказывал, будто видел в снегу следы – не человеческие, не звериные. Пять пальцев и когти. А ночью кто-то звал его в лес голосом покойного брата.

Габи сглотнул и поежился.

– Завязывай, Род, – буркнул я, – а то наш доблестный смельчак ночью опять начнет бить тревогу каждый час.

– Ой, да всего раз такое было, – возмутился Габи. – И говорю тебе, там кто-то бродил.

Род хохотнул.

– Ага, а в борделе ты, небось, тоже эрему искал, а не под юбки лез.

Мари закатила глаза.

– Веры меньше, чем у дикарей, а шума – как от базарных баб…

К вечеру пошел первый снег. Воздух стал сухим, морозным, а небо низким, словно нависающим прямо над головой. Мы нашли место для привала у кромки леса. Быстро установили палатки и костер между ними.

Род, помогая Габи с дровами, хмыкнул:

– Ну что, командир, как делить будем? Мужики в одной палатке, женщины в другой?

– А есть еще варианты?

– Нет, но потом не удивляйся, если к утру они друг другу глаза выцарапают.

Я махнул рукой, не желая отвечать.

Ночь пришла тихо. Лес шумел редкими порывами ветра, мягким шелестом падающего снега и поскрипыванием стволов. Потому я быстро провалился в сон.

Шторм.

Багровое море, ревело, ломая горизонт, ветер хлестал, соль жгла глаза. Сквозь густую пелену бури разносился крик ворона. Огромного, черного. Он летел прямо в сердце шторма, туда, где вода загоралась, подобно маслу. Огненный столб вздымался до самого неба, в его центре – Лиара.

Нагая, она безумно смеялась и скакала ведьмой среди языков пламени. Глаза мерцали желтым огнем, точно две золотые бляхи, за спиной – кожистые крылья, на голове рога. Я слышал ее шепот, зов, что звучал за смехом. Тело само подалось вперед, словно кукла на шарнирах. Лиара не сводила с меня демонических глаз, как змей не сводил с добычи. Она манила меня, и я шел, ни мгновения не сомневаясь. Но когда потянулся к ней, вдруг увидел не свои руки, а демона, и рванулся в сторону.

Я распахнул глаза, встрепенулся. Мгновение понадобилось, чтобы понять: я не в море, не в огне, не в пасти собственного проклятия. Я стоял на коленях не в своей палатке и нависал над Лиарой. Ее лицо, расслабленное в сне, оказалось всего в нескольких дюймах.

Под моими руками смялся полог ее плаща, и только тогда я заметил, что это уже не руки. Кончики пальцев потемнели, ногти стали толще, длиннее, заострились.

Проклятье!

Я отпрянул, резко, едва не зацепив стойку палатки. Ни Лиара, ни Мари не проснулись. И слава Эллиору. Я вылетел наружу быстрее стрелы, глубоко вдыхая морозный воздух. Несмотря на глубокую ночь белизна снега ударила по глазам. Запахи, звуки, все ощущения были на максимуме, а значит, демон не отступал. В этот раз он обошел меня так ловко, что я чуть не… Горло свело от одной лишь мысли. Промедли я хоть мгновение и все могло закончиться трагедией.

– Скотий сын, – выругался я сквозь зубы. – Выбрал, куда бить, да? Побольнее. Видимо, давно светом не давился. Сейчас вспомнишь, каково это, тварь.

Я схватил меч, сунул его в горячие угли, проговаривая молитву так быстро, насколько позволял язык. Демон зарычал, тело скрутило болью и я выронил клинок. Но тут же перехватил непослушную руку другой, зажал ее между ног, и снова схватил меч. Раскаленное лезвие без труда прожгло кожу. Пальцы на обездвиженной руке скрючились, как старые сучья, темная кровь заструилась по ним, опадая рубиновыми бусинами в снег. И когда я закончил вырезать сдерживающий стафф, демон сдался.

Меня трясло. От боли, холода, рваного дыхания и ужаса осознания. Я вцепился пальцами в волосы, согнулся пополам, как сломленное на ветру дерево. Колени быстро подогнулись, и я упал прямо в снег, потому что стоять было уже невозможно.

Как это произошло? Как демон вырвался так легко, что я не почувствовал? Как я мог не заметить его?!

Вспомнились те ночи, когда я просыпался в чужой крови и молил, чтобы хоть что-то во мне осталось человеческого. Вспомнился монастырь, уроки, наставления. Столько лет я держал его на цепи. Думал, что покорил раз и навсегда.

Я зажмурился, стукнув по земле кулаком. А когда холод стал совсем невыносимым, поднялся, покачнувшись, и бросил взгляд на палатки.

О, святейшие Престолы, молю, не дайте им узнать, что я такое…

***

К утру мир стал серебристо-белым. Снег лег тонким слоем на скалы, стволы, иглы деревьев. Я же просидел у костра всю ночь, боясь, что если усну, точно сотворю какую-нибудь гадость.

С рассветом мы двинулись дальше. Снег усиливался, а дорога, если это все еще можно было назвать дорогой, вилась между крутых склонов. Я ехал впереди. С каждым шагом чувство беспокойства крепло. Было слишком тихо – ни птиц, ни зверья. Только храп лошадей да редкий звон стремени.

– Перевал уже близко, – сказал Род, щурясь в снег. – Вон там, видишь? Между теми скалами.

Я кивнул.

Снегопад превращал горную тропу в мутный вихрь. Белые хлопья крутились в воздухе, цеплялись за ресницы, мешали видеть дальше нескольких шагов.

Я спешился перед грудой валунов, почти полностью заваливших ущелье. Шагнул вперед, сжимая рукоять меча, и крикнул, чтобы остальные оставались позади. Ветер гудел так, что заглушал даже беспокойное ржание лошадей. Узкий проход между валунами казался безопасным, но меня не покидало ощущение подвоха. Я обернулся, дойдя до середины. Вроде, чисто. Махнул рукой.

Род кивнул и двинулся первым, Габи следом. Лошади с большой неохотой заходили в узкое пространство меж серых глыб. Лиара шла замыкающей, держась чуть позади Мари. Снег и каменная крошка хрустели под их сапогами, ветер заставлял щуриться. Когда я дошел почти до конца, а остальные миновали середину, раздался гул. Едва уловимый сначала, но быстро нарастающий.

– Стой… – начал я, следом раздался треск. Один, другой. Я едва успел выскочить из прохода и увидел, как сверху летели камни, небольшие, но и их было достаточно, чтобы завалить проход.

– Бегите! – заорал я. – Быстрее!

Лошади нервно взвились. Одна едва не встала на дыбы, Род успел ухватить ее за узду и толкнуть вперед. Габи буквально протащил свою. Мари пригнулась, зажимая голову руками, когда над ней пролетел камень величиной с арбуз. Стены трещали и осыпались, как рушащаяся башня.

Лиара замыкала строй. Я видел, как она держала край капюшона плаща, укрываясь от града мелкой крошки.

– Еще шаг. Еще один. Ну же, – шептали губы без моего ведома.

И она выскочила из прохода ровно в тот миг, когда ущелье задохнулось от грохота. Валуны, один за другим, падали, запечатывая путь, как ворота неприступного замка.

Земля дрожала под ногами. Сердце билось в ушах так громко, что я не сразу заметил, что обвал прекратился и вокруг наступила тишина. Даже ветер выл уже не так сильно.

– Все целы?

Габи кивнул, сжимая поводья. Род выругался, пытаясь успокоить дышащую паром лошадь. Мари, бледная до синюшности, вытерла снег с лица дрожащими пальцами. Лиара как всегда была само спокойствие. Я, наконец, выдохнул. Кажется, впервые за последние минуты.

– Теперь пути назад точно нет, но мы живы. Это главное.

Буря выла сверху, успокаивающим ровным шумом. И вдруг воздух прорезала длинная, тягучая нота. Боевой рожок. Кажется, он звучал из-за хребта. Лошади захрапели и попятились.

– Засада, – выругался Род, выхватывая меч.

Из снежного тумана, словно тени, выскочили первые дикари. Кожа вымазана сажей и кровью, на шеях – кости, птичьи черепа, когти. Они двигались рывками, визжали, как звери.

– В круг, – скомандовал я.

Но не успели остальные среагировать, как из-за деревьев полетели копья. От нескольких мы успели увернуться, но последнее пробило грудь коня Габи насквозь. Зверь взвыл и рухнул замертво, окропляя снег густой кровью. От следующего копья я сам едва увернулся, оно скользнуло по наплечнику, улетев в пропасть позади.

Дикари завопили и ринулись в атаку. Словно черная волна, они, казалось выскакивали прямо из-под корней.

Я встретил первого мечом. Лезвие быстро нашло промежуток между его ребрами. Хриплый выдох теплым облаком ударил в лицо. Пальцы дикаря вцепились мне в плечо, но уже без силы, как у старика, которому надоело жить.

Второй возник сбоку почти из ниоткуда: худой, злой, в его обернутых шкурами руках блестел ржавый топор. Он орал так, будто надеялся перекричать собственный страх. Удар получился быстрым, но грязным, слишком широким. Я подставил гарду, почувствовал, как сталь дернулась, неприятно проскребла по рукояти. Дикарю, видимо, показалось, что он попал, на миг даже глаза загорелись.

Вот этот миг я у него и забрал.

Ударил рукоятью прямо в лицо. Не особенно прицельно, просто чтобы сломать что-нибудь важное. Послышался хруст, как от ореховой скорлупы. Дикарь рухнул на колени, зажимая нос, кровь бежала горячей струей по подбородку. Я шагнул вперед и всадил ему клинок в основание шеи, чтобы не мучился. Или наоборот, чтобы мучился совсем недолго.

Слева мелькнула тень. Еще один. Этот был шире в плечах и умнее в глазах, а значит, опаснее. Он не бросился сразу, а стал кружить, припадая на ноги, как волк. В руках у него была обмотанная кожей булава, тяжелая, скорее всего с вбитым внутрь свинцом. От удара такой кости превратятся в порошок.

– Ну давай, – пробормотал я.

Он услышал что-то свое и рванул. Быстро. На удивление быстро. Удар пришелся мне в плечо, там, где кольчуга тоньше всего. Мало того, что выбил воздух, так еще и загнал боль куда-то под лопатку, словно пытался прибить меня к собственному позвоночнику. Я отшатнулся, но устоял. Хватило злости.

Меч прошел по его боку, оставив рваную полосу. Не смертельно, но тоже неприятно. Дикарь взвыл, как зверь, попавший в капкан. Замахнулся снова, уже вслепую, на силе, а не на умении. Это и спасло мне жизнь. Я поднырнул под удар, почувствовал, как его булава просвистела над макушкой, и развернулся, вложив в движение всю силу, что осталась в плече. Сталь вошла ему под ключицу, будто знала дорогу заранее. Дикарь повалился на меня всем своим весом. Смердящий, тяжелый, дохлый. Пришлось пнуть его, чтобы высвободиться, и снег под ногами мгновенно окрасился грязно-красным.

Где-то позади кричал Габи, Род рычал, как разбуженный по зиме медведь, Мари пыталась помогать магией, но против людей она малоэффективна. Лиара удерживала лошадей от паники, время от времени пронзая отчаянных дармоедов, решивших, что она легкая добыча.

От снега отделилась еще одна тень. Побольше предыдущих. Пожирнее. И судя по тому, как он держал кривое копье, этот точно знал, как проколоть человека так, чтобы тот успел пожалеть об очень многом.

– Ну и денек, – тихо выдохнул я и поднял меч.

Север, мать его. Почему все самое мерзкое всегда приходит отсюда?

– Сзади! – выкрикнула Мари.

Я обернулся на звук и едва не получил древком по виску.

Копье прошло так близко, что я почувствовал, как по щеке царапнуло железом. Мужик был выше меня на голову, плечи, как у быка, глаза красные от холода и злости. Он двигался не как обычный дикарь, а как кто-то, кто с этим копьем и спал, и ел, и детей убаюкивал. Он пробормотал что-то на своем, вдавил пятки в снег, развернул корпус и резко толкнул древко вперед. Я ушел в сторону, но его замах был слишком широк: снесло воздух так, что я чуть не упал. Мой меч был слишком короток, чтобы подойти вплотную, а у него размах, как у мельничного колеса.

– Мороед тебя дери…

Копье снова рванулось вперед. Я отбил его лезвием, но удар был такой силы, что суставы в пальцах хрустнули. Древко, казалось, гнулось, но не ломалось. Мужик выгнул губы в нечто похожее на улыбку с несколькими выбитыми зубами и черной кровью от потрескавшихся десен.

Он снова пошел вперед, наваливаясь всем весом. Я попятился, но сапог зацепился за камень, и я едва удержал равновесие. Великолепно. Просто прекрасно. Я опустил клинок. Слабая уловка, но иногда она работает. Дикарь, как и многие слишком уверенные в себе громилы, решил, что загнал добычу в угол, и пошел на добивание: короткий шаг, широкий выпад, копье прямо в горло.

Вот он и просчитался.

Я резко шагнул вперед, в самое его движение, позволив острию проскользнуть мимо шеи. Лезвие вспороло ворот, разрезало кожу, но не смертельно. Главное было другое: я оказался под древком, почти уперся лбом дикарю в грудь. Мужик не ожидал. Никто не ожидает, что противник бросится накопье. Я ударил мечом, как учил нас Род: не как клинком, как молотом. Прямо в колено. С щелчком, похожим на треск сухой ветки.

Громила рухнул на другое колено. Теперь мы были почти одного роста.

Он замахнулся рукоятью копья, намереваясь размозжить мне голову или хотя бы сбить с ног. Я перехватил его запястье, оба мы завыли от напряжения – он от ярости, я от боли в пальцах, что уже не слушались. Снег взметнулся вокруг нас, ветер рвал волосы и обрывки меха на его плечах.

– Падай… – выдохнул я. – Ну же… падай!

Он завалился вперед, и я вогнал клинок в его грудь. Глубоко. Так, чтобы он почувствовал, как быстро уходит воздух. Его дыхание стало густым, влажным, как пар из бани. Он посмотрел на меня снизу вверх. В глазах было недоумение, будто он не верил, что я смог его одолеть.

Я выдернул меч, и дикарь рухнул лицом в снег.

Кто-то сзади заревел, и мне пришлось снова поднять меч. Холод уже прожигал пальцы, ступни скользили по насту, а дыхание выходило белыми, обрывистыми клубами – будто душа пытается вырваться наружу. Еще один дикарь кинулся на меня с зазубренным тесаком. Я перехватил удар, повел клинок в сторону и подсек его под колено, но чей-то крик прожег слух.

Яростный. Женский.

Человек десять дикарей, может больше. Они теснили Мари и Лиару все ближе к обрыву. Белая пропасть зияла за их спинами, словно пасть зверя, готовая проглотить обеих разом.

Лиара стояла перед Мари, чуть склонив голову, будто прислушиваясь к ритму атаки. Меч в ее руке блеснул, и первый смельчак осел, словно подкошенный. Второй замешкался, увидев это, но все же кинулся, вращая топор. Лиара отбила удар с такой точностью, будто заранее знала траекторию. Еще двое налетали с флангов.

Слишком много. Слишком быстро.

Справа Род. Он рубил дикарей, как человек, которому нечего терять: широкие, злые, тяжелые удары, каждый вызов этим горам, этому краю. Снег летел в стороны, будто старик прорубал не людей, а саму стихию. Крик боли, вскрик ужаса. Род наступал, как армада, расшвыривая тела.

И рядом Габи. Мальчишка держал лук натянутым до предела, пальцы синели, но он все равно выпускал стрелу за стрелой. Одна вошла дикарю в горло – тот рухнул, захлебываясь. Следом другая, в плечо, хотя должна была в висок.

– Вынь глаза из зада и целься нормально! – гаркнул Род.

– Да пытаюсь я! – Габи перехватил тетиву, но снег крутился так, что стрелы срывало ветром.

Я рванул вперед, к Лиаре и Мари. Но передо мной выросли сразу трое. Один кинулся с пикой, другой – с каменным тесаком, третий выл, бросаясь голыми руками, словно пес.

Я ударил. Блок. Уворот. Скользкий снег под ногами, тяжесть доспеха, кровь в пальцах, что давно не слушались. Я сбил первого, но второй полоснул меня по руке, оставив горячую полосу. Третий прыгнул на спину, сбивая дыхание.

– Свали… в бездну, ублюдок… – Я ударил его локтем, почувствовал хруст носа, и скинул вниз.

Но каждый раз, когда я делал шаг вперед, туда, где Лиара сжимала меч, защищая Мари, все новые и новые дармоеды преграждали мне путь. Стая. Бесконечная.

Я видел, как двое дикарей навалились на Лиару справа. Она отбила одного, но второй, огромный, с костяным шлемом размахивал боевым молотом. Удары от его замаха ощущались даже отсюда. Мари держалась позади, прикрывая фланги и тылы. Но их теснили. Еще шаг, и они обе окажутся на краю.

– Держитесь! – рявкнул я, вырываясь вперед, как слепой зверь.

Мой клинок вошел очередному дикарю под ребра, я оттолкнул его, но толпа снова сомкнулась. Они лезли, как муравьи, как голодные тени.

Между мной и Лиарой оставалось всего несколько шагов. И целая пропасть. Я видел, как она подходит слишком близко к краю, как ее сапог едва цепляет камень, чтобы не соскользнуть. Ветер сорвал с нее капюшон, волосы хлестали лицо, а клинок плясал, будто живой.

Но дикари шли, шли и шли плотной, грязной волной, которая сметает все.

Я почти пробился к ним – еще удар, еще шаг, еще один хриплый вдох, пропитанный кровью и снегом. Дикарь справа захрипел, когда мой клинок вошел ему под челюсть; другой осел, держась за разрубленное колено. Я вырвал меч, занес его снова… и услышал звук, который выбил меня из боя, как удар молота.

– ААААААА!

Мари.

Высокий, сорванный вопль, не от боли, от ужаса. Настоящего. Холодного. Безысходного.

Я вскинул голову как раз в тот миг, когда ее ноги сорвались. Она ушла вниз резко, словно бы кто-то дернул ковер из-под ее стоп. Мари метнулась назад, рука в отчаянном поиске опоры взметнулась в воздухе, но пальцы ухватили только пустоту.

– Нет!– вырвалось у меня.

Но Лиара уже двигалась.

Как она успела – не знаю. Рванулась вперед, почти бросившись под клинок дикаря. Ее меч полоснул по воздуху – шкряб!– и вонзился в ледяную корку у самого края. Металл вошел неглубоко, но достаточно, чтобы она повисла на нем и удержалась. Второй рукой она схватила Мари. Поймала. Поймала, мать ее! Теперь Лиара висела, держась одной рукой за меч, другой – за Мари, чьи ноги болтались над зияющей пропастью. Мари кричала, вцепившись в предплечье Лиары так, словно пыталась вырвать себе вторую жизнь. И они обе теперь были совершенно беспомощны.

Лиара не могла подняться. Не могла защищаться. Не могла даже толком вдохнуть. Напряжение выгнуло ее тело, мышцы под доспехом дрожали. Долго она не продержится.

А дикари уже подступали.

Один из них, здоровяк с кривыми зубами и звериными глазами, оскалился так, будто ему поднесли теплую кровь в чаше. Он двинулся прямо к Лиаре, медленно, смакуя момент. Поднял свой крюк. Обветренные губы растянулись в предвкушении.

– Убью, тварь! Убью! По жилам разорву! – срывалось у Лиары.

В ее голосе не было страха. Только ярость.

Я бросился вперед, но земля будто стала вязкой, а воздух густым. Дикари снова сомкнулись. Один хлестнул меня палицей по плечу. Я ощутил, как что-то внутри хрустнуло. Второй ударил по клинку, сбивая его в сторону. Третий прыгнул мне на ноги, пытаясь повалить.

А там, у обрыва, тот кривозубый поднимал крюк выше и выше, чтобы вонзить его Лиаре в спину или Мари в лицо – какая разница, где мясо мягче.

– Не отпускай меня! – крик Мари прорезал бурю, как нож, ударяя по нервам сильнее любого хлыста.

Лиара тянула ее наверх изо всех сил. Она не кричала. Только стиснула зубы и оттянула девушку чуть ближе от края, на несколько жалких дюймов. Но их не хватит. Я видел это. И видел то, как дикарь уже занес оружие. Как снег слетает с его плеч. Как он ухмыляется своей широкой, тупой, звериной улыбкой.

Если я не прорвусь сейчас, чего бы мне не стоило, то их обеих заберет этот проклятый край.

Здоровяк размахнулся кривой железякой так лениво, будто собирался припугнуть, но удар вышел бешеным, рассчитанным на то, чтобы поддеть Лиару под ребра и швырнуть в пропасть.

Она успела дернуться в сторону, и крюк просвистел у ее живота. Брызги льда взлетели, а из-под снега раздался такой звук, что у меня мороз прошел по спине. Глубокий, сухой треск. Ледяной наст, где его было видно, исчертили тонкие, быстрые трещины.

Дикарь с крюком понял, куда вляпался. Вскинул глаза, увидев ломкий узор под ногами и сразу попятился, выругавшись на своем утробном наречии. Даже он боялся, что неловкое движение отправит в пропасть всех разом.

Но другие оказались тупее или отчаяннее.

Они вцепились в красный плащ, вероятно, сочтя тот ценным трофеем. Рванули его так, будто пытались содрать шкуру с живого зверя. Ткань натянулась, впилась Лиаре под горло, и ее дыхание стало рваным. Лицо ее налилось кровью. Она кашляла от удушья, пытаясь извернуться, но от каждого рывка трещины во льду расходились все дальше, сплетались, угрожающе стреляя осколками в стороны.

Дикарей было слишком много. Слишком. Но я шел, будто прорубался через заросли сухих веток, а не через живых людей. И все равно понимал: всех не одолею.

М вдруг рядом возник Род.

Он ворвался в толпу, как молот. Его меч описывал широкие, грубые дуги, каждая с такой яростью, от которой у меня внутри что-то переворачивалось.