Дом, который я выбрал

Глава 1

Валерий родился поздним ребёнком в семье, где труд был обязательным фоном каждого дня. Семья жила в частном секторе небольшого городка, расположенного рядом с угольным карьером, где добывали уголь открытым способом. Место, где стоял дом, сложно было назвать городом. Это был скорее поселок, который позже ввели в границу города. И многие так и продолжали называть этот район — Посёлком.

Карьер начинался сразу за невысоким холмом, словно огромная рана в теле земли. Сверху он казался гигантской ступенчатой чашей, уходящей глубоко вниз — терраса за террасой, ярус за ярусом. Чёрные, буро-серые пласты угля чередовались с глиной и песчаником, а по уступам ползали, как железные жуки, огромные экскаваторы и самосвалы «БелАЗ». Летом над карьером висело плотное марево из пыли и жара. Даже в солнечный день свет здесь был особенным — приглушённым, будто пропущенным через угольный фильтр.

Валерий работал на одном из верхних уступов. Его бульдозер мощно рычал, толкая перед собой чёрные, блестящие массы породы. Когда лезвие отвала вгрызалось в землю, поднимались густые тучи угольной пыли, которая оседала на кабине, на одежде, на коже и даже на ресницах. К концу смены лицо его становилось почти чёрным, а в складках кожи оставались тонкие светлые полоски — следы пота. Но Валера любил эту работу. Здесь всё было по-мужски: честно, тяжело и понятно. Ни одного лишнего движения. Он чувствовал машину как продолжение своего тела.

Внизу, на дне карьера, по узким дорогам день и ночь ходили груженые самосвалы. Их рёв сливался в непрерывный низкий гул, который слышался даже в нескольких километрах. Иногда взрывники закладывали новые заряды — тогда земля вздрагивала, а над карьером поднимался столб пыли и дыма, похожий на тёмный гриб.

Если посмотреть на карьер с высоты птичьего полета, то казалось, что городок, в котором вырос Валерий, прилепился к карьеру, как ребёнок к матери. Двух- и трёхэтажные панельные дома, построенные ещё в семидесятые-восьмидесятые года, стояли вдоль широкой, всегда пыльной центральной улицы. Летом на окнах висели самодельные сетки от комаров, сооруженные из обычной марли, а на балконах сушились рабочие куртки и детские вещи. Зимой всё тонуло в снегу, смешанном с угольной крошкой, и дома казались серыми, присыпанные чёрным инеем.

Жизнь здесь крутилась вокруг карьера. Утром, ещё затемно, по улицам тянулись вереницы мужчин в одинаковых робах. В проходной карьера всегда пахло табаком, машинным маслом и крепким чаем из термосов. Женщины работали в столовой, в детском саду, в магазине «Хозтовары» и в поликлинике. Многие из них тоже были «карьерными» — жёны, матери, сёстры.

Вечерами в Посёлке было по-своему уютно. На скамеечках у подъездов сидели старушки, обсуждая, кто сколько заработал и кто опять «перебрал» в пятницу. Мальчишки гоняли мяч на разбитом асфальте спортплощадки, а девчонки прыгали через скакалку, стараясь не запачкать платья угольной пылью, которая всё равно проникала всюду. В местном Доме культуры иногда показывали старые фильмы или устраивали дискотеки. А по выходным многие ездили «в деревню» — к родственникам, где был чистый воздух, река и огороды.

Валерий возвращался домой обычно уже в сумерках. Смыв с себя под душем чёрную воду, он выходил во двор, где стоял верный «Беларусь», на котором всю жизнь проработал его отец, и некоторое время просто сидел на крыльце, глядя, как над посёлком медленно гаснут огни. Где-то вдалеке всё ещё слышался низкий гул карьера — словно огромное сердце земли продолжало биться даже ночью.

Здесь люди жили просто и крепко. Зарабатывали неплохо, но и работали тяжело. Многие мечтали о «чистой» жизни в большом городе, но большинство всё равно оставались — потому что здесь была работа, здесь все были своими, здесь была своя, суровая, но родная красота. На выходные обычно ездили в городок, расположенный недалеко от карьера и поселка, прилепившегося к нему. Там же, в городке, была небольшая община верующих, куда ездил Валерий и его родители.

Валерий женился, когда ему было уже за тридцать, когда волосы на висках едва начали серебриться. Люди собирались на богослужения в простом частном доме. В стране власти нередко притесняли верующих, но о местной общине будто все забыли. Люди собирались, молились, читали Библию и пели христианские песни и никто им не запрещал.

Верующим Валерий считался скорее по привычке: по воскресеньям приходил на служения, скромно садился где-нибудь в дальнем углу, на «камчатке», и так же молча уходил, едва отзвучит последняя молитва. Слова проповедника скользили по поверхности души, не оставляя глубокого следа. Он привык к определённому распорядку жизни, в который входило посещение богослужения, и эта размеренность успокаивала, давала ощущение стабильности и уверенности в завтрашнем дне.

Он верил, что Бог создал мир, установил правила и законы для жизни. И всякий, кто хочет жить хорошо, должен их соблюдать. Как инструкцию к новому экскаватору или бульдозеру. Но считал, что теперь всё движется по запланированному закону, и Бога невозможно увидеть за физическими явлениями и правилами.

Жизнь текла ладно и ровно. Валера жил с родителями в просторном частном доме, а во дворе, под старой раскидистой берёзой, стоял надёжный трактор «Беларусь». Трактор принадлежал карьеру, но его использовали очень редко, и начальство не требовало, чтобы он стоял на площадке карьера, куда ставили бульдозеры или экскаваторы на ремонт или если какое-то время они были не нужны. Трактор стоял во дворе тракториста, который всегда сам ремонтировал его или делал профилактику.

Отец когда-то работал на нём с раннего утра до позднего вечера, а теперь всё реже садился за рычаги, но любил иногда что-то разобрать и смазать. Сам Валерий давно уже был высококлассным бульдозеристом на карьере. Обычно весной, после смены, стряхнув с одежды серую пыль камня, он легко пересаживался на «Беларусь» и ехал помогать соседям: вскапывал огороды, копал траншеи под фундаменты, ровнял участки. Руки у него были крепкие, а сердце — открытое и простое.

Лето в том году выдалось особенно жарким. В городе, за несколько километров от карьера, стояла удушливая жара, асфальт плавился под колёсами машин, а пыль висела в воздухе тяжёлым серым покрывалом. Зато в деревне, раскинувшейся вдоль тихой извилистой реки, было прохладно и зелено. Высокие липы и берёзы шумели кронами, отбрасывая на траву ажурные тени. От реки по утрам и вечерам тянуло свежей, влажной прохладой, пахло мокрым песком, водяными лилиями и скошенным сеном. В такие дни даже воздух казался живым — он мягко обнимал плечи, успокаивал и шептал о вечном.

Именно в это лето в их небольшую церковь приехала молодёжь из соседнего посёлка. Среди девушек Валерий сразу заметил её — Надю. Высокая, с густыми тёмными косами и ясными глазами цвета речной воды в полдень, она казалась частью этой зелёной, дышащей жизни. Сердце его дрогнуло так сильно, что он сам себе удивился. Вроде уже не мальчишка, а сердце стучит как у подростка, влюбившегося в первый раз. В следующее же воскресенье, он поехал в деревню, в ту церковь, которую Надя обычно посещала. Едва закончилось служение, он решительно подошёл к ней.

— Мы могли бы с тобой поговорить? — спросил Валера, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Да, конечно, — спокойно ответила Надя, и улыбка чуть тронула её губы.

Они вышли за околицу. Дорога вела через луга, где трава стояла по пояс, а над ней порхали стрекозы с прозрачными крыльями. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая реку в золотисто-розовые тона. Лёгкий ветерок с воды приносил прохладу и запах цветущих трав. Валерий сильно волновался, но всё же набрался смелости. Когда они почти дошли до поворота, где от проселочной дороги отошла тропинка, и нырнула в небольшой березняк, он остановился и произнёс:

— Я сразу полюбил тебя, как только увидел. И хотел бы спросить… согласишься ли ты выйти за меня замуж? Я неплохо зарабатываю, но живу с родителями. Не могу их оставить. Зато могу сделать отдельный вход в дом, — торопливо добавил он, будто боясь, что она не даст ему договорить.

Надя посмотрела на него внимательно. В её глазах отражался закатный свет и нежная синь неба.

— Подожди, ты очень спешишь, — мягко ответила она. — Я хотела бы сначала помолиться и узнать волю Божию.

— А как ты узнаешь? — искренне удивился Валера.

— А разве ты не молился, прежде чем приехать сюда?! — в свою очередь поразилась Надя.

— Молился, конечно, — кивнул он. — Попросил благословения на дорогу и на нашу жизнь, если ты согласишься.

Надя поняла: перед ней стоит хороший, честный парень, который никогда не слышал, что можно просить у Бога конкретный ответ — и получить его. Она остановилась у старой ивы, склонившейся над водой. Листья тихо шелестели, а внизу, у корней, плескалась мелкая рыба.

— Давай сделаем так, — предложила она. — Ты попросишь, чтобы Бог дал знак, предназначена ли я для тебя или нет. Я тоже попрошу. И на этой неделе будем ждать от Него ответа. Если ответ совпадёт — это и будет нам знАком.

Валера подумал лишь мгновение и согласно кивнул. Но Наде показалось, что он отнёсся к её словам слишком легко, по-мужски практично. Она добавила твёрже:

— Ты расскажешь первым, через что и как Бог дал тебе ответ.

Валера занервничал, потёр затылок, посмотрел на реку, потом на небо, где уже зажигались первые звёзды. Он намеревался слукавить, послушать её рассказ и быстро подстроиться под него. Но девушка не дала ему такого шанса.

— Я никогда не слышал, что Бог может так отвечать… Как я узнаю Его ответ? - пришлось признаться ему.

Надя улыбнулась — просто, без тени сомнения:

— Ты же читаешь Библию.

В её голосе звучала уверенность, будто речь шла о самом естественном деле на свете. Валера был рад, что она говорит, а не спрашивает. Потому что Библию он, честно говоря, почти не открывал — считал её слишком скучной для человека, привыкшего работать руками, а не глазами.

— Ну вот, перед тем, как ты будешь читать после нашего разговора, помолись и попроси у Бога знак — через библейские истории или через то место, которое попадётся тебе по твоему обычному чтению. А потом просто жди. Иногда слова в Библии вдруг загораются в голове, будто подсвеченные изнутри. Они становятся живыми, особенными… словно Сам Господь через них говорит прямо тебе.

— И что? — не понял Валера.

— Ты попробуй — и тогда поймёшь, — мягко пожала плечами Надя. — А так мне трудно объяснить… Это как разница между водой из нашего колодца и водой у соседей. Соседи всегда приходят к нам за питьевой, потому что наша — чистая, холодная и сладкая. А у них будто тиной пахнет. А как объяснить вкус словами?

Валера тяжело вздохнул, но кивнул:

— Хорошо, попробую.

Над рекой медленно сгущались летние сумерки. Небо из нежно-голубого стало густо-синим, а на востоке уже зажглась первая, яркая, как алмаз, звезда. В лугах заливалась поздняя птица, ветер принёс с полей запах ночных фиалок, тёплой травы и мокрой речной земли. Два молодых сердца стояли на краю большой, ещё неведомой дороги. Одно — сильное и простое, как старый тракторный мотор, другое — чуткое и доверчивое, как речная волна. И у обоих теперь был один и тот же вопрос: станет ли эта история общей, или так и останутся две отдельные судьбы?

Глава 2

Вернувшись домой, Валера долго сидел на крыльце, глядя в тёмный двор. Наконец решился. Из старого отцовского тайника он достал семейную Библию — тяжёлую, в потёртом кожаном переплёте, напечатанную ещё до революции. В их краях такие книги прятали: времена были неспокойные, и слухи об обысках и тюрьмах для верующих тревожили. Хотя в их районе и было тихо.

Он открыл Притчи Соломона — книгу, которую нередко слышал и в собрании, и от отца в детстве. Сначала читал быстро, почти механически, словно выполняя обещанную работу. Обычно именно так он слушал проповеди в церкви и пел вместе со всеми песни общего пения. Слова скользили мимо сознания. Но вдруг взгляд остановился, будто наткнулся на невидимую преграду:

«Надейся на Господа всем сердцем твоим, и не полагайся на разум твой. Во всех путях твоих познавай Его, и Он направит стези твои». Притчи 3:5-6

Почему-то особенно сильно прозвучали последние слова: «…и Он направит стези твои».

Валера невольно поднял глаза к небу, где уже густо рассыпались звёзды. Лёгкий ветерок с реки шевелил листья старой берёзы у дома. Свет из кухни, горевший за спиной позволял легко читать строки на пожелтевшей от времени бумаге.

— Это что, правда? — тихо прошептал он в ночную прохладу, невольно взглянув на звёздное небо. — Ты серьёзно?.. Или у меня уже в голове начались «глюки»?

Он закрыл книгу, вернулся в дом, аккуратно спрятал её в тайник, и вышел на улицу. Бродил по тёмной, едва освещённой редкими фонарями дороге, слушая далёкий, приглушённый гул карьера. Слова продолжали кружиться в голове, как потревоженные пчёлы: *надейся… познавай… направит…* И впервые за время знакомства с девушкой, отношения с Надей вдруг отошли на второй план. В сердце стучалось что-то большее, более древнее и властное, чем даже эта внезапная, жаркая любовь.

Ночь он провёл беспокойно. Что-то незнакомое, глубокое тревожило душу. Даже мысли о Наде теперь казались лишь частью чего-то гораздо большего.

«Надя, я уже почти ненавижу тебя, — думал он с невольной улыбкой в темноте. — Лишила покоя… Перевернула всё внутри. - А потом честно добавил про себя: - Хотя, конечно, не ты… Просто эти слова странные попались».

Утром он ушёл на работу. Летнее солнце уже припекало, над карьером висела привычная угольная дымка. Гул машин, запах солярки и горячего металла помогли немного отвлечься. Но время от времени удивление всплывало снова, как тёмные пятна масла на поверхности воды. Вспомнилась юность — та постыдная история с замужней женщиной, когда ему было всего семнадцать. Как она ловко выманивала его маленькую зарплату, как потом он случайно услышал её смех и рассказы подругам о «глупом юнце». Тогда он ушёл молча, с горечью и разочарованием в себе. В то время он перестал искать отношений с женщинами, совсем. Он не верил ни одной из них.

И вот теперь, спустя годы, сердце снова дрогнуло. Но это было совсем другое чувство. Надя казалась ему тихой, надёжной пристанью, где даже бурю можно встретить без страха. И в то же время — загадкой, которую можно разгадывать всю жизнь.

Вернувшись со смены, Валера быстро принял душ, смывая с себя чёрную угольную пыль, и, ещё до ужина, снова достал Библию. Мама, Варвара Ивановна, заметив это, тихонько просияла, но ничего не сказала — только старательно накрывала на стол, боясь спугнуть момент. Она много лет молилась о сыне, но видела, что вера для него — это скорее привычка, чем отношения с Богом.

На этот раз он открыл книгу наугад. Взгляд сразу упал на нужное место:

«Пей воду из твоего водоёма и текущую из твоего колодезя… Пусть будут они принадлежать тебе одному, а не чужим с тобою. Источник твой да будет благословен; и утешайся женою юности твоей…» Притчи 5:15-18

Валера невольно закашлялся. Слова будто ударили прямо в грудь. Всё, о чём он думал днём — воспоминания, стыд за прошлую ошибку, новая чистая любовь — вдруг сошлось в этом тексте, словно невидимая рука весь день вела его именно сюда.

Он прочитал главу целиком, всё больше поражаясь точности и глубине совпадения со всеми мыслями сегодняшнего дня. Наскоро поужинав, Валера подошёл к отцу:

— Пап, дай ключи от трактора. Мне очень надо съездить.

Иван Карлович посмотрел на сына внимательно, но расспрашивать не стал.

— Бери. Только заправься, а то встанешь где-нибудь в поле.

Валера вывел старый «Беларусь» со двора. Солнце уже клонилось к закату, бросая последние косые лучи на землю. Длинные, причудливые тени ложились поперёк просёлочной дороги, а воздух был тёплым и густым, как парное молоко. Трактор неторопливо тарахтел, обдавая лицо Валеры мягким ветром, пропитанным ароматом полыни, нагретой ржи, скошенной травы и лёгкой речной свежести. За силуэтами деревьев, окутанных золотисто-розовым светом, лежала деревня, где жила Надя.

В сердце его смешались тревога, удивление и какая-то новая, светлая радость. Он ехал не просто к девушке. Он ехал за ответом. В голове настойчиво бился вопрос: «Что же она сама прочитала? Что открылось ей? Что она “услышала”?»

Когда «Беларусь» с характерным рокотом подкатил к дому Нади, она уже вышла на крыльцо. Заслышав знакомый звук мотора — единственного на весь район, — девушка успела переодеться в светлое выходное платье. Сердце её тоже билось неровно, но на лице лежало спокойное, ясное выражение.

Валера заглушил двигатель. Наступила вдруг удивительная тишина, нарушаемая только вечерним стрекотом кузнечиков и далёким плеском реки. Молодые люди пошли спокойно по тихой улочке, сохраняя расстояние между собой, не нарушая приличий. Он рассказал ей всё: и про Притчи, и про то, как слова будто сами находили его, и про странное волнение, которое не отпускало ни на работе, ни дома. Он не рискнул рассказать ей о своём прошлом, решив, что расскажет, но позже, когда убедится, что она поймёт, что не оставит его из-за горькой ошибки прошлого.

Надя слушала внимательно, не перебивая. В её глазах светилась тихая радость — она видела, что Валера действительно старался услышать. Когда он закончил, она негромко рассказала о своём:

— Мне открылось место из книги Бытие. О Ревекке. Когда Авраамов слуга пришёл сватать её для Исаака, родные спросили девушку: «Пойдёшь ли с этим человеком?» А она ответила просто: «Пойду». Бытие 24:58

Они помолчали. Летний вечер медленно обволакивал их мягкой синевой. Над полями поднимался лёгкий туман, а в небе одна за другой зажигались звёзды. Где-то у реки крикнула ночная птица, и её голос чисто и звонко разнёсся в прохладном воздухе.

— Папа всегда учит нас, — продолжила Надя, — что даже когда ответ от Бога кажется очень точным, мы всё равно должны брать ответственность на себя. Действовать так, будто это просто наше собственное решение.

— Это я хорошо понимаю, — деловито кивнул Валера.

Они прошлись немного по тропинке вдоль реки. Вода тихо плескалась о берег, отражая звёздный свет. Воздух был напоён запахом ночных цветов и мокрой осоки. Всё вокруг дышало покоем, и только их сердца стучали громко и взволнованно.

Несколько минут они медленно шагали по пыльной проселочной дороге, тянущейся вдоль реки. Надя немного помолчала. Лёгкий ветерок с реки шевелил листья вербы, а в воде тихо плескалась мелкая рыба.

Она любила читать Библию. И когда Валера рассказал, какое место он прочитал, она невольно вспомнила несколько других отрывков, связанных с колодцем. Образы эти всплывали в её сердце один за другим, словно прохладная вода из глубины.

— Знаешь, — тихо начала она, — колодец в Писании — это не просто яма с водой. Для Агари в пустыне он стал местом спасения, когда она уже готовилась умереть вместе с сыном. Бог открыл ей колодец и сказал, что услышал её. Для Моисея колодец в Мадиаме стал началом новой жизни — именно там он встретил Сепфору и её сестёр. А для Ревекки… ты же знаешь эту историю. Она пришла к колодцу за водой — и встретила Божий план для всей своей жизни. - Надя слегка улыбнулась, глядя на тёмную поверхность реки, где отражались звёзды, затем продолжила. — И вот интересно… тебе открылись слова о своём колодце, о чистой воде, которая должна принадлежать только одному. А мне — история, как девушка у колодца сказала: «Пойду». Как будто Господь нам обоим говорит об одном и том же, только разными словами.

Валера задумчиво кивнул. Он не ожидал, что слова из книги Притчей, которые он прочитал, так тесно сплетутся с её книгой Бытия. Оказывается, колодец — это не просто образ. Это место встречи человека с Богом, место, где решается судьба, где открывается будущее. Место, где обычная вода становится символом чего-то гораздо большего — любви, верности и Божьего водительства.

Они стояли рядом на дороге, ведущей на ферму, в этом месте лишь отмеченной колеёй примятой и спрессованной травы, и ночной воздух казался особенно чистым и сладким. Где-то в лугах продолжала петь поздняя птица, а река тихо несла свои воды дальше, словно подтверждая: есть источник, который никогда не иссякнет, если черпать из него правильно.

Когда пришло время прощаться, летняя ночь уже полностью вступила в свои права.

Для всех остальных жителей посёлка и деревни это была обычная тёплая июльская ночь. А для них — первая ночь их общего пути, началом решения. Первая ночь, когда два отдельных сердца начали медленно, но верно тянуться друг ко другу, чтобы слиться в одно.

Валера возвращался домой в темноте. Трактор мерно тарахтел по тёмной дороге. Над головой раскинулся огромный звёздный купол, такой близкий и такой бесконечный. Впереди лежала новая, неизведанная жизнь. И ему очень, очень хотелось верить, что в этой неизведанности всё будет добрым и светлым. Войдя в дом, он тихо прошел на свою кровать, быстро скинул одежду и легко опустился на постель, почти сразу провалившись в тихий, светлый сон.

События после того летнего вечера закружились быстро и светло, словно тёплый осенний ветер.

Утром, ещё до смены, Валера собрал родителей за кухонным столом. Солнечные лучи мягко падали через окно, освещая старый самовар и заботливые руки матери. Слегка волнуясь, но с твёрдой решимостью в голосе, он рассказал о своей любви к Наде и о её согласии.

Иван Карлович, откинулся на стуле и глубоко, с облегчением вздохнул:

— Наконец-то ты решился, сынок…

Мама прослезилась и тихо добавила:

— Как хорошо, что ты выбрал именно Надю. Сердечная девочка… С ней в доме будет тепло.

К осени сыграли свадьбу — не шумную, не богатую, но искреннюю и светлую. В простом частном доме, где собирались верующие для общения и молитвы. Чтобы стать свидетелями начала новой семьи, собрались родные, друзья и братья по вере. Аромат спелых яблок и поздних астр наполнял воздух. Надя была в простом, но удивительно идущем ей платье, а Валера — в новой рубашке, которую мать сшила специально к этому дню.

Ещё до свадьбы Валера сдержал своё слово. Он перестроил дом, сделав из двух комнат отдельный вход с небольшим крылечком. Ему было важно, чтобы стареющие родители оставались рядом, под одной крышей, но чтобы молодая жена могла по-настоящему чувствовать себя хозяйкой своего угла. Получилось ладно и по-домашнему.

Семья зажила дружно и мирно. Для Валеры тот первый опыт поиска Божьего ответа стал настоящим поворотом. Теперь он не просто «ходил на собрания» — он начал искать Бога. Библия очень часто покидала тайник, и по вечерам он часто раскрывал её, иногда вместе с Надей и родителями. Вопросы рождались один за другим.

Однажды, за ужином, он задумчиво спросил:

— Я вот думаю, какого типа людям Бог обещает здоровье и долголетие?

Этот вопрос не отпускал его долго. Валера с привычной основательностью принялся искать ответ. Он читал, перечитывал, беседовал с более опытными братьями, размышлял. А потом, как настоящий мастер, привыкший к точности, начал записывать всё в отдельную тетрадь. Столбики были ровными, мысли — чёткими.

В одной колонке он записывал обетование:

«Почитай отца твоего и мать твою, чтобы тебе было хорошо и чтобы продлились дни твои на земле…»

Ниже, он прочертил вертикальную черту и в одной колонке записал:

«Смолянские — заботятся о родителях искренне. Сами уже немолодые, а крепкие, бодрые».

В другой колонке сделал запись, с невольной складкой на лбу:

«Сокольские тоже вроде ухаживают… А Галина в сорок с небольшим умерла от рака. Хотя уважала родителей и очень заботилась о них. Почему обещание не сработало? Что ещё влияет?»

Надя, наблюдая за мужем, тихо и счастливо улыбалась. Именно этого она больше всего желала — чтобы Валера всем сердцем полюбил Слово Божье. Она верила: если человек ищет Царство Божие и правду Его, всё остальное приложится.

И постепенно это начало проявляться. Валерий, и раньше отличавшийся основательностью и немногословием, стал принимать удивительно мудрые, взвешенные решения. В нём появилась глубокая, спокойная зрелость — та самая, которая отличает не по годам, а по состоянию сердца. Даже старики в собрании нередко прислушивались к его словам.

В доме теперь по вечерам часто звучал негромкий разговор о Писании, а за окном шумела то летняя, то осенняя, то зимняя природа. А в сердцах людей, живущих под этой крышей, всё глубже укоренялась вера, что Бог действительно направляет стези тех, кто на Него уповает.

Со временем Валера начал замечать в Библии места, которые на первый взгляд казались противоречивыми. Это не пугало его, а, наоборот, разжигало ещё больший интерес. Он подходил к ним с той же основательностью, с какой работал на бульдозере: не спеша, слой за слоем, стараясь понять устройство.