Не для собаки

Глава 20

Толком ничего в голову не шло. Оливер пытался составить план, но всё постоянно возвращалось к одному: надо передохнуть, надо, чтобы Микаэла поправилась, надо, как бы то ни было, заручиться чьей-то поддержкой. Ему смерть как хотелось позвонить Биллу — просто чтобы узнать, как говнюк поживает, каково это жить с мыслью, что твои люди пострадали из-за тебя, а ты даже ничего не делаешь. В конце концов, он без телефона меньше суток, а до этого никто ему не писал и не звонил. Никто не пытался предупредить. Вообще ничего, никаких вестей.

И как бы ему ни хотелось не думать плохо о том, что натворил Билл и почему он так себя ведёт, он не мог придумать ни одного аргумента в его пользу. Только если Билл всё это время жил с дулом у виска.

Он съехал с магистрали, когда уже совсем стемнело. Двигаясь по просёлочной дороге, пришлось снизить скорость почти до минимума.

Просто фильм ужасов

Микаэла издала какой-то хлюпающий звук. Видимо, скорость и прямая дорога хорошо её укачивали. А сейчас они подскакивали на каждой кочке, это причиняло дискомфорт ему, а уж ей и подавно. Поэтому она просыпалась.

— Господи, что за дорога? — спросила она, стараясь сесть.

— Мы почти приехали. Не двигайся лучше.

— У меня все кости сейчас в трусах окажутся от этой тряски.

— Ты думала, мы в пятизвёздочный отель едем? — Он усмехнулся — лишь потому, что чувствовал вину и был жутко рад слышать её голос.

— Ты мог бы себе это позволить.

В конце концов она и правда села. С трудом, но, подпрыгнув на очередной кочке, подскочила, сцепилась за край сиденья и выпрямилась.

— Куда мы едем?

— У меня тут домик.

— Где? В лесу?

— Именно. — Он снова засмеялся. Тайное место перестало быть тайным.

— Охренеть можно.

— Можно.

Наконец вдали показались ворота. Деревянные, словно из прошлых времён. Конечно, Боб их ждал. И, скорее всего, с того момента как начало темнеть, его старый приятель вышел на улицу, поставил себе стульчик у ворот и ждал их, занимаясь каким-то своим ремеслом. Фары предупредили его, что гости приехали, потому что ворота начали открываться словно автоматические, как только они приблизились. Оливеру даже не пришлось сбавлять скорость, чтобы заехать, — Боб с ювелирной точностью распахнул обе створки именно тогда, когда Оливер подъехал к ним. Он, конечно, улыбался, всё его лицо сморщилось в множество старческих линий, но он точно выдавал всю свою радость этой радушной улыбкой.

В темноте это место выглядело и вовсе заколдованным. Если бы не машина, картина точно из сказки про избушку в лесу. Хозяин резво подлетел к ним, закрыв ворота. Оливер к этому времени ещё не успел даже заглушить двигатель. Боб уже открывал его дверь в нетерпении скорее обнять близкого человека. Он переминался с ноги на ногу — так обычно делают собаки, встречая хозяина. Безумно приятная верность и любовь.

— Дорогой! — сказал Боб, хватая его в охапку. — Я так переживал. Ты вроде говорил, что вы с утра должны пожаловать!

— Задержались немного, — пояснил Оливер, хлопая старика по спине. — Всё готово?

— Естественно, естественно!

— Отлично. Открывай тогда дом.

Боб пошёл к входным дверям. Они требовали усилий при открытии, потому что сделаны на старый лад — деревянные и тяжёлые. Однако он с ними лихо справлялся. Оливер обошёл машину, открыл дверь. Микаэла уже перебралась к выходу. Он протянул к ней руки — под колени и под спину — и рывком взял её на руки. На этот раз она скорчилась, почувствовав, как кольнуло в ребро. Это, наверное, ещё не скоро пройдёт.

— Кто это? — спросила она, вцепившись руками в его шею.

— Дед мой, — он захлопнул машину бедром. — Потом расскажу.

Боб не соврал: комнату для Микаэлы он подготовил что надо. Выбрал самую большую, с двумя окнами, хорошо проветриваемую. В ней стояла высокая кровать со взбитым матрасом и двумя подушками, всё застелено белоснежным постельным бельём. Рядом с кроватью столик, на нём кувшин с водой и лекарства, которые просил купить Оливер. А в углу стояло ведро — вероятно, для походов в туалет. Конечно, Микаэла ни за что на него не пойдёт, скажет, что лучше её пристрелить, будет настаивать, чтобы как все ходить в уличный. Но сам факт, что Боб подумал о том, что привезённой больной нужно будет как-то испражняться и лучше для этого не совершать вечные походы на улицу за дом, уже заслуживал восхищения.

— Как тут мило, — сказала она, когда приземлилась на свою постель и сняла наконец капюшон с глаз.

— Это правда, — подтвердил Оливер.

В комнату зашёл Боб с подносом. На нём стояло две кружки и тарелка с наспех настроганными бутербродами. В кружках налит горячий чай. Оливер испытал огромную благодарность к нему, как только почувствовал, насколько же сильно проголодался. Боб поставил поднос на столик.

— Я не знаю, что вам можно. Просто сделал то, что быстрее всего, — сказал он. — Меня, кстати, зовут Боб. — Он протянул ей руку. Она её пожала — правда, слабо, но с улыбкой.

— Это просто отлично, — сказала Микаэла. — Спасибо вам. Меня зовут Мики. Извините, что стесняю вас!

Боб посмотрел на Оливера: «Стесняет? Она что, не знает, что это твой дом?» — спрашивал его взгляд. Оливер от этой сцены рассмеялся и потянулся за кружкой. Боб заварил им не просто чай, а травяной — с ягодными листьями, мятой и ещё какой-то травой, которую Оливер никак не мог запомнить.

— Это мой дом, Микаэла, — сказал Оливер. — Боб тут смотритель и мой отличный друг.

— ЧТО? — она вылупила на него глаза. — Ты никогда не говорил, что у тебя есть такой прекрасный домик!

— Ты не спрашивала.

Звучало глупо, конечно. Она много чего не спрашивала, как и он. Но с другой стороны, каждый имел право на конфиденциальность — а точнее, на какие-то личные вещи. Например, этот дом. Это его берлога. Оливеру нравилось, что про это никто не знает и что он может тут скрыться, особенно после сложных дел. Тебе такое надо где-то переживать, не все любят просиживать жопы у психологов, делясь своими мыслями. Микаэла тоже не была частой гостьей у них, но иногда ходила, когда совсем не было сил самой восстановиться.

— Ладно, — сказал Оливер, убирая кружку обратно на поднос. — Пора спать. Я в соседней комнате. Если захочешь в туалет — Он указал на ведро, в ожидании волны недовольства. Но Микаэла лишь кивнула. — Обезболивающее надо?

— Да.

Он протянул ей пару таблеток и стакан воды. Она всё проглотила одним махом и забралась под одеяло.

— Завтра надо будет многое обсудить, — сказала она, закрывая глаза. — Уже нет времени откладывать.

— Согласен. — Оливер вышел, прикрывая дверь. — Я валюсь с ног, Боб. Пойду. Добрых снов.

Боб сидел в кресле перед лампой с книгой в руках. Он отодвинул очки на переносицу и посмотрел на своего дорогого гостя.

— Конечно, — сказал он. — Твоя комната готова. Добрых снов. — Он снова нырнул в книгу.

Оливер зашёл в соседнюю спальню — не такую большую, как у Микаэлы. Тут стояла односпальная кровать, и она больше походила на детские покои. Но всё выглядело уютно, и после всех событий, если уж честно, Оливеру вообще было плевать на антураж, лишь бы матрас вмещал девяносто процентов его тела. Конечно, он в прямом смысле упал на кровать, засыпая ещё по пути головы до подушки. Ощущение, что разум проваливается в бездну, усталость наливает цинком все мышцы, а расслабление наступает только когда мозг воспроизводит первый сон.

Он не запомнил, что ему начало сниться. Помнил только, что пытался бежать и не мог, пытался кого-то бить и не мог поднять руку, пытался сделать вдох, но словно что-то залилось в ноздри. Пару раз от неописуемого и поглощающего страха он хотел проснуться, но так сильно был ослаблен, что не мог открыть глаза, не мог позвать на помощь, не мог ничего сказать. Оливер словно слышал и даже сквозь закрытые глаза видел какое-то движение в комнате, голоса, тени — но ничего не мог сделать. Его парализовало, все нервные окончания отключились, всё перестало слушаться.

Глава 21

Но несмотря на все прочее, утром, когда Боб проснулся и начал шуметь кастрюлями да чашками, Оливер проснулся полным сил, отдохнувший и выспавшийся. Ему в глаза светило солнце, а в окно задувал утренний ветер — словно просыпаешься в домике у моря, только воздух не соленый. Он встал и тут же забыл о ночных кошмарах. С кухни его манил запах какой-то выпечки, то ли оладий, то ли еще чего-то. Но главный запах, это конечно был кофе. Он словно привлекал к себе, как горячая женщина у бара.

Дом в утреннем свете выглядел как пригородный отель, куда приезжают отдохнуть и полечиться. Свежий воздух, в окнах играла листва деревьев, ни тебе звуков двигателей, ни гогота детей или их родителей — полнейшая тишина или звуки самой природы. Ненароком Оливер подумал, а не остаться ли им вообще тут навсегда? Какого черта они привязались к этому городу, на хрен он им сдался. Там их то и дело хотят убить или покалечить, и это не считая Старков.

Как только фамилия «Старк» пролетела в его мозгу, краски вокруг взяли в себя оттенок серого, солнце немного потухло и даже воздух будто стал холоднее. Надо же, как одна мысль об этих упырях на него влияла. Оливер обернулся на комнату Микаэлы, подумал, не следует ли к ней зайти. Решив, что сама она все равно из комнаты не выйдет, подошел к двери и немного ее приоткрыл. Она спала, мертвым сном. В самом деле, он даже сначала дернулся, чтобы подойти и потрогать ее пульс, но тут она почесала нос и продолжила спать дальше. Можно понять.

Так что со спокойной душой, прикрыв за собой дверь, Оливер направился куда и планировал — на кухню. Часы на стене шли бесшумно и показывали почти восемь утра. В принципе уже не так рано, но еще не время ставить всех на уши. Сто к одному, что Боб встал в пять, а то и раньше, и уже успел переделать кучу разных дел. Как он говорил, в этом доме работа всегда есть. Топился он от печи, у него был огород и хозяйство. Боб не скучал, и слава богу, долгих лет ему жизни, желал Оливер, про себя иногда повторяя вслух.

На самой кухне все окна были распахнуты настежь. Оливер угадал запах правильно — оладьи. Но помимо них еще куча вкусностей на столе уже ждали под теплым полотенцем, когда же гости придут ими завтракать. От вида всего у Оливера рот тут же наполнился слюной.

— Боб, — сказал он, — я бы без тебя умер...

— Ох ты ж, — сказал старик, поворачиваясь к нему лицом. — Напугал, даже не слышал как ты зашел! Давай садись! — Он указал на стул. — Уже и твой гадкий напиток готов! — Это он про кофе.

Оливер сел без лишних уговоров. Перед ним тут же поставили большую кружку черного крепкого напитка и дали тарелку. Он положил себе все что видел: хлеб, колбасу, сыр, овощи. Оливер сделал себе громадный бутерброд и прежде чем откусить от него большущий кусок, отпил обжигающий напиток двумя глотками. И черт возьми, это доставило ему столько удовольствия, что когда язык и гортань отошли от первого ощущения ожога, Оливер сделал так еще несколько раз. Чувствовать боль, смешанную с удовольствием, все равно что чувствовать себя живым, не иначе. Даже немного жаль, что сейчас, когда все с печи, Микаэла еще спала. Ненароком он подумал, не разбудить ли ее, но отпустил эту мысль — больше потому, что ему не хотелось прерывать этот королевский завтрак.

— Просто чудо, Боб! — сказал он с набитым ртом. — Огромное тебе спасибо!

— Ешь, не разговаривай!

Он засмеялся — словно очутился где-то в детстве, и тебя отчитывают за проявление эмоций за столом. Оливер буквально услышал голос мамы: «Не говори с набитым ртом», поэтому он с набитым ртом пытался заглушить смех. Наверное, это то самое поколение, которое до безумия любит устанавливать границы. Но только будучи маленьким, ты эти границы и тем более правила всегда норовишь нарушить. А вот когда тебе за тридцать, ты даже рад. Так или иначе, это проявление заботы.

Оливер сделал еще пять больших глотков и протянул кружку Бобу.

— Плесни еще, пожалуйста, — сказал он. — Такой он у тебя вкусный получается!

— Конечно!

Боб налил ему еще кофе, наполнив кружку до самых краев, аккуратно поставил перед ним, приговаривая не обжечься. В этот момент Оливер проглатывал уже третью лепешку и тянулся за четвертой. Какими приятными становятся такие мелочи. Хотя может и не так это незначительно. В конце концов все что для него сейчас делал Боб — это элементарная забота. Такая важная, та от которой так быстро отвыкаешь, когда черствеешь в одинокой квартире или когда видишь все мерзкие прелести этого мира. Отвратительно. Невероятно.

После завтрака Микаэла еще спала. Боб оставил еду на столе, накрыв полотенцем, чтобы не зачерствело. Он думал, что она вот-вот должна проснуться. А сами они пошли вычищать конюшню. Боб искренне верил, что труд закаляет, а Оливер не хотел его обижать. К тому же ему не трудно помочь своему старику. Они накинули какие-то комбинезоны, которые свято хранились на самом входе, в надежде, что грязь с них не разнесется по всему участку. Боб дал ему тяжелые вилы — тяжелее, чем взял себе. Нарочно. Пусть работает, думал он, пусть напрягает мышцы, а не мозг. Физический труд всегда помогает отвлечься. Такие ведь они изнеженные в своих городах.

— У Бури совсем стоило грязное, — сказал старик, проходя в саму глубь. — Давно уже не чистился, не давал гад! — Боб открыл деревянную перегородку, за которой по углам был навален лошадиный навоз. — Он болел всю ту неделю, гулять со всеми не выходил, первый раз сегодня его выгнал. Вроде бегает, жрет. Ну и насрал тут падла!

— Что ему было еще делать? — парировал Оливер. — Зря ругаешься, болел же парень...

— Да-да, болел. — Боб посмотрел на стойло. — Ладно, я начну с этого угла, а ты с того. — Он указал пальцем.

Оливер повернулся, поставил вилы, облокотив их на стену, засучил рукава как можно выше и туже, надел перчатки и принялся за работу. Он подхватывал вилами большие куски навоза и выкидывал в тележку, которую подогнал Боб. Первые пару минут работа казалась очень легкой. Навоз ведь не весит несколько тонн, можно было даже улететь в свои размышления. Он все думал, что будет, когда проснется Микаэла, как она их позовет. Однако примерно через десять минут такого монотонного труда Оливер все чаще стал возвращать внимание в свои руки — потому что мышцы стали забиваться, и это оказалось такое странное ощущение. Он ненароком поглядывал на Боба, который кидал наравне с ним и еще ни разу не остановился на передышку. Это, разумеется, подстегивало и Оливера. В конце концов, он был намного его моложе и должен работать намного интенсивнее.

Постепенно у него участилось дыхание, стал сбиваться ритм вдоха и выдоха. На лбу, под мышками и спине выступил пот. Комбинезон намок, так же как одежда под ним, а Боб все не останавливался. К этому моменту уже каждое поднятие вил становилось все тяжелее. По ощущениям оно уже и правда весило тонну и прибавляло в весе с каждым махом. Пот ручьем стекал по его лбу на нос и заливался в глаза. Каждый раз ему казалось, что он уже не выдерживает, но боковым зрением все еще видел, как резво машет своим инструментом его старый приятель, и не мог позволить себе остановиться раньше чем он. Хотя откровенно говоря, руки его уже отказывали, спина отнималась, а дышал он и вовсе через раз.

Так не далеко до сердечного приступа...

Оливер сам с собой играл в игру: «еще десять раз и отдыхать». А потом доходил до двух и начинал заново. Так было проще — вроде как даешь себе ограниченное количество махов, морально легче, конечно, не физически. Физически на один его мах Боб делал уже три. Тот вообще уже словно прибывал в некоем трансе, будто сберегал энергию именно для вот этой работы. Может он и правда просто притворялся, что старый. Может и вовсе не так много лет, седина его фальшивая, вдруг на самом деле под всем этим гримом там вполне молодой парень? Чушь, конечно, но другого объяснения у Оливера не было.

В конце концов, в тот момент, когда Оливер не мог не то что ковырнуть навоз, но даже захватить его острием и приподнять, он понял, что все. Либо он останавливается, либо легкие его окажутся на полу стойла, и Бобу придется подхватывать их вилами вместе с навозом Бури.

— Ладно, передохнем, — неожиданно сказал Боб и оперся на черенок, упирая вилы в землю. — Смотрю, совсем устал.

— Откуда в тебе столько сил? — Оливер буквально бросил свой инструмент на пол и сел на корточки, запрокидывая голову. В глазах летали звездочки.

— Жизнь на природе закаляет. Учишься работать без усталости. Никакие лишние мысли тут тебя не отвлекают. Думаешь только где бы травы свежей набрать лошадям, да как бы не упустить печь в доме, а то все перемерзнет. Нет времени думать о глупостях, да и уставать времени нет. — Боб ему улыбнулся. — Прояснилось в голове-то твоей?

Оливер поднял на него глаза, потом выпрямился.

— Скажи еще, что все это ради меня?

— Нет, что ты, — старик уже откровенно смеялся. — Мне же просто необходима была помощь твоего молодого, выносливого тела! Ты посмотри, как помог мне? Да где ж бы я сам справился!

— Ну ты даешь, — Оливер засмеялся. — Просто развел меня! Издевательство! Еще накормил перед этим до отвала! Я пошел, проведаю Микаэлу, потом вернусь.

— Да пора уже и ей просыпаться, — пробубнил Боб, оставляя свой инструмент. — Я пока вывезу эту телегу.

— Помощь не предлагаю.

— И не надо.

Оливер стянул перчатки и бросил их на прилавок на выходе. Он не стал снимать с себя промокший насквозь комбинезон, потому что подумал: если Микаэла еще спит, то он все-таки вернется помочь Бобу. В конце концов спорт полезен, и тот был прав — в этот момент ты не думаешь вообще ни о чем, только о жжении в мышцах и дыхании через раз.

В доме царило полное спокойствие. Изредка доносилось ржание лошадей, но они паслись далеко, и этот звук скорее был эхом. Он аккуратно разулся и в коридоре подумал, что некрасиво нести всю грязь со своей одежды в дом. Поэтому все-таки снял с себя это грязное тряпье и вышвырнул его за дверь на траву. К комнате Микаэлы он крался. Боб прав, ей пора вставать, но сегодня она может спать сколько захочет. В конце концов, это было вполне заслуженно. Подойдя к двери, он потянулся к ручке и на секунду завис, прислушиваясь к звукам. Но ничего не расслышал. Возможно, из-за того что его сердце тарабанило прямо в ушах, воздух все еще гулял в легких, словно не понимая, куда ему деваться.

Задержав дыхание, он приоткрыл дверь и заглянул. Она уже, конечно, перевернулась и накрылась с головой одеялом — очевидно, потому что ей мешало солнце. Но все-таки спала. Оливер помялся: будить или нет? Потом прикрыл дверь и пошел на кухню, налил кружку кофе, который каким-то чудом еще не остыл, затем вернулся обратно. На этот раз не особо стараясь вести себя тихо. Дверь за его спиной сама захлопнулась — глухо, но отскочила эхом по комнате. Однако это все равно не разбудило Микаэлу. Он прошел с кружкой к кровати и поставил ее на столик. Это как будить ребенка, подумал он. Не хочется, но надо.

Глава 22

Оливер сдернул одеяло. Она лежала на животе, и как ей было не больно — там же швы. Наверное, во сне она ни черта не чувствовала. Оливер протянул руку к ее плечу и тихо потормошил. Она что-то закряхтела, но не проснулась.

— Черт тебя дери, — начал он сначала тихо. — Микаэла, уже поздно. — Она снова закряхтела. — Просыпайся! Тебе как минимум надо в туалет.

— Господи, — пропищала она из-под подушки, которой накрылась. — Я что, на работу опаздываю?

— Нет...

— Ну а что тогда?

— У тебя будет голова болеть! — сказал он.