И сгустился туман
- -
- 100%
- +
– Отчего же?
– Я вас боялся.
Наступает мой черед смеяться в надежде, что он тоже засмеется и я снова увижу эту милую ямочку. Артур, однако, остается серьезным.
– Видите ли, вы для меня блистали слишком ярко – с вашими нарядными платьями, улыбкой и привычкой выигрывать в любой игре. До сих пор помню, как однажды летом вы во всех смыслах слова разгромили Питера Редмонда и Эдварда Харта в матче по крикету. Обоих взбесила победа девчонки, а вы заметили, что лучше бы они переживали из-за оглушительного проигрыша после того, как громко хвастались своим мастерством.
– Неужели вы это помните? – изумляюсь я.
– Я все о вас помню, – мягко говорит Артур, и по моему телу до самых кончиков пальцев разливается тепло. – Но я мог лишь наблюдать за вами издали, ведь я знал, что недостоин вас. Кем я был? Робким, изнеженным юношей без каких-либо талантов, не особенно умным, необщительным. Я подозревал, что мне суждено оставаться на задворках вашей жизни. – Вальс заканчивается, но мы продолжаем танцевать под следующую мелодию. – Я уехал учиться и, возвращаясь домой на каникулы, всякий раз находил вас еще более прекрасной. Еще более ослепительной. – Щеки Артура розовеют, но тон остается сдержанным. – Вы выросли и превратились в королеву, как я и ожидал. Такая, как вы, ни за что не обратила бы на меня внимания.
– Артур, – беспомощно говорю я.
Впервые во взрослой жизни я называю его по имени, как будто между нами есть нечто большее, чем он описывает, как будто самое его имя дорого моему сердцу. Он слышит это в моем голосе, и на его лице отражается буря эмоций.
– Ваша живость осталась прежней, и все же я видел, что после кончины вашего отца что-то в вас изменилось. Простите, что затрагиваю печальную тему, – поспешно прибавляет Артур. – Вижу, вы все еще скорбите. А я… я по-прежнему любуюсь вами. Даже если со стороны кажется, что это не так. Стоит кому-то упомянуть вашего отца, как вы непременно прикасаетесь к своему медальону, а ваши глаза… Вы словно бы куда-то уноситесь. Перемещаетесь туда, где можно побыть одной и не надо притворяться.
Я опускаю взгляд на медальон из золота и гагата у меня на шее, пораженная тем, что непробиваемый, бесстрастный, с виду нечуткий и равнодушный Артур так много во мне рассмотрел.
– Внутри медальона фотография папа, – говорю я. – Последняя, которую он успел сделать перед смертью.
Мы оба умолкаем, погрузившись в свои мысли, и кружим среди других пар, но их для нас как будто не существует.
– Мне очень жаль, Люси, – тихо говорит он. Впервые во взрослой жизни он обращается по имени ко мне. – Всякий раз видя, как вам тяжело, я мечтал помочь, но не знал чем. Не знал, нуждаетесь ли вы в моем участии.
Я изучаю каждый дюйм его лица, от нахмуренного лба под шапкой золотисто-ореховых волос и глаз, нежных и серьезных, до небольшой ямки на подбородке. До меня вдруг доходит, что, за исключением Мины, этот человек, пожалуй, единственный, кто когда-либо видел меня настоящую. Меня, женщину за кокетливой улыбкой и трепещущим шелковым веером. Женщину и все еще девочку, которая до сих пор не сумела примириться с утратами и смертью и, возможно, не сумеет никогда.
– Знайте же, – говорю я Артуру, – что с определенного времени вы находитесь не на задворках моей жизни, а на самом что ни на есть переднем плане, хоть и повернулись спиной.
У Артура дрожат губы. Надежда, вспыхнувшая в его взоре, завораживает и почти пугает.
– Я никогда не поворачивался к вам спиной, – произносит он так тихо, что я с трудом разбираю слова сквозь звуки оркестра, – и никогда не повернусь.
Неожиданно для меня самой глаза мои увлажняются. Я улыбаюсь этому прекрасному застенчивому мужчине, который только что признался, что большую часть жизни робел передо мной. На его губах расцветает ответная улыбка, и я опять вижу милую ямочку на щеке.
– То есть Джек Сьюворд для вас ничего не значит? – Артур с тревогой вглядывается в мое лицо. – Слышал, сегодня он тоже прислал вам цветы. Букет роз. Я боялся, что вы… и он…
Ничего не могу с собой поделать – молча опускаю ресницы, наслаждаясь его страданиями.
– И Квинси Моррис. Вы весело смеялись во время танца с ним, и я подумал… испугался, что… – У него вырывается стон отчаяния. – Люси, вы меня мучите!
– Только потому, что вы мучите меня, – парирую я.
Это вовсе не ответ на его вопросы, однако в моих глазах он читает правду. Ладонь Артура крепко, но нежно сжимает мою талию, и я вновь вспоминаю, как он впервые обнял меня другим вечером, на другом балу. В этот раз все иначе. Сегодня мы опасно близки к признанию, что небезразличны друг другу. Что оба по очереди держали друг друга в поле зрения и задавались вопросом, соединит ли нас что-то еще помимо общего детства и единственного танца.
Я смотрю на свою руку в руке Артура и медленно провожу большим пальцем по тыльной стороне его ладони. Он судорожно сглатывает, дернув кадыком. Я склоняю голову ниже, воображая, как мои губы и язык коснутся его шеи. По его жадному взгляду я понимаю, что он тоже мысленно представляет мой поцелуй, хотя его ладонь на моей талии напрягается в стремлении сохранить между нами благопристойную дистанцию. Жажда обладания, полыхающая в его глазах, одновременно возбуждает и отталкивает. Мне хочется броситься в его объятья и приникнуть к нему всем телом, однако я понимаю, что тем самым я уступлю требованиям общества и сделаюсь собственностью мужчины, пусть даже этот мужчина – Артур Холмвуд, которому я еще с октября мечтаю принадлежать.
– Люси, – едва слышно шепчет он, и в этот момент музыка стихает.
Я отстраняюсь, высвобождаю руку из его руки. Мне будто не хватает воздуха.
– Люси, – повторяет Артур, глядя мне в глаза.
Я легко представляю картину: мы в комнате наедине, Артур вот так же шепчет мне на ухо мое имя. Его кольцо у меня на пальце, его жаркое тело – поверх моего. Он узнает каждую веснушку на моей коже, заглянет в каждый уголок моего сердца и моей черной-пречерной души. Он обнаружит, что я не та дерзкая, умная и жизнерадостная девушка, какой он меня считал. Взяв его руку и его фамилию, я уже не смогу прятать свои тайны. И если я позволю себе влюбиться в него, полюбить по-настоящему, он станет еще одним человеком, которого однажды я потеряю навсегда.
Артур, напротив, не терзается страхом. По крайней мере, в эту минуту.
– Люси? – Он взволнован. – Ради бога, простите. Я сказал что-то не то? Я…
Я прижимаю ладонь к груди, пытаясь вздохнуть, и спешу прочь.
…Едва не бегом возвращаюсь обратно в безопасность пустого флирта и долгих взглядов на мужчин, которые мне ни в малейшей степени не интересны. Бальные туфельки уносят меня в самый дальний угол гостиной, подальше от Артура, и остаток вечера мы с ним более не разговариваем.
Глава пятая
Туман ласкает мои щиколотки, когда я босиком пробираюсь по церковному кладбищу. Я в поиске, но этой ночью моя цель не материальна, скорее, это некое чувство, смутное и расплывчатое. Во мне горит жажда чего-то не поддающегося описанию, и моя кожа под тоненькой батистовой сорочкой как будто бы свербит. Я протягиваю руки, но хватаю лишь бесплотный воздух. Мной владеет гнев, понимаю я. Или глубокая, глубокая печаль.
Ночь сегодня безлунная и тихая, однако я слышу собственное дыхание и хруст сухих листьев под ногами. В густом тумане не видно почти ничего, кроме неясных контуров надгробий, но время от времени сквозь эту серебристую завесу я различаю других искателей, другие простертые в ночи руки и лица, порой мертвые.
«Я сплю, – мелькает у меня в голове, – это просто сон». Но когда земля подо мной проваливается, обращаясь в пустоту, мои ощущения вполне реальны. Охнув, я отшатываюсь и смотрю на разверзшуюся у моих ног дыру. Я чуть не свалилась в пустую могилу! Нет… не пустую. На дне виднеется роскошное белое ложе, на нем мужчина и женщина, и вовсе не мертвые, как можно было бы ожидать, а очень даже живые. Их тела сплетены, частое дыхание вырывается на холоде облачками. Ее длинные темные волосы, такие же, как у меня, ниспадают каскадом и окутывают обоих, когда женщина садится на мужчину верхом. Его руки взметаются вверх по ее бедрам и крепко, едва не до синяков, обхватывают ягодицы.
Я вся пылаю. На неверных ногах обхожу могилу по краю и тут же натыкаюсь на следующую, и еще одну, и еще, и еще, и в каждой сотрясается от страсти любовное ложе, встречаются языки, сжимаются руки. Шелк и кружево соскальзывают с переплетенных ляжек. Мое сердце бешено колотится в ритме неутоленной страсти. Каждый нерв раскален от желания присоединиться к обитателям одной из могил, обнаженной кожей почувствовать жадные, готовые к объятьям руки и изголодавшиеся влажные уста. Но могилы очень глубоки, и я знаю, что, упав, уже не выберусь обратно.
Внезапно позади меня возникает мужчина. Я прислоняюсь спиной к его широкой груди и макушкой чувствую его подбородок. Длинные красивые руки обвивают мою талию, и, как бывает во сне, я, не оглядываясь, знаю, что это Джек Сьюворд. Но почему Джек? В отблесках бальных свечей мне запомнились светло-карие глаза и золотисто-ореховые волосы другого, и рука того, другого мужчины, сжимающая мою. Алые камелии и меланхоличный вальс. Инстинкт подсказывает, что в тумане я ищу не его и не Джека, но я горю страстью и удовлетворюсь любым, кто появится первым. Я оборачиваюсь и оказываюсь в объятьях Джека Сьюворда.
Кладбище мгновенно исчезает, и вот мы уже на балу у Стокеров, в оранжерее, наедине под стеклянным куполом, сквозь который видно ночное небо. Где-то позади нас слышится смех, разговоры, звуки скрипок, звон бокалов. Широкая листва и ветви лиан скрывают наше присутствие, но в любой момент кто-нибудь может войти в оранжерею из бального зала и обнаружить нас.
В темно-карих глазах Джека плещется желание, но когда я подставляю ему губы, он разжимает объятья. «Поцелуй меня», – велю я, пытаясь снова привлечь его ближе, однако он качает головой. «Не здесь. – Он тянет меня за руку. – Там». За его спиной зияет открытая могила, каким-то образом – по шаткой логике сновидения – вырубленная прямо в дорогом мраморном полу. На дне нас уже ждет кровать.
Вслед за Джеком я покорно подхожу к краю, но эта могила глубже всех прочих. Упасть в нее – все равно что рухнуть в пропасть. Джек крепко держит меня за руку, а я в отчаянии озираюсь, и мои босые ноги скользят по мрамору – я пытаюсь удержаться на твердой поверхности. В оранжерее царит порядок, подстриженные деревца и продуманно размещенные горшки и кадки с растениями образуют ровные ряды, однако сквозь просветы в густой зелени, за чудовищно огромной орхидеей я вижу едва заметную тропку.
Я рывком высвобождаюсь из хватки Джека и бегу к тайной тропе. Кусты терновника по обе стороны топорщат свои смертоносные шипы, алчущие крови любого храбреца или глупца, рискнувшего сойти с аккуратных кирпичных дорожек оранжереи. Другие женщины на моем месте не отважились бы пожертвовать нарядом и ободрать кожу ради того, чтобы броситься во тьму, но я никогда не бежала от опасности.
Как только моя нога ступает на тропинку, я спасена. Заросли терновника расступаются и склоняются предо мной, словно перед какой-то забытой королевой. Рваные клочья тумана влекут меня в сад под ночным небом. Мраморные статуи, высокие и прекрасные, тянутся ко мне. Вот женщина с обнаженной грудью и соблазнительно выгнутой спиной. Вот хищноглазый юноша, чье одеяние едва держится на бедрах. Я дотрагиваюсь до ледяных рук и ног, а сама горю, горю.
Наконец в толпе этих безмолвных мраморных людей я вижу мужчину. Он окутан туманом, словно плащом, и стоит так неподвижно, что поначалу я принимаю его за очередное изваяние. В безлунной темноте лица не различить, но сердце подсказывает, что я его знаю, что мне знакомы его черты. Он наблюдает за мной, удивленный моим появлением. Туман обрисовывает его силуэт – фигуру высокого, крепко сложенного мужчины чуть повыше Артура, чуть шире в плечах, чем Квинси Моррис. Лицо – спокойное, задумчивое, голова слегка склонена набок, изучающий взгляд невидимых мне глаз. Страсть вспыхивает во мне с новой силой, ибо я нашла искомое.
– Люси. – Шелковистый баритон подобен музыке виолончели, теплой, богатой обертонами, таинственной. Еще ни один мужчина не произносил моего имени со столь необузданным, откровенным желанием, ни один из вожделевших меня. Я хочу окунуться в этот голос, утонуть в обещаниях, которые он таит. – Люси.
Меня влечет к нему, но я медлю, вспоминая Джека, равнодушно выскользнувшего из моих объятий, холодные глаза Квинси, за которого я вступилась, и ладонь Артура, удерживающую меня на целомудренном расстоянии во время танца.
Незнакомец протягивает мне длинную белую руку. На мизинце поблескивает медный перстень с гранатом глубокого винного цвета.
– Люси, – в третий раз повторяет он. Мягкий, певучий тембр пронизан добротой и жарким томлением, и не откликнуться на это приглашение я не могу.
«Это всего лишь сон», – думаю я и тем самым позволяю себе броситься навстречу распростертым рукам.
Он холоден и тверд, точно мраморная статуя. От него не исходит ни запаха, ни тепла, и все же эти объятья кажутся мне родными, как собственное имя. Я прячу лицо у него на груди, закрываю глаза и ощущаю необыкновенное умиротворение. Он крепко обнимает меня, но не стесняет. В любой момент я вольна освободиться, и разверстых могил, готовых меня поглотить, вокруг нет.
Ледяные губы касаются моего лба. Я чувствую себя ребенком, надежно защищенным в колыбели его объятий, а он гладит меня по спине, и сквозь тонкую ткань ночной сорочки я ощущаю арктический холод. Его пальцы замирают на изгибе моей талии, в дразнящем дюйме от ямок Венеры. Я поднимаю лицо к его лицу, все еще скрытому в тени, и привлекаю его к себе. «Это всего лишь сон, – думаю я, – и никому не нужно знать, чем мы здесь занимаемся».
– Не нужно, – соглашается мой визави, и в его интонации я слышу улыбку.
Я кладу ладонь на его холодную щеку, ожидая, что он отстранится. При свете дня это зрелище могло бы шокировать: я наедине с незнакомцем, я ласкаю его лицо, в то время как его руки исследуют рельеф моего тела. Он застывает в неподвижности, когда я легким движением очерчиваю линию его подбородка, выбритого, но уже с пробившейся щетиной. Обвожу внушительный прямой нос и крупный рот. Его губы, все еще приоткрытые в улыбке, запечатлевают на моем большом пальце многозначительный поцелуй. Следующее приглашение.
Я вся объята пламенем. Этот мужчина не отвергнет меня, как прочие, он даст мне все, чего я жажду. Когда я в его объятьях, приличия его не заботят. Быстро, пока хватает смелости, я накрываю поцелуем его рот. Его губы скользят по моим, ласкающие, мягкие, как пух, и с каждой секундой теплеют. Я закидываю руки ему на шею, прижимаюсь грудью к его широкой твердой груди. Его руки порхают по моему телу от плеч до бедер, я вздрагиваю от прикосновения его холодных пальцев к моей обнаженной коже. Я плавлюсь, изнемогаю от сладостной боли. Жарко выдыхаю, и наконец он коротко смеется и останавливает меня, проведя ладонью по лицу точно так же, как делала я.
– Люси, – вновь повторяет он с невыносимой нежностью.
Я слышу в его голосе прощальную ноту и крепче обвиваю руками его шею. Во сне я отбрасываю всякую стыдливость, не стесняюсь ни властного жеста, которым притягиваю его к себе, ни настойчивости, с которой шепчу:
– Прошу, не уходи. – Только не теперь, когда я тебя обрела.
Он прислоняет свой лоб к моему и клянется:
– Я найду тебя снова.
По акценту не определить, откуда он, однако на ум мне приходят руины древних городов, разрушенные замки, скрытые в темных чащах, и дикие горные вершины, сверкающие в лучах морозного солнца. Он вновь обнимает меня – нежно, будто бы оберегая.
– Я найду тебя, Люси.
А потом я просыпаюсь. Одна, дрожа от холода на скамейке церковного кладбища. Из-за пелены густых туч вышла луна; сад, оранжерея и статуи – все исчезло. Но в зимнем дыхании ночи, словно призрачный туман, осталось оно – обещание незнакомца.
Глава шестая
Ко второй половине дня мой сон рассеялся, сменившись солнечной реальностью гостиной, где мы с мама неторопливо пьем чай в ожидании примерки новых платьев. Сегодня портниха приехала в сопровождении свиты учениц, нагруженных охапками ярких нарядов. Девушки аккуратно развешивают привезенное на двух стойках, одна из которых предназначена для меня, другая – для мама, деловито разглаживают ткани сиреневых, розовых и перламутровых оттенков – всех тех жизнерадостных цветов, которые мы в этом году будем носить на летнем отдыхе в Уитби.
Я с трудом прячу зевоту, пока портниха раздает указания помощницам. К счастью, во время сегодняшнего приступа снохождения я никого не разбудила. С первым проблеском зари я потихоньку вернулась домой и вымыла грязные, окоченевшие ноги.
– Люси, у тебя усталый вид, – замечает мама. – Плохо спала после танцев? По крайней мере, вечер удался на славу.
– Ты права. Мине очень понравилось, в отличие от Джонатана.
Я наливаю себе еще чашечку душистого жасминового чая. Любимый сорт папа, напоминание о его бабушке. Отец никогда не жалел денег, выписывая этот чай из-за моря.
– Бедный Джонатан! – смеется мама. – Он ненавидит быть в центре внимания и о бале по случаю помолвки уж точно не мечтал.
– Зато Мина любит балы и танцы. Кто-то же должен ее порадовать.
Мама вопросительно изгибает бровь:
– Хочешь сказать, Джонатан тебе не нравится? Я так и не поняла, что ты думаешь о будущем муже Мины.
– Не то чтобы он мне не нравился, – задумчиво отвечаю я. – Просто я всегда считала, что, когда в конце концов потеряю Мину, причиной тому станет мужчина куда более выдающийся, чем Джонатан.
– Ты ее не потеряешь. Возможно, с ее переездом в Эксетер вы не сможете видеться так часто, но, уверена, вы постоянно будете писать друг другу и ездить в гости. – Мама делает глоток ромашкового чая: в противоположность экзотичным вкусам супруга и дочери, она во всем предпочитает умеренность. – И позволь с тобой не согласиться. Да, Джонатан не из знатного рода, но ведь и Мина – девушка скромного происхождения. Он честен, образован и трудолюбив и от нее без ума. Вдобавок они знакомы не один год, почти как вы с Артуром. – Мама поднимает глаза на меня. – Все только и говорили, как красиво вы вчера танцевали. Мои приятельницы даже немного позавидовали, что ты ангажировала Артура на два вальса, тогда как их дочерям не досталось ни одного.
Я опускаю взгляд в чашку, вспомнив страх, кольнувший меня перед тем, как я убежала от Артура.
– Он такой застенчивый, – вполголоса говорю я. – Я считала его скучным, а оказалось, он просто стесняется.
– Я и не сомневалась, что ты ему нравишься. Какой мужчина устоит перед тобой? – Мама гордо фыркает, чем вызывает у меня улыбку. – Люси, ты ведь на меня не сердишься, правда?
– Сержусь? За что?
– За то, что отчитала тебя после того случая с американцем. У тебя сильный характер, и зря я ругаю тебя за то, на что ты не можешь повлиять.
– Не волнуйся, мамочка, все хорошо. Мне не следовало выгонять мистера Херста. – Я удрученно качаю головой. – Мистер Моррис явно не оценил моих усилий и, кажется, даже обиделся. Как ни горько мне признавать, но ты была права: излишняя прямолинейность в женщине отпугивает мужчин.
– Хотела бы я привести тебя в другой мир, милая, такой, где к открытым высказываниям женщин относятся с уважением. Увы, я не могу изменить общество с его правилами, – смеется мама. – В молодости я была очень на тебя похожа. Ты удивишься насколько. Однажды я плеснула шампанским прямо в лицо ухажеру.
– Мама! – восхищенно ахаю я.
– Не помню, что плохого он тогда сказал. Но в мокром сюртуке и с облитыми волосами выглядел нелепо. И, знаешь, помогло: больше он руку и сердце мне не предлагал.
– Моя правильная, благовоспитанная матушка! Жаль, я не застала твои молодые годы.
– И мне жаль. Тебе бы пришлась по нраву своевольная девчонка, мечтавшая сбежать с бродячим цирком. Тогда я грезила о жизни, полной приключений. – Мама снова смеется, но в ее глазах сквозит грусть. – Видишь, не такие уж мы с тобой и разные.
– Иначе и быть не может. Все женщины похожи, в любой стране и в любую эпоху. – Я кручу колечко с нефритом на пальце правой руки. На кольце вырезаны крохотные буквы: «Вань». Это имя, которым моя прабабушка пожертвовала, став супругой лорда Александра Вестенра и респектабельной английской леди. – Думаешь, Ванесса… Вань – единственная женщина в нашем роду, которая пережила настоящие приключения?
– Зависит от того, что понимать под приключением. Ей выпало нелегкое путешествие и множество испытаний в чужой стране. Но любовь и радость можно обрести и без этого, как случилось у меня с твоим отцом. – Мама берет меня за руку. – Люси, я должна попросить у тебя прощения кое за что еще. К сожалению, я никогда не была так близка с тобой, как папа. Знаю, ты могла поделиться с ним любыми переживаниями, и меня это очень радовало, особенно потому, что моему собственному отцу не было дела до моих тревог. После кончины папа я поклялась себе стать для тебя всем тем, чем был он, но, боюсь, я тебя подвела.
Моя свободная рука непроизвольно взлетает к медальону на шее. Будь Артур сейчас на противоположном конце комнаты, он бы сразу догадался, о чем мы говорим.
– Мамочка, не говори так. Я всегда видела от тебя лишь добро и любовь, и мне не в чем тебя упрекнуть.
– Знаешь, я увидела, как ты танцуешь с Артуром, и поняла, что ты совсем уже взрослая. – От печальной улыбки мама у меня сжимается сердце. – Буквально за один вечер ты превратилась в настоящую женщину и скоро перестанешь делиться со мной секретами. Ты станешь женой… и матерью.
Я улыбаюсь, чтобы скрыть ужас, охвативший меня, когда я представила у себя на руках мокрый кричащий комочек, скверно пахнущий, извивающийся, тянущий свои кукольные ручки, липкие и перепачканные, к моим волосам. Я и материнство? Я гоню от себя эту жуткую мысль и вновь вспоминаю взгляд Артура: вчера он смотрел на меня так, будто я уже ему принадлежу.
– Зачем заглядывать далеко в будущее? – говорю я. – Сейчас мы с тобой вместе, вдвоем. Давай оставим эту тему и будем наслаждаться настоящим.
– Потерпи меня еще немного. Не знаю, доведется ли нам впредь вести подобные беседы.
– О чем ты? – вскидываюсь я. – У нас с тобой впереди много-много лет.
– Я лишь имела в виду, что ты, возможно, вскорости переедешь в собственный дом, будешь жить вдали. А я не подготовила тебя должным образом к… роли жены, – произносит мама осторожно, как если бы босиком ступала по битому стеклу.
Я смеюсь:
– Неужто мы будем обсуждать это сейчас, когда вокруг столько народу? – Жестом указываю на портниху и ее учениц, которые заканчивают приводить в порядок наши платья. – Пускай я и невинна, мама, но все знаю. Знаю.
От облегчения утонченные черты мама разглаживаются.
– Мина тебе рассказала?
Я киваю, хотя немного лукавлю. Это я нашла в отцовской библиотеке ту книгу и показала ее Мине, а потом мы вместе хихикали над самыми интригующими пассажами, словно шкодливые пансионерки. Рисунки оказались весьма информативными, слегка жутковатыми и, если честно, возбуждающими. Содержание книги привело Мину в ужас, я же настаивала, что эти сведения нам необходимы, чтобы первая брачная ночь не обернулась для нас слишком сильным потрясением.
– И последнее, – говорит мама. – Как я уже сказала, в молодости я во многом напоминала тебя, но я рада, что отказалась от прежней жизни, когда вышла замуж за твоего отца. Самая большая честь для женщины – быть избранной в жены достойному мужчине и стать матерью его детей. Это наш долг, однако в нем можно черпать радость.
Я напрягаюсь:
– Отказалась от прежней жизни? От собственных талантов, веселого нрава и бойкого характера?
Мама смотрит на меня с пониманием и сочувствием.
– Я тоже считала, что вытянула несчастливую соломинку. Но это то, что от нас требуется. Люси, я не говорю, что ты должна полностью изменить себя. Просто… сдерживайся. В замужестве сама поймешь.
К счастью, в эту минуту к нам подходит портниха. Мама восторженно ахает, трогая каждый наряд, а я словно задыхаюсь от нашего разговора и осознания факта: решать, что мне принять и от чего отказаться, за меня будет общество. Я всего лишь бессловесная скотина с ярмом на шее, принужденная повиноваться, вместо того чтобы жить как вольное создание.
Легкие сжимаются, перед глазами пляшут пятна. Я делаю глубокий вдох, распознавая приближение приступа. Нельзя, чтобы я выпала из реальности сейчас, как это едва не произошло вчера на глазах у Артура. Нельзя позволить разуму перенестись на кладбище, где меня ждет папа, а склеп так и манит к себе во тьме. Что-то мелькает в моей памяти, точно снег на ветру: холодная мраморная рука в моей руке, ледяной поцелуй, обжигающий мои горячие губы, мое имя на мужских устах… Странные, смутные образы тают, когда я силюсь их вспомнить.