Плач богов в чертогах сирени 3 Книга трилогии " Мир спасёт любовь

— Хочешь есть? — тихо сказал Лео, выступая вперёд. — Так ешь, но всё сразу.

Он собрал в кулак весь свой страх за Леру — не абстрактный, а острый, как игла, — и мысленно вылепил из него шар. Предложил, как плату за проход.

Лев остановился. Потянулся мордой к невидимому шару и втянул его. Потом пошатнулся, из глаз повалил серый дым.

— Какое… пересоленное! — прогремел в сознании обиженный каменный голос. — С нотами безысходности! Где лёгкий ужас неожиданности?

— Извини, — нашёлся Лео. — Другого нет.

Лев фыркнул.

— Несъедобно! Но… насыщает. Вы идёте к Огненной Горе. Там страх старый, выдержанный. Я пойду с вами. На дегустацию. А если попадётся некачественное… я буду охранять.

Так к их компании присоединился Каменеющий Лев, гурман страха, решивший идти в качестве критика и выборочного охранника.

ГЛАВА 9. СТЕНА ПОТЕРЯННЫХ СНОВ И СИРИН

Вскоре тропа привела их к гигантской, полупрозрачной стене из застывшего света. Внутри неё, как в ячейках улья, клубились архетипические сны: о полёте без крыльев, о реке, текущей вспять, о дереве с корнями в звёздах. Воздух вибрировал от миллиона несбывшихся мелодий.

У подножия сидела Женщина-Птица. Нижняя часть — тело лебедя из перламутра и туманного шёлка, верхняя — женщина с лицом строгой красоты. Одно крыло расправлено, другое сковано ядовито-фиолетовыми кристаллами, пульсирующими болью. Рядом валялась жеода, из которой, видимо, выросли эти кристаллы.

Из глаз Сирин капали тяжёлые слёзы, застывающие в печальные колокольчики. Она пыталась когтем отколоть кристаллы, но безуспешно.

— Опять эта мерзкая рябь на пятом резонансе! — её голос прозвучал в сознании всех троих (и даже Плюх высунул нос из сумки). Голос походил на звук лопнувшей струны арфы, смешанный со свистом горного ветра. — Как можно петь «Песнь Возрождения Рассвета», когда этот проклятый диссонанс режет слух?! Я должна поправить стену! Должна! А эта… эта чешуя на крыле!

Аэлиос подошёл первым, коснулся её плеча, выпустив образ сострадания.

Сирин отпрянула, её ментальный голос зазвенел высокомерием и болью:

— Не трогай! Ты… земное, копытное! Что ты понимаешь в гармонии световых волн?!

Тут вперёд вышел Лео. Он посмотрел на кристаллы как на инженерную проблему.

— Они растут из жеоды. Вы пытались удалить ростки, а не корень.

— Корень?! — Сирин зашипела. — Это же «Слёзы Забвения»! Они растут на разрывах между сном и явью! Их нельзя вырвать! Они… они вплетены в саму ноту моего существа!

Лев фыркнул:

— Страх испортить идеальную песню. С послевкусием тщеславия.

— Замолчи, ты… ходячий карьер! — огрызнулась Сирин, но её голос дрогнул. Лев, как ни странно, попал в точку.

Из сумки вылез Плюх, подошёл к жеоде и чихнул на кристалл. Тот на миг потускнел. Кристаллы питались сложными эмоциями — болью, гордыней, тщеславием. Простая брезгливость Плюха оказалась для них анафемой.

— Надо отравить корень чем-то противоположным, — сказал Лео. — Ты можешь извлечь ноту, которая ничего не значит? Просто звук?

Сирин смотрела на него как на безумца. Потом вспомнила:

— Есть «Пустая Квинта». Интервал. Ни печали, ни радости. Просто математика звука.

— Спой её. На жеоду.

Собрав волю, Сирин закрыла глаза и издала пустую, вибрирующую ноту. Звук, лишённый чувства, ударил по жеоде. Кристаллы задрожали — им нечем стало питаться.

— Теперь! — крикнул Лео.

Аэлиос подскочил и ударил копытом по жеоде с грубой физической силой. Она раскололась, и кристаллы на крыле Сирин осыпались безвредной пылью.

Сирин взметнула оба крыла. Она издала пробный звук — чистый, ясный перелив.

— Вы исправили диссонанс, — она склонила голову в птичьем поклоне. — Я знаю, куда вы идёте. Дорогу охраняют Йети Безмолвия. Моя песня может усмирить их. Позвольте идти с вами.

Лео кивнул. Команда обрела музыканта.

ГЛАВА 10. РЕКА ВРЕМЕНИ, ТЕКУЩАЯ ВСПЯТЬ, И АНДАР

За Поющими Утёсами мир снова переменился. Они вышли на каменистое плато, где тишина стояла, как в комнате, обитой войлоком. Посреди плато текла река — жидкая серебристая плёнка, текущая не вперёд, а назад, к далёким истокам. На её поверхности плавали отвергнутые возможности, невысказанные слова.

Перейти её вброд не представлялось возможным. Моста не было.

На том берегу, на плоском камне, сидело существо. Андар. Кожа цвета тёмного мха и длинные волосы, словно ночное небо, глаза — две медленно вращающиеся спирали. Взгляд его не оценивал — он принимал, как зеркало.

Он смотрел.

Аэлиос замер, Сирин насторожилась, Лев принюхался:

— Пустота с наполнением. Как вакуум, в котором рождаются звёзды.

Плюх выпустил яйцо-вопрос.

Лео подошёл к краю реки.

— Мы ищем путь к Огненной Горе.

Андар поднял руку и провёл ею над рекой. Серебристая плёнка вздыбилась, образовав зеркальную стену. В ней отразилась суть каждого: у Аэлиоса — два переплетающихся кольца, у Сирин — звуковая волна с затухающим пиком, у Льва — чёрные камни с лучом света, у Плюха — хаотичное облачко, у Лео — трещиноватый сиреневый кристалл с алой точкой внутри.

«ВЫ ИЩЕТЕ ЯЙЦО. ЧТОБЫ ВЗЯТЬ. ВЗЯТЬ — ЗНАЧИТ ОТДЕЛИТЬ ОТ ЦЕЛОГО. ВЫ УВЕРЕНЫ, ЧТО ОНО — ОТДЕЛЬНО?»

Вопрос повис в воздухе.

Аэлиос первым шагнул вперёд, коснувшись сердца: он готов не выбирать между двумя природами, а найти точку, где они едины. Сирин пропела ноту смирения. Лев тяжко вздохнул: если это состояние включает страх перед небытием — он согласен исследовать. Плюх просто ткнул клювом в своё отражение, и облачко рассыпалось, обняв его.

Все взгляды устремились на Лео.

Он вспомнил Леру. Как потерю. Как часть себя, без которой он расколот. Подошёл к краю реки, глядя в спирали Андара.

— Я не готов принять всё, — честно сказал Лео. — Но я готов принять, что для исцеления её мне нужно исцелить нас. И что для этого, может быть, мне придётся перестать быть просто «Лео». Стать чем-то большим. И меньшим одновременно.

Андар смотрел долго. Потом кивнул.

Он снова провёл рукой над рекой. Зеркальная стена рухнула. Река остановилась, а затем её течение развернулось — потекла вперёд, к будущему, унося тени отвергнутых возможностей.

На месте Андара остался лишь плоский камень. На другом берегу возник мост из переплетающихся корней света.

«ПРОЙДИТЕ. ТЕПЕРЬ ВЫ ИДЁТЕ НЕ ЗА ЯЙЦОМ. ВЫ ИДЁТЕ К НЕМУ, ЧТОБЫ УЗНАТЬ, ЧТО ОНО УЖЕ В ВАС», — прозвучал затухающий голос.

Они перешли мост. За ним начинался последний подъём к подножию Вулкана Познаний, откуда доносился глухой, мерный гул. Йети Безмолвия ждали на заснеженных склонах.

В Лео что-то изменилось. Он шёл без груза отчаянной цели — с тихой решимостью ученика, идущего на последний экзамен. Его спутники — странные, нелепые, прекрасные — стали частью этого пути. Частью его самого.

ГЛАВА 11. СНЕГА БЕЗМОЛВИЯ И ВОЗВРАЩЕНИЕ

На склонах вулкана начинался ледяной мир. От белого-белого снега слезились глаза. Он поглощал звук. Шаг Лео, дыхание Льва, лёгкий перезвон крыльев Сирин — всё тонуло в ватной тишине. Это — Снега Безмолвия, охранявшие подступы к жерлу.

Из-за ледяных скал выступили Йети. Высокие, прямые, с прозрачно-серой шерстью. Их лица оставались гладкими, без глаз и ртов. Они тихо стояли, преграждая путь, и от них расходились волны мёртвой тишины.

Когда один из них двинулся навстречу, Лео почувствовал, как из головы поплыли воспоминания. Сначала яркие: смех Леры, вкус её любимого чая. Потом они стали бледнеть, стираться, как рисунки на песке под дождём. Йети не атаковали тело — они стирали память.

Аэлиос замотал головой, пытаясь удержать образ своей сути. Сирин бессильно захлопала крыльями — её песня рождалась из памяти о гармонии, а память таяла. Лев рычал, но в рыке уже не было ярости — он забывал, чего хотел.

— Сирин! — с усилием выкрикнул Лео, чувствуя, как имя Леры уплывает. — Спой им то, что они забыли!

Сирин, дрожа, уставилась на белые фигуры. Что можно спеть тем, кто забыл всё? Её гордый ум, лишённый памяти о мастерстве, нашёл ответ не в высоком искусстве, а в простом.

Она закрыла глаза и запела колыбельную. Простую, древнюю, из трёх нот. Песню, которую могла напеть любая мать любому ребёнку. Звук тепла, безопасности, того, что было до того, как нужно стало помнить.

Её голос пробил тишину. Йети остановились. Их пустые лица повернулись к источнику звука. Изнутри прозрачных тел что-то дрогнуло.

На гладкой щеке ближайшего Йети появилась трещина — словно морщинка. А из-под неё проступил слабый оттенок синего, как небо в день, который никто не помнит.

Йети застыли, слушая. Они не пропустят, но и не нападут. Им стало достаточно этого зова из глубокого прошлого.

— Идите, — пропела Сирин. — Пока я пою.

Лео, Аэлиос и Лев осторожно прошли мимо замерших великанов. Память возвращалась тёплой волной. Образ Леры снова стал ясным.

Они оставили Сирин петь свою бесконечную колыбельную и двинулись к жерлу. Гул становился громче. Воздух пах пылью и горячим камнем. Из разлома в вершине лилось оранжево-золотое зарево.

На последнем уступе, перед пропастью, их ждал Орёл. Огромный, с перьями из живого пламени. Две головы — одна с глазами-пещерами, другая с глазами-звёздами. А над ними парил призрак третьей головы, почти невидимый.

У его лап, в гнезде из молний и солнечных лучей, лежало Яйцо. Гладкое, цвета тёплого перламутра, с мягким внутренним свечением.

«ВЫ ПРОШЛИ ПУТЬ. ВЫ НЕ ВЗЯЛИ СИЛОЙ, НЕ ОБМАНУЛИ. ВЫ ПОНЯЛИ. НО ПОНИМАНИЯ МАЛО. ТРЕТЬЯ ГОЛОВА — ГОЛОВА НАСТОЯЩЕГО. ОНА ВИДИТ НЕ „ЧТО" И „ПОЧЕМУ". ОНА ВИДИТ „ДЛЯ КОГО". ДЛЯ КОГО ТЫ ХОЧЕШЬ ЭТО ЯЙЦО, СУЩЕСТВО ИЗ ДАЛЁКОГО „ПОТОМ"?»

Лео подошёл к краю. Он думал не о мирах, не о победе над Тенью. Он думал об одном человеке. О её глазах, полных боли. О её улыбке, которая была дороже любого сокровища.

— Для неё, — тихо сказал Лео. — Чтобы исцелить её боль. Чтобы она снова могла просто быть. Быть счастливой. И свободной.

Призрак третьей головы вспыхнул, стал плотным, реальным. Голова из чистого, ясного света посмотрела на Лео.

«ТОГДА ВОЗЬМИ. НЕ РУКАМИ. СЕРДЦЕМ. ПОСМОТРИ НА НЕГО И ПОМНИ О НЕЙ».

Лео посмотрел на Яйцо. Он представил порядок, целостность, покой, который в нём жил. Он подумал о Лере, об их сломанной связи.

И Яйцо отпечаталось в сиреневом кристалле его сердца. Теперь рядом с алой точкой любви к Лере пульсировал маленький, тёплый, перламутровый свет — оттиск целостности, паттерн мира до разломов.

«ТЫ НЕ НАШЁЛ ОТВЕТ. ТЫ СТАЛ ИМ. ТЕПЕРЬ ИДИ. И ПОМНИ: ТО, ЧТО ИЩУТ В НАЧАЛЕ МИРА, НАХОДЯТ ТОЛЬКО В КОНЦЕ СЕБЯ САМОГО».

Пространство закачалось. Огненная гора, Орёл, свет — всё поплыло. Их вытягивало назад, через снега (где Сирин, увидев это, оборвала песню и бросилась за ними), через реку, через лес…

Толчок. Лео очутился на каменном уступе в горах Кавказа, откуда начал падение. Ночь. Холодный ветер. Знакомые звёзды.

В груди, рядом с болью, жил тихий, тёплый свет.

Путешествие в Лемурию завершилось. Главная битва ждала ещё впереди.

ГЛАВА 12. ВОЗВРАЩЕНИЕ С ПРИДАНЫМ

Тишина в долине Давида стала иного рода. Не пустой, а выжидающей — как затишье между раскатами грома. Лео стоял на том же уступе, где неделю назад слушал сказку Жоу об Орле. В груди, под рёбрами, горели два светоча: один — сиреневый, сколотый, но живой, пульсирующий тоской. А другой — новый, тихий, тёплый, как перламутровое яйцо, впечатанное прямо в сердцевину первого. Он не нашёл артефакт. Он стал его носителем.

А ещё у него в сумке что-то крякало. И ворчало.

«— До чего же примитивная вибрация этого мира! Сплошной низкочастотный гул нерешённых проблем. И запах! Пахнет страхом второсортного качества — бытовым, липким, без намёка на философскую глубину!»

Голос в голове звучал скрипуче, надменно и раздражённо. Он принадлежал не дракону Лориэнсу, который всё ещё спал в браслете, а кому-то другому. Лео вздохнул и стянул с плеча потрёпанную походную сумку. Из-под клапана высунулся утиный клюв, а следом — пара чёрных бусинок-глаз. Плюх издал короткое, вопросительное «кря?» и выпустил маленькое, почти невидимое ментальное яйцо: образ усталого, но довольного собой путешественника.

— Ладно, вылезай, — сказал Лео, ставя сумку на камень.

Плюх выкатился пушистым комочком, отряхнулся, чихнул — выпустив крошечное, пахнущее пылью яйцо «апчхи!» — и тут же уставился на Лео, ожидая указаний.

Но сумка затрепетала снова. Из её глубины, с таким видом, будто он выходит не из походного мешка, а из парадных врат собственного дворца, появился Лев. Вернее, то, что от него осталось. Размером с мелкого кота, но сложением — всё тот же саблезубый исполин в миниатюре. Его шкура отливала цветом тёмного гранита и застывшей лавы, а взгляд жёлтых глаз полнился несоразмерной, вселенской обидой.

«— И куда ты нас приволок, двухмерное существо? Это что, точка назначения? Каменюки и ветер? Где вулканы? Где Йети, чей страх имел вкус древнего льда? Где хоть что-нибудь, достойное моего…» — он запнулся, оглядывая свои теперь размером с кошачьи лапы, — «…моего текущего пищеварительного интереса?»

— Это дом, — просто сказал Лео. — Пока что. А ты, если хочешь есть, ищи свой страх сам. И потише. Здесь свои порядки.

«— Порядки?!» — мысленно взревел лев, но звук вышел лишь низким, кошачьим ворчанием. — «Я — Грон! Пожиратель Первозданного Ужаса! Меня не интересуют „порядки“ скучных, застывших миров!»

— Грон? — переспросил Лео, подняв бровь. — Серьёзно?

«— Это не имя! Это — констатация факта! Гро-о-он! Звук обвала, предшествующий тишине!» — мини-лев топнул лапой, но это выглядело скорее комично.

Плюх, наблюдая за этой тирадой, склонил голову набок и выпустил новое яйцо: образ надувшегося воздушного шарика, который вот-вот лопнет со смешным писком. Чувство: забава и лёгкое презрение.

Грон повернул к утконосу свою могучую, но маленькую голову. «— А ты чего ухмыляешься, мешок с примитивными нейронами? Твои мысли пахнут болотной тиной и недоразвитостью!»

Плюх не обиделся. Он фыркнул и выпустил прямо в морду Грону самое простое и оскорбительное из того, что мог: яйцо с чистым, концентрированным запахом испуганного зайца. Для гурмана ужасов это выглядело как предложение глотка воды тому, кто жаждет старого вина. Грон попятился, фыркая от отвращения.

«— Фу! Дешёвка! Пошлятина! Убери свою ментальную дрянь!»

Лео, наблюдая за этим диалогом глухих, почувствовал, как впервые за долгое время уголки его губ сами собой потянулись вверх. Не до смеха, нет. До чего-то вроде изумлённой улыбки. Вот оно. Возвращаюсь из путешествия к истоку мироздания с утконосом-эмпатом и львом-гурманом размером с кошку. Логично.

— Хватит, — сказал он, но уже без прежней горечи в голосе. — Оба. Вы теперь здесь. Значит, есть причина. Ведём себя прилично.

Он взвалил сумку на плечо — Плюх тут же юркнул обратно, найдя её самым безопасным местом, — а Грон, ворча, пошёл за ним, высоко неся свою уменьшенную, но гордую голову.

Дом Давида встретил их запахом дымка и сушёных трав. В очаге тлели угли. Давид сидел за столом и что-то мастерил. Его взгляд скользнул по Лео, задержался на сумке, откуда торчал клюв, и на существе цвета камня, с достоинством восседавшем на пороге.

— Вернулся, — констатировал Давид, откладывая нож. — И не один, я смотрю.

— Не один, — кивнул Лео. Он снял сумку, и Плюх, почуяв запах еды, вылез окончательно, усевшись у ног хозяина и внимательно наблюдая за Давидом круглыми глазами.

«— Хранитель Равновесия, — мысленно провозгласил Грон, изучая Давида. — Пахнет старым долгом и замороженным выбором. Скучно. Но… фундаментально. В его страхе есть структура. Интересно».

— Это Плюх, — представил Лео, указывая на утконоса. — Он… чувствует всё. Говорит образами. А это… Грон. Он был больше. Гораздо больше. Съел не тот страх.

«— Я ничего не „съел“! Я… дегустировал! А потом пространство безвкусно схлопнулось!» — возмутился Грон, но для Давида это прозвучало как недовольное мурлыканье.

Давид медленно кивнул, как будто в его жизни появление говорящего утконоса и мыслящего мини-льва являлось рядовым событием.

— Лемурия? — спросил он только.

— Да, — ответил Лео. — Я нашёл не то, что искал. Я нашёл… понимание. Оно теперь здесь. — Он приложил руку к груди.

В этот момент браслет на его запястье — с дремлющим духом Небесного дракона Лориэнса — дрогнул. Тусклое золото жилок вспыхнуло на миг. Раздался голос, звучащий как скрежет чешуи о скалы, полный сонного высокомерия:

«— Кх-кх… Что за низкосортный резонанс? Паттерн прото-бытия? И… фу, какая-то каменно-тревожная вибрация. Ты куда это нас занёс, носитель? В музей примитивных архетипов?»

Лео потёр переносицу. Лориэнс пробудился. Теперь у него наличествовал полный набор: вредный древний дух в браслете и вредный древний лев на полу. Они друг друга стоили.

Грон насторожил уши, повернувшись к браслету. «— А это что ещё за побрякушка с позавчерашним эхом? Древний дух, заточённый в безделушке? Ха! Потерпи поражение с достоинством, товарищ по несчастью!»

«— Молчи, окаменевшая крошка! — зашипел голос Лориэнса из браслета. — Я носил на рогах созвездия, когда твои предки являлись лишь смутным страхом в подкорке первых рептилий!»

«— О, как звонко для того, кто теперь служит брелком! Я, по крайней мере, цел и свободно передвигаюсь! Пусть и в этом… унизительном формате».

Плюх, слушая этот мысленный спор двух монументов самолюбия, сел на задние лапки и выпустил в воздух сложное составное яйцо: образ двух петухов, которые пытаются драться, но оба привязаны за лапы к разным колышкам. Чувство: смешно и немного грустно.

Лео поймал этот образ и не удержался — хриплый, короткий смешок вырвался у него наружу. Давид посмотрел на него, и в глазах хранителя мелькнуло что-то вроде облегчения. Это вышел не смех счастья, а скорее смех признания абсурда. В самой гуще конца света — склочный дракон-браслет и лев-кошка, помешанный на кулинарии страха.

— Ладно, — вмешался Лео, перебивая мысленный спор. — Знакомьтесь. Лориэнс Великолепный — Небесный дракон и дух браслета. Грон, бывший пожиратель страхов, теперь — кот-критик. Вы можете соперничать, можете презирать друг друга. Но вы оба здесь, со мной. Значит, вы часть этого теперь. Привыкайте.

Он повернулся к Давиду, и его лицо снова стало серьёзным, но уже без той щемящей пустоты, что терзала его раньше.

— Жоу прав. Лес горит. Люди теряют себя. Серый дождь идёт. Нужна помощь. Не сила. Не яйцо. Понимание. То, что я принёс. И, кажется, команда для его доставки.

Лео обвёл взглядом странное собрание: утконоса-детектора, льва-критика, дракона-задиру в браслете и себя — человека с двойным сердцем. Всё это походило на сюрреалистичный цирковой поход. И всё же… возможно, именно такой абсурд и нужен, чтобы противостоять безумию мира.

Давид долго смотрел на него. Потом медленно, твёрдо кивнул.

— Тогда пора собираться. — Он взглянул на Грона и на сумку, из которой снова выглядывал Плюх. — И, видимо, собираться придётся… со всем багажом.

«— Багаж?! Я — не багаж! Я — независимый эксперт!» — возмутился Грон.

«— Тише там, фундаментальный шум, — проворчал Лориэнс. — Мне спать мешаешь».

В этот момент дверь с душераздирающим скрипом распахнулась, и в комнату ворвался енот Жоу — взъерошенный, с прилипшим к уху ореховым листом.

— Ой-ой-ой, не смотрите! — затараторил он, спотыкаясь о высокий порог. — Лео, Давид, это не то, что вы подумали! Я не вор! Я — спасатель! Ну, или почти… Скорее, курьер экстренной доставки!

Лео медленно приподнял бровь.

— Ты что, опять нашёл забродившую грушу? Или тебя медведица поколотила за попытку стащить мёд?

— Какие груши?! Какие медведицы?! — возмутился Жоу, отряхивая листовой опад и аккуратно подталкивая вперёд маленькую девочку лет семи. — Вот! Знакомьтесь! Алина!

Давид медленно поднялся во весь рост.

— Что случилось, Жоу? Говори по порядку.

Алина. История скрипки

Енот, переминаясь с лапы на лапу, начал рассказ:

— Раньше всё шло по-человечески! Люди гуляли, грибы собирали, под гитару песни орали. А теперь… — он вздохнул так, что затряслись усы. — Вчера, представляешь, двое мужиков, как звери, подрались из-за куска колбасы! Один другому шапку порвал, второй ему в ответ банку солёных огурцов об башку разбил! А потом, как сговорились, взяли да подожгли молодую ёлочку. Просто так, для веселья!

Алина, молчавшая до этого, тихо добавила, глядя в пол:

— Это была очень красивая ёлка… Папа всегда водил нас к ней под Новый год.

Она замолчала, а потом прошептала ещё тише:

— А моя мама… она стала злой. После того дождя.

— Какого дождя? — насторожился Лео, присаживаясь перед девочкой на корточки.

— Странного, — Алина поёжилась, обняв себя за плечи. — Он был не мокрый… а как пепел. Серая пыль. Мама пришла домой вся в этой пыли, и глаза у неё стали… пустые. Она кричала на папу. Говорила, что он слишком громко дышит и скрипит зубами во сне. Потом взяла и выкинула наш телевизор в окно. А потом… — голос девочки задрожал, — …мою скрипку. Просто подняла и швырнула об стену.

— Скрипку?! — ахнул Жоу, схватившись за голову. — Да это же военное преступление против искусства и детства!

— А потом мы пошли в лес, — продолжила Алина, глотая слёзы. — Мама сказала: «Здесь тихо. Здесь нет этих противных звуков». Она села под большой сосной и… затихла. Совсем. Смотрела в одну точку. Я долго ждала, а потом… убежала. И встретила его.

Загадка обгоревшего пня

Позже, уже на привале, пока Жоу копался в своих бесчисленных котомках, Алина наткнулась на обгоревший пень. Кора слезла, и на светлой древесине, будто шрам, читались выжженные буквы. Не все. «В… Р…».

Девочка осторожно провела пальцем по тёплым ещё впадинкам. Жоу, подкравшись на мягких лапах, вздохнул:

— Ну, вот… загадка. Ни «Вера», ни «Враг». Просто «В. Р.». Может, это чьи-то инициалы?

Алина покачала головой, не отрывая взгляда от пня.

— Это вопрос. — Она посмотрела на енота своими огромными, слишком взрослыми глазами. — Во что верил этот человек? Или… вернётся ли он?

Жоу замолчал. Потом осторожно положил пушистую лапку на её детское плечо.

— Знаешь что, малышка? Это теперь наш с тобой общий вопрос. Будем искать на него ответ.

Нападение. Грушевая артиллерия

— А! И это ещё не самое страшное! — Жоу всплеснул лапами, внезапно вспомнив. — Сегодня на меня напали!

— Кто? — усмехнулся Лео. — Опять те белки с шишками?

— Хуже! Люди! — енот трагически закатил глаза. — Шли такие, с дубинами, с дикими глазами! Орут: «Отрежем хвост этой говорящей скотине на брелок!» Это я-то скотина?! Я — культурный енот! Я Чайковского уважаю! Еле ноги унёс, в болото нырнул. И знаете, чем отбивался?

— Чем? — спросил Давид совершенно серьёзно.

— Грушами! — гордо заявил Жоу, выпятив грудь. — Я их в старых садах нашёл, они твёрдые, как булыжники. Одну швырнул — бац, прямо в лоб заводиле! Вторую — хлясь, по плечу его подручному! Они такие: «А-а-а, она живая!» — и давай драпать!

— Так ты теперь, значит, партизан с грушевой артиллерией? — Лео не выдержал и рассмеялся — коротко, хрипло, впервые за много дней.

— Я защитник леса и малолетних скрипачек! — надулся Жоу. Но тут же его бойкий вид сник. — Но… — его голос дрогнул, стал тихим и печальным, — звери уходят. Птицы не поют — сидят на ветках, как каменные. Даже муравьи своё хозяйство сворачивают, яйца тащат куда-то в глубину. Они чувствуют. Чувствуют, что идёт… пустота.

План

Они собрались вокруг грубого деревянного стола. На разложенной карте, испещрённой пометками Давида, ярко горели три точки: их долина, далёкий город за горами и тёмное пятно леса.

— Нам нужно добраться до города, — твёрдо сказал Лео, ткнув пальцем в центр. — Если Тень набирает силу так быстро, значит, её эпицентр там. И значит, Лера где-то рядом. Она не контролирует эту заразу полностью. Она борется. Она держится — иначе всё уже рухнуло бы.