Плач богов в чертогах сирени 3 Книга трилогии " Мир спасёт любовь

Жоу, до этого сосредоточенно жевавший, вдруг замер. Положил недоеденный каштан на колени, обтёр лапу о траву. Посмотрел на дракона не с обычной глуповатой обидой, а с внезапной, дикой серьёзностью.

— А огни бывают разные, — сказал он тихо, и его голос потерял всю бутафорскую писклявость. — Ты, змейка, — ты как маяк. Высокий, далёкий, для кораблей. А я — как уголь в мангале. Вонючий, дымный, подгорелый. Но… — он ткнул лапой в грушу. — На нём шашлык жарится. Им руки греют. Без маяка в море заблудишься. А без мангала — в собственной избе с голоду и холода протянешь ноги. Так что не жди, пока к тебе потянутся. Ищи, кому бы дать углей. Или… просто место у огня.

Он снова принялся есть, громко и демонстративно, разрушая пафос. Но Лео заметил, как Лориэнс медленно моргнул, и чешуйки на его горле вспыхнули тусклым медным отсветом. Дракон что-то понял. И, возможно, впервые за долгие века оценил мудрость, запакованную в метафоры Жоу.

Лео поднялся. Спина болела, но ноги стояли твёрже.

— Возвращаемся в долину. Соберём всех, кто ещё не разучился чувствовать. И найдём способ. Не победить её. Достучаться.

— Как? — с набитым ртом спросил Жоу.

— Не знаю. Но если она плачет — значит, сердце не выжжено дотла. А где сердце бьётся, там всегда есть щель.

Лориэнс расправил крылья, и воздух завихрился, поднимая с земли сухие листья.

— Я с тобой. С высоты виднее те тропы, что не протоптаны ногами.

— А я… — Жоу сглотнул. — Я буду грушевым арсеналом. И моральной поддержкой. У меня это хорошо получается.

Лео улыбнулся. На этот раз улыбка оставила морщинки в уголках глаз.

— Спасибо. Без вас я бы…

— Без нас ты бы уже стал памятником самому себе, — перебил енот. — А так — ты наш. Со всеми потрохами. И нашими грушами.

Ночь, в которой зажглась первая звезда

Когда они тронулись в обратный путь, небо на востоке не стало светлее. Оно стало… глубже. Тяжёлый серый полог как будто прохудился, и в прорехе замерцала одна-единственная точка. Не яркая. Упрямая.

— Смотрите, — прошептал Лео, останавливаясь.

Над самой линией гор, в разрыве туч, висело сияние. Отсвет, как на внутренней стороне раковины. Перламутровый, дрожащий.

— Валина, — выдохнул Лориэнс, и в его голосе прозвучало что-то вроде… уважения. — Она пробуждается. Не для битвы. Для свидетельства.

— Что это значит?

— Что мир ещё дышит. И если последний Хранитель Порога открывает глаза — значит, дверь ещё не захлопнулась. Значит, у нас есть время не на подвиг. На шаг.

Жоу, шедший впереди, вдруг встал как вкопанный. Поднял мордочку, уши напряглись в остриё.

— Слышите?

Они замерли. Сквозь вечный гул ветра, сквозь далёкий грохот пробился звук. Чистый, как стекло. Детский смех. Один короткий взрыв, потом второй. И тишина.

Лео замер. Кровь ударила в виски.

— Это… не может быть.

— Может, — сказал Лориэнс, и его глаза сузились, вылавливая что-то в темноте. — Потому что смех — это не просто звук. Это утверждение. «Я есть».

— Идём, — голос Лео прозвучал твёрдо. — Нам нужно найти этот смех. И… найти путь к ней. Не чтобы остановить. Чтобы предложить руку. Даже если она её оттолкнёт.

Они двинулись вперёд, в сгущающиеся сумерки. А за спиной, в дымном небе над умершим городом, таяла одинокая тень с мечом. Но теперь в воздухе, пахнущем пеплом и грушей, висело новое ощущение — не надежда, нет. Предчувствие выбора. И тихий, упрямый звон, похожий на звук хрусталя, который кто-то осторожно поставил на край пропасти.

ГЛАВА 15. ТРОПА НЕЗРИМЫХ

Полёт обратно: три тени в небе

Лориэнс скользил над лесом, словно тень среди облаков. Лео сидел прямо, вцепившись в чешуйчатую спину, а Жоу примостился позади, обхватив его за талию и нервно оглядываясь по сторонам.

— Ты чего дёргаешься? — спросил Лео, не оборачиваясь.

— У меня… — енот запнулся, потом выпалил: — Я забыл проверить, надёжно ли завязан рюкзак! Вдруг что-то выпадет?

Лориэнс фыркнул, и в воздухе повисло облачко искрящейся пыли:

— Волнуешься за припасы?

— Не только! — Жоу смущённо почесал ухо. — Просто… когда всё на месте, спокойнее. Я ведь отвечаю за порядок.

Лео улыбнулся, но улыбка тут же погасла. В голове снова всплыла картина: Лера, парящая над городом, меч в руке, слёзы на щеках.

«Где ты сейчас? Что с отцом и Юмин? Как младший брат Жень? Живы ли они?»

Он вспомнил двор в Шанхае, запах лапши с речными улитками — тяньломянь. Вспомнил, как Юмин учила его готовить баоцзы, как Жень таскал у неё кусочки теста…

Звери идут к Валине

Они приземлились в густом ельнике. Лориэнс свернулся в маленькую фигурку и — лёгкое тепло на запястье — превратился в изящный драконий браслет.

— Ну что, в путь? — бодро сказал Жоу, проверяя застёжки рюкзака. — Только сначала… — он резко обернулся. — Кто это там?!

Из-за деревьев вышли кабаны — огромная самка и тринадцать поросят, деловито обнюхивающих дикие яблони.

— Тринадцать! — ахнул Жоу. — Это… это же число судьбы! Или проклятия? Надо подумать…

Он шагнул к кабанам, принюхался, потом вдруг заговорил на странном, щёлкающем языке. Через секунду обернулся к Лео и зашептал, чтобы никто не услышал:

— Так, докладываю: они говорят, что яблоки тут — просто перекус. Главное — добраться до Валины. Там ещё есть еда и безопасность.

— До Валины? — переспросил Лео, тоже переходя на шёпот. — Вы тоже туда идёте?

Жоу снова переключился на «кабаний», потом перевёл:

— Да. Все идут. Звери чувствуют: здесь скоро ничего не останется. Только ветер и пепел.

— Тринадцать поросят… — задумчиво протянул Жоу. — Это тринадцать шансов! Или тринадцать проблем? Как думаешь, Лео?

— Думаю, что если звери бегут, значит, дело серьёзное, — тихо сказал Лео.

Кабаниха фыркнула, поросята сбились в кучку. Один, самый мелкий, потянулся к рюкзаку Жоу.

— Эй! — вскочил енот. — Это не для тебя! У тебя свои яблоки есть!

Поросята захихикали (как показалось Лео) и шустро откатились.

Дальше путь лежал вдоль реки. Вода была непривычно тихой — ни всплеска, ни шороха. Ветер доносил лишь слабый запах тины и остывшей земли.

На берегу сидела медведица, трое медвежат копошились у её лап.

— Рыба ушла, — сказала она низко и горестно. — Всё ушло. Только ветер остался.

Жоу подскочил, залопотал на своём «зверином», потом повернулся к Лео, приглушая голос:

— Она говорит, что река умерла. Рыбы нет. Даже мальки исчезли. Всё потянулось к Валине — там ещё есть жизнь.

— А куда ушла рыба? — спросил Лео. Вдруг он начал понимать, точнее ощущать этот язык природы, хотя даже не осознал этого.

Медведица подняла глаза — тёмные, полные печали:

— Туда, где ещё бьётся сердце мира. Туда, где Валина. Там, где корни древних деревьев пьют свет из недр земли.

— Три медвежонка… — пробормотал Жоу. — Опять число! Три — это хорошо или плохо?

— Это просто число, — сказал Лориэнс с запястья Лео. — А вот отсутствие рыбы — это плохо.

Медведица посмотрела на дракона, потом на Лео:

— Вы тоже идёте к Валине?

— Да, — кивнул Лео. — Нужно предупредить Давида. Переправить людей.

— Торопитесь, — сказала медведица. — Время тает, как лёд. А страх растёт, как тень.

Один медвежонок подошёл к Жоу, потрогал лапой его рюкзак:

— Груша? — пропищал он.

— Нет! — взвизгнул енот. — Но… вот, держи. — Он достал из бокового кармана сушёное яблоко и протянул малышу. — Это тебе. Только тихо, я сейчас маскируюсь!

Медвежонок радостно схватил угощение и убежал.

Они шли дальше. Лес оживал — но не так, как прежде. По тропе бежали ежи, сбившись в плотную стаю. По веткам ползли змеи. В воздухе роились жуки и комары — все в одном направлении. Ветер доносил их тихий, монотонный гул — будто далёкий звон погребального колокола.

— Они все к Валине, — прошептал Лео. — Значит, они чувствуют то же, что и мы.

— Но хватит ли места? — забеспокоился Жоу, оглядывая рой насекомых. — А еды? А если все начнут… ну, в общем, если кто-то захочет взять то, что не его?

— Тогда мы поделимся, — сказал Лео. — Иначе зачем идти?

Возвращение в долину

Когда они подошли к дому Давида, солнце уже клонилось к закату, окрашивая дымку над долиной в цвет спелой хурмы и старого золота. Воздух, обычно звонкий от стрекота кузнечиков и шёпота ручья, стоял теперь непривычно тих. Тишина здесь оказалась иного рода — собранной, как струны перед началом трудной симфонии.

Луна и Марс выбежали навстречу, но их радостный лай звучал сдержанно, приглушённо. Они тыкались холодными носами в Лео и Жоу, как будто проверяли: настоящие ли? Живые ли?

— Вы вернулись, — сказал Давид, выходя на крыльцо. В его голосе не было удивления, лишь глубокая, каменная усталость и… облегчение. Его взгляд скользнул по Лео, задержался на еноте с корзинкой.

— Мы видели зверей, — сказал Лео, и его голос, привыкший за последние дни лишь к шёпоту леса и мысленным спорам, прозвучал громко в этой тишине. — Все идут к Валине. Волки, олени, даже медведица с медвежатами. Это не бегство. Это… сбор. Единственный шанс.

— Я знаю, — кивнул Давид. Его глаза покраснели от бессонницы. — Птицы уже принесли вести. Лес пустеет. А люди… — Он махнул рукой в сторону поляны за домом, и в этом жесте проявилась вся горечь мира. — Люди приходят сами.

Они обошли дом. И открывшаяся картина заставила Лео замереть.

Под раскидистыми, древними буками, чьи листья уже начинали желтеть, собрались они. Не толпа — собрание уцелевших нот. Человек тридцать, не больше. Они не жгли костёр, не суетились. Они просто сидели. Каждый на своём островке утраченного прошлого, закутавшись не столько в одеяла и плащи, сколько в невидимые коконы привычек и памяти.

Анна. Бывшая учительница музыки из городской школы. Она пристроилась на поваленном стволе, прямая, как дирижёрская палочка. Её пальцы, тонкие и бледные, беззвучно порхали в воздухе — брали невидимый аккорд, вели несуществующий смычок по струнам воображаемой скрипки. Иногда её губы шевелились, и в вечерний воздух вырывался обрывок мелодии — не песни, а чистого, хрустального мотива. Она играла, чтобы не слышать, как в её голове медленно затихает эхо последнего школьного звонка.

Сергей. Инженер-строитель, чьи руки привыкли чувствовать вес и баланс. Он стоял чуть в стороне, лицом к ущелью, и снова и снова щёлкал крышкой своего карманного компаса. Стрелка неизменно показывала на север. «Север есть. Магнитный полюс на месте, — бормотал он себе под нос, как мантру. — Значит, ось не сдвинута. Значит, есть направление». В этой железной логике он искал спасение от хаоса.

Марина. Медсестра из районной больницы. Она сидела на расстеленном плаще и с почти болезненной аккуратностью разбирала и снова складывала содержимое старой походной аптечки. Бинты, вата, йод, лейкопластырь. Каждый предмет занимал своё, строго отведённое место. «Пока можно перевязать рану, — думала она, — пока есть порядок в сумке… значит, ещё не всё потеряно».

Макс и Лиза. Подростки, застигнутые концом света в походе. Они не разговаривали. Они сидели, прижавшись спинами к одному большому камню, и просто держались за руки. Лиза время от времени доставала из кармана потёртый камешек с естественным отверстием посередине — «куриный бог». Она перебирала его пальцами, как чётки. «На удачу», — шептала она так тихо, что слышал только Макс. Он не отвечал словами. Он просто каждый раз крепче сжимал её холодные пальцы в своих тёплых, мозолистых ладонях.

И старик Иваныч. Бывший лесник, пахнущий дымом костра и хвоей. Именно он, знавший каждую тропинку в этих горах, вывел эту разрозненную группу из захлёстываемого серым дождём предгорья в неприступную долину Давида. Теперь он сидел, прислонившись к корявому стволу самого старого бука, и методично, с сосредоточенным видом учёного, пересчитывал спички в картонной коробке. Раз, два, три… Двадцать восемь. Каждая — крошечный, хрупкий огонёк потенциального тепла. Пока он их считал — мир не мог окончательно погрузиться во тьму.

Они все разные. Но в одном они походили друг на друга: их глаза, обращённые на вновь прибывших, светились не надеждой, а вопрошающей решимостью. Они не ждали чуда. Они ждали указания. Куда идти. Зачем бороться. Во что теперь можно верить.

Лео почувствовал, как тяжесть в его груди — сиреневая боль и перламутровое знание — обретает новый смысл. Не безликие «выжившие». Это — причины. Каждый со своей сломанной скрипкой, своим компасом, своей коробкой спичек. Спасать нужно не абстрактный «мир». Нужно вернуть им их мелодии, их направления, их огоньки.

Давид, стоявший рядом, прочёл его мысли в молчании.

— Вот они, — тихо сказал хранитель. — Те, кто не забыл, как пахнет хлеб. Кто помнит ноты. Кто верит в стрелку компаса. Они — твоя армия, Лео. Армия памяти. Осталось только понять, как дать им в руки оружие против чего-то, что нельзя пощупать.

Алина, прижавшись к Лео, смотрела на женщину, перебирающую невидимые струны. В её глазах вспыхнуло что-то родное и щемящее.

— Она… как моя мама, — прошептала девочка. — Мама тоже так играла, когда думала…

И в её голосе не было страха. Была тоска по той, общей для всех них, нормальности, что висела теперь в воздухе, как ускользающий аромат, который ещё можно вспомнить, но уже нельзя вдохнуть полной грудью.

Ночь перед дорогой

Позже, у костра, который они развели чуть поодаль от основного лагеря, чтобы поговорить без лишних ушей, Лео смотрел на пламя и думал о том, что ждёт их завтра. Огонь пожирал сухие ветки, напоминая ему старую поговорку: «Пламя, чтобы согреться, нужно держать близко. Но чтобы не обжечься — на расстоянии одного вздоха». Сейчас они находились слишком близко к пожару мира. Ветер шевелил волосы, доносил запах дыма и далёких пожаров — запах шао-ян, выгорания самой сути вещей.

Рядом, притворно сопя, дремал Жоу — он старательно изображал обычного енота на случай, если кто-то из беженцев подойдёт. А у ног Лео, в глубокой тени от камня, лежали два других, невидимых для посторонних, существа. Плюх свернулся в тёплый комочек, а Грон сидел, вытянувшись, как маленькая, бдительная горгулья.

В сознании Лео раздался скрипучий, приватный мысленный голос Грона, обращённый только к нему и, по несчастью, к Плюху:

«— Эта толпа… они источают страх, но какой-то затхлый, коллективный. Как запах мокрой шерсти многих овец. Никакой индивидуальности. Ни изюминки. Идиотизм — тащить такой балласт».

Плюх, не открывая глаз, ответил своим способом: прямо в общий мысленный канал, который они теперь делили, он выпустил маленькое, тёплое яйцо-образ. Картинка: стайка разноцветных птичек, сбившаяся вместе против холодного ветра. Чувство: тепло вместе, безопасность в числе.

«— Сентиментальная чепуха, — фыркнул Грон, но уже без прежней ярости. — Птицы сбиваются в стаю перед лицом ястреба. У этих людей ястреб — внутри. И он уже клюёт их печень».

Лео мысленно вмешался, сохраняя лицо абсолютно невозмутимым:

«Молчите оба. Их не нужно пугать ещё больше. И их не нужно… дегустировать. Ваша задача — невидимое наблюдение. Плюх — чувствуй изменения, подкрадывающуюся пустоту. Грон — если почуешь страх особого рода, нечеловеческий, тот, что от Тени, сразу дай знать. Для всех остальных вы — моя тень и моя… немота. Понятно?»

Из тени донёсся тихий, но отчётливый звук — кряхтение, похожее на согласие. Это был Грон.

«— Как скажешь, „носитель паттерна“. Но предупреждаю: если один из этих „овечек“ сломается и его страх станет… вкусным, я не ручаюсь за своё профессиональное любопытство».

Плюх ответил новым яйцом: образ Грона с завязанным бантом на морде. Чувство: саркастичное предложение по решению проблемы.

Лео чуть не фыркнул, но превратил это в лёгкий кашель. Он поймал взгляд Жоу — тот приоткрыл один глаз, и в его мордочке мелькнуло понимание. Жоу кивнул едва заметно и снова притворился спящим. У него имелся нюх не только на груши, но и на секреты.

Лео снова уставился в огонь, пальцами чертя на земле невидимые иероглифы — цянь (путь, движение) и инь (скрываться, тень).

— Как сказать им… — начал он вслух, обращаясь к Давиду, — …что дом теперь — не стены, а цзу — ноги? Что корень надо вырвать, пока сок ещё течёт в ствол, а не ушёл в мёртвую землю?

Давид помолчал, подбросил ветку в пламя. Дым поднялся прямой колонной — хорошая примета.

— Скажи, как говорят у нас в горах. Когда с горы катится камень — не спрашиваешь «почему». Ты либо уходишь с тропы. Либо становишься частью склона.

Лео кивнул, но взгляд оставался тревожным, будто он пытался разглядеть дно глубокого колодца.

— А если они спросят: «Куда ведёт тропа?» Что, если Валина — это лишь шоу чжун юэ — луна в воде? Красивое отражение, но рукой не зачерпнёшь.

Давид усмехнулся, но глаза оставались серьёзными, как две тёмные яшмы.

— Луна в воде — всё равно светит. Пока есть отражение, есть и небесный источник. А пока есть источник света — есть и путь, им освещённый. Даже если он ведёт через тёмный лес.

Жоу, не открывая глаз, пробормотал:

— Распродабрь.

— Чего? — Лео наклонился к нему, отвлекаясь от тяжёлых дум.

— Видел в городе, на убитой вывеске, — пробурчал енот, изображая глубокий сон. — «Распродабрь». Это пророчество какое-то? Или новая болезнь, от которой всё дешевеет?

Лео не удержался и усмехнулся — тихо, по-китайски, больше животом, чем голосом.

— Это не пророчество, Жоу. Это «распродажа» в декабре. Реклама.

— Надо было зайти! — «проснулся» Жоу, хлопая себя по лбу лапой, но тут же спохватился, оглянулся — никого лишнего рядом не было — и снова приглушил голос. — Вдруг что-то полезное упустили! Палатку на одного? Консервы со смыслом? Хотя… — он осёкся, и его бойкая мина сменилась на серьёзную. — У нас есть порядок в рюкзаке. И путь. Это всегда успокаивает.

— Ну, ты даёшь, — покачал головой Лео, но в голосе не было упрёка. — Мир — как разбитая чашка, а ты — о порядке в сумке.

— Я — ответственный! — отозвался Жоу, наконец открывая оба глаза. И в них светилась не шутовская, а твёрдая искра. — Кто ещё будет следить, чтобы нитка с иголкой не потерялась, переводить с беличьего на человечий и напоминать, что даже в распродабре есть шанс найти что-то ценное, если не терять синь — сердца?

Лео смотрел на него, и в его собственной груди, рядом с сиреневым холодом и перламутровым теплом, что-то ёкнуло. Не надежда — нечто более прочное. Признание. Что путь — это не только пункт «Б». Это те, кто идёт с тобой, болтая ерунду у ночного костра. Он улыбнулся. И в этой улыбке не было горечи — только тихая, почти сыновняя благодарность за этот хрупкий, живой мостик через бездну.

В тени у его ног Плюх, уловив это изменение, выпустил крошечное, невидимое для других яйцо. Оно лопнуло у самого Лео, окутав его на миг чувством тихого одобрения. Даже Грон промолчал, что было красноречивее любых слов.

ГЛАВА 16. СБОРЫ И РАССВЕТ

Сон у костра

Лео уснул прямо у огня, завернувшись в одеяло. И увидел сон — яркий, как воспоминание.

Он снова стал ребёнком. Двор в Шанхае, залитый полуденным солнцем. Юмин в лёгком хлопковом платье помешивает бульон в котле, а Жень, шестилетний сорванец, пытается стянуть кусочек теста.

— Лян Жень, не трогай! — смеётся Юмин. — Это для всех!

— Но я голодный! — хнычет брат.

— Подожди немного. Всё будет, — она ласково проводит рукой по его волосам. — Главное — не торопиться. И не забывать делиться.

Хотя Юмин стала его мачехой и с отцом он плохо ладил, сейчас Лео хотел подойти, обнять их, сказать, что всё будет хорошо… Но сон начал таять. Остались только запах бульона, смех и тёплое чувство, будто кто-то держит его за руку. Он почувствовал щекотку от мягких волос и тёплый поцелуй на щеке — мамин.

Он проснулся от лёгкого прикосновения.

— Лео, — прошептал Жоу, сидя у его головы. — Ты плакал.

— Просто сон, — пробормотал Лео, вытирая щёки.

— Хороший сон?

— Да. О доме.

Енот кивнул, будто понял что-то важное. Порылся в своём рюкзаке, достал сушёное яблоко, разломил пополам и протянул половину Лео.

— На. Это не про запас. Это — от сердца.

Лео взял яблоко. Оно оказалось сладким, с лёгкой кислинкой. И в этот миг ему показалось, что мир ещё можно спасти — хотя бы кусочек за кусочком.

Рассвет: решение

На рассвете они собрались у дома Давида. Ночью в долину пришли ещё беженцы. «Чистые» молча смотрели на Лео, на притихшего енота у его ног и на Давида. В их взглядах читались вопросы, страх и — где-то глубоко — надежда.

Пока люди собирали скудные пожитки, Лео отошёл с Давидом в сторону, подальше от чужих ушей.

— Давид. Люди… они и так на пределе. Каждый шорох — как удар ножом. Что мы приведём их… туда? К тому… месту?

— Я понимаю твой страх. Привести их в обитель, где в саду стоит клетка из чистого света, а внутри — бог войны с глазами голубого пламени… Это не начало спасения. Это конец рассудка.

— Именно. Где она? Ловушка? Валина не могла оставить её… на виду.

Давид почти незаметно улыбнулся.

— Валина — не просто хранитель. Она — архитектор. Она мыслит не комнатами, а слоями реальности. Разве строитель оставит несущую балку посреди зала для пиршеств? Она знает, что мы идём. Она не говорила. Но она уже действовала.

— Значит, она что-то сделала? Спрятала?

Давид кивнул, его взгляд стал отстранённым, будто он видел сам Порог.

— Она примет меры. Это как… уборка священного инструментария перед приходом гостей. То, что должно служить защите, не должно выглядеть угрозой. Доверься. Её долг — охранять целостность. А целостность сейчас включает и хрупкие души этих людей. Она это учтёт.

Лео облегчённо выдохнул, немного расслабив плечи.

— Хорошо. Значит, нам нужно просто довести их. А дальше… её забота.

Давид положил руку ему на плечо, тяжёлую и твёрдую.

— Наша задача — провести их сквозь ночной лес страха. Её задача — встретить на пороге своего убежища. Каждый исполняет свою часть.

Слово к людям

Лео встал перед беженцами, чувствуя, как ветер тянет его одежду, словно пытаясь отговорить.

— Валина… — он замолчал, подбирая слова. — Это не город. Это направление. Как ветер, который знает, куда нести семена. Мы идём туда, потому что иначе останемся на голой земле.

Анна, учительница музыки, не подняла глаз, но её пальцы, обычно перебирающие струны невидимой скрипки, сейчас крепко сжали край платка.

— А если ветер обманет? Если там только песок и тишина?

Давид вышел вперёд, голос ровный, как горный ручей.

— Когда ты в ущелье, видишь только скалы. Но если не пойдёшь — никогда не узнаешь, есть ли за ними долина.

Кто-то вздохнул. Кто-то переступил с ноги на ногу.

Лео добавил тихо, но так, чтобы слышали все:

— Мы не обещаем рай. Мы обещаем — идти. Вместе. Как бамбук: каждый стебель слаб, но когда они рядом — их не сломить.

Мальчик, державший мать за руку, шмыгнул носом:

— А яблоки там будут?

Лео взглянул на Жоу. Тот едва заметно кивнул и, убедившись, что никто не смотрит прямо на него, достал из рюкзака яблоко. Лео взял его и протянул мальчику.

— Это — начало. Остальное — в пути.

Мальчик улыбнулся. И эта улыбка, маленькая и хрупкая, стала первым лучом света в их пути.

Лео невольно подумал: «А если Валина не оправдает надежд? Что тогда?» Но тут же отогнал эту мысль. Сейчас важнее оказалось не разрушать робкую надежду, а бережно нести её вперёд.

В путь

Они выступили на рассвете.

Лориэнс, в облике браслета на запястье Лео, едва заметно пульсировал теплом. Плюх тихо сидел в сумке за спиной Лео, подглядывая в прогрызенную дырочку, а Грон важно вышагивал, прикидываясь тенью и деловито изучая запахи нового мира. Жоу топал рядом, стараясь держаться поближе к Лео и помалкивать, хотя его лапы так и чесались проверить, всё ли на месте. Давид шёл замыкающим, следя, чтобы никто не отстал.