И сгустился туман
- -
- 100%
- +
Мама сохраняет ровное, спокойное лицо, хотя в ее глазах стоит удивление. Она, как и я, ожидала увидеть пожилого седовласого европейца.
– Миссис Вестенра, мисс Люси, благодарю за любезное приглашение. Для меня большая честь познакомиться с вами после того, как Джек рассказывал о вас столько хорошего. – Доктор Ван Хелсинг протягивает мама прелестный букет желтых маргариток. – Голос у него глубокий, ровный и звучный, в безупречном английском произношении едва заметен намек на немецкий и голландский акценты.
Глаза мама радостно вспыхивают при виде столь безупречных манер.
– Добро пожаловать в наш дом. Друг доктора Сьюворда – наш друг. Пройдемте к столу. Уверена, вы устали и проголодались с дороги.
Доктор Ван Хелсинг галантно предлагает ей руку, и она ее принимает.
– Полагаю, это означает, что сегодня вечером вы вверены моим заботам, мисс Люси, – говорит доктор Сьюворд.
Его рука под моей ладонью теплая и крепкая, и я на миг позволяю себе представить, что он мой муж и мы находимся в нашем доме. Картина легко возникает в моем воображении, а когда я обращаю взор на Джека Сьюворда, то угадываю в его потемневших глазах те же мысли. У меня перехватывает дыхание, и я наконец осознаю мамину правоту: как бы я ни наслаждалась флиртом со всеми этими мужчинами, нашими переглядываниями, шутками и волнующими танцами, однажды мне придется выбрать одного из них. Осчастливить всех троих я не смогу.
– Ваша забота мне приятна, доктор Сьюворд. – Я слегка сжимаю его руку, пряча эмоции. – Как вам нынешняя погода?
– Погода просто великолепная. На прошлой неделе я провел незабываемый день на охоте вместе с друзьями.
– С мистером Моррисом?
Доктор Сьюворд бросает на меня быстрый взгляд:
– Да… а что?
– В поместье мистера Холмвуда?
– Вы правы, – подтверждает он с нервным смешком, и я прячу улыбку, видя явную надежду доктора сосредоточить мой интерес исключительно на его персоне. – Совершенно верно. А как прошла неделя у вас?
– Ничего интересного, если не считать приготовлений к поездке на летний отдых.
Вечер вовсе не холодный, и все же камин в столовой гудит от огня, наполняя комнату теплом и уютом. Мама садится во главе стола, элегантным жестом приглашая доктора Сьюворда и доктора Ван Хелсинга занять места по обе стороны от нее. Меня – к моему удивлению и огорчению Джека Сьюворда – она усаживает рядом с его старшим коллегой. Мужчины, должно быть, воспринимают это как проявление вежливости: дабы новый человек в доме чувствовал себя желанным гостем, хозяйка сажает его между собой и своей дочерью, однако лукавый огонек в глазах мама подсказывает мне, что она держит в уме наш недавний разговор.
«Не секрет, кого мама хочет заполучить в зятья», – думаю я, послушно садясь подле доктора Ван Хелсинга. Подозреваю, даже если Артур целый год будет тянуть с предложением, мама предпочтет дождаться его, как бы там она ни шутила наедине со мной. Я улыбаюсь, представляя, как будет выглядеть предложение Артура. Скорее всего, он просто задаст вопрос, коротко, сухо и формально, заложив руки за спину и задрав подбородок. Он не из тех влюбленных, что встают перед дамой сердца на одно колено, это скорее в духе доктора Сьюворда.
Пока подают суп, я смотрю через стол и ловлю на себе его внимательный взгляд: Джек Сьюворд будто бы знает, что я думаю о нем. Щеки мои розовеют, я опускаю глаза, он расплывается в широкой улыбке. Доктор Ван Хелсинг добродушно поглядывает то на меня, то на доктора Сьюворда, а я гадаю, много ли Джек успел рассказать ему обо мне.
– Сэр, как вы познакомились? – обращается мама к доктору Ван Хелсингу. – Доктор Сьюворд не посвящал нас в подробности. Ваша дружба началась в Англии? – Этим тактичным способом мама хочет узнать у доктора о его корнях. Кто-то другой мог бы спросить об этом грубо, в лоб, но элегантная манера мама вызывает у Ван Хелсинга понимающую улыбку.
– Мы познакомились больше десяти лет назад, в Германии. Я тогда был совсем молодым и неопытным профессором, – сообщает доктор Ван Хелсинг и с удовольствием вдыхает аромат ухи из сига, тарелку с которой ставит перед ним прислуга. – Джек был моим лучшим студентом и вечно досаждал мне вопросами, которые ставили меня в тупик.
– Вы чересчур скромничаете, – смеется доктор Сьюворд. – Не верю, что когда-то вы были молодым или неопытным! – Он поспешно поправляется: – То есть просто неопытным. Молодым-то, конечно, были, вы и сейчас молоды.
Доктор Ван Хелсинг и мама прыскают со смеху.
– Понимаю, понимаю, доктор Дерзость, – подтрунивает над младшим коллегой Ван Хелсинг, и от улыбки его серьезное лицо светлеет и озаряется радостью. Я смотрю на его руку – есть ли обручальное кольцо? – и вижу на пальце тонкий золотой ободок. – Вы обзываете меня стариком, в то время как я только-только вошел в пору расцвета.
Доктор Сьюворд улыбается во весь рот:
– Вы никогда не будете стариком, даже по прошествии многих лет.
– До того, как начать преподавать в Германии, я жил за границей. – Доктор Ван Хелсинг вновь поворачивается к мама. – Родился в китайском селении, матушка моя была простой прачкой. Случай свел ее с четой добросердечных голландцев. Он был врачом, изучал редкие местные болезни, и благодаря ему и его жене моя мать получила работу экономки, а я – образование. Они стали нам семьей, и мы были счастливы взять их фамилию. Мы жили в Амстердаме, а потом, разглядев во мне способности к медицине, мой приемный отец отправил меня учиться в лучшие школы Англии и Германии. Теперь я снова живу в Амстердаме, и роднее этого города для меня нет. Там же у меня неплохая скромная должность.
– Причем под неплохой скромной должностью имеется в виду руководство целым подразделением врачей, имеющих дело с редкими заболеваниями по всему миру, – добавляет доктор Сьюворд, и я благодарю его сияющим взглядом, тронутая столь искренней гордостью за друга. – Дамы, сам он, конечно, об этом умолчит, но перед вами признанный авторитет во многих областях, особенно в медицине.
– Весьма впечатляет, – говорит мама. – Доктор Ван Хелсинг, вам, должно быть, известны симптомы всех недугов? Например, болезней сердца?
– О, в этой сфере я уступаю моему юному другу, – скромно отвечает доктор. – В первую очередь я специализируюсь на заболеваниях крови, в которой можно обнаружить немало инфекций. Однако прошу меня извинить – это не самая подходящая тема для застольной беседы в обществе столь прекрасных дам.
– Мой отец не был связан с медициной, – улыбаюсь я, – но интересовался ею, и при его жизни за столом у нас часто обсуждались странные и жутковатые темы. Уверена, о камнях в желчном пузыре и легочных болезнях мне известно куда больше, чем положено знать молодой леди.
Доктор Ван Хелсинг расцветает:
– Мисс Вестенра, ваш ум и обаяние меня не удивляют, ибо я был наслышан о них еще до встречи с вами. – Он бросает многозначительный взгляд на доктора Сьюворда. Тот краснеет и сразу же заводит разговор с мама.
– Ах, какая у вас интересная жизнь, доктор Ван Хелсинг! – с грустью говорю я. – Везде побывали, все повидали.
– Да, мне очень повезло, – соглашается он. – Если бы Ван Хелсинги меня не усыновили, я бы и мечтать не мог о таких возможностях.
– Я страстно желаю объездить весь мир подобно вам, хотя, по всей вероятности, мне этого не суждено.
– Отчего же, шанс у вас есть. – Ван Хелсинг улыбается, вновь переводит взгляд на доктора Сьюворда, занятого беседой с мама, а после опять смотрит на меня. – Моя покойная жена Элеонора частенько говорила, что я стал для нее билетом в большой мир. Детей у нас не было, и я возил ее с собой на все лекции и конференции по медицине.
– Она тоже получила хорошее образование? – с удивлением и завистью спрашиваю я.
Доктор смеется.
– Она была заботливой женой, однако моя профессия ее не интересовала. Пока я читал лекции, она гуляла по новым местам, а то и попросту была рада провести день за книгой. – Тень печали смягчает черты его лица, придает ему своеобразную красоту.
– Нам не обязательно говорить о вашей супруге, если это причиняет вам боль, – вполголоса говорю я.
– Напротив, я всегда рад рассказать о ней, ведь такая возможность выдается редко, – говорит доктор Ван Хелсинг. Тем временем на стол подают основное блюдо: нежный ростбиф с гарниром из корнеплодов. – В действительности именно благодаря ей я начал интересоваться фольклором и суевериями, потому что в любой поездке она старалась как можно больше узнать о местных обычаях.
– Я тоже увлекаюсь фольклором, – признаюсь я. – В отцовской библиотеке я прочла все книги о традициях, связанных со смертью. – Едва эти слова слетают с моего языка, я жалею о своей несдержанности.
У доктора, однако, моя реплика вызывает не отвращение, а любопытство:
– Мисс Люси, вы – и вдруг изучаете смерть?
– Наша семья пережила большую утрату, и в поиске знаний я нашла утешение, – объясняю я. Ван Хелсинг одобрительно кивает, совсем как папа, и я продолжаю: – Мне интересно читать, как различные народы относятся к смерти и бессмертию, воспринимают ли то и другое как дар или проклятие.
– А вы что думаете?
Помедлив, я отвечаю:
– Сознание того, что после моей смерти любимые люди продолжат жить, а мир – вращаться как ни в чем не бывало, повергает меня в дрожь. Конечность нашего существования, сэр, – вот что я считаю истинным проклятием.
Доктор внимательно смотрит на меня, но, как бы искусна я ни была в угадывании чужих мыслей, его умный, пронзительный взгляд остается для меня непроницаем.
– Я понимаю ход ваших рассуждений. И все же впереди у вас еще много долгих и счастливых лет жизни, так что вам незачем тревожиться об этих вещах.
Я заставляю себя отреагировать легким, беспечным смехом:
– О, конечно. Это лишь размышления той, кому не спится. Или, точнее, лунатика. – Видя, что доктор заинтересовался, я прибавляю: – Наследственный недуг. Мой отец страдал снохождением, как и его отец, и его бабушка Вань.
– Необычное имя.
– Она была необычной женщиной. Во всяком случае, для английского высшего общества. – Взгляд доктора вслед за моим падает на кольцо с нефритом на моем пальце. – Она стала Ванессой еще до того, как ее нога ступила на землю Англии.
Доктор Ван Хелсинг понимающе кивает.
– Когда мои приемные родители взяли нас к себе в дом, матушка велела мне забыть родной язык. Некоторым из нас приходится идти на большие жертвы, верно? Отказаться от имени, языка, корней. Часть моих коллег до сих пор недоумевает, как я выбился в люди, хотя я отвернулся от своего наследия и трудился усерднее их всех.
– «Ты всегда обязана быть безупречной», – эхом повторяю я слова папа.
– Именно так, мисс Люси. – Серьезное лицо доктора Ван Хелсинга проясняется, когда мама своим вопросом вовлекает его в беседу с доктором Сьювордом, и вскоре все трое оживленно болтают.
У меня, однако, не идет из головы наш разговор, как и предположение доктора, что в мужья я возьму Джека. Меня вновь настигает мысль о скорой необходимости выбора. Если Артур и не наберется смелости предложить мне руку и сердце, то доктор Сьюворд и даже Квинси Моррис сделают это не колеблясь.
Я опять чувствую на себе взгляд доктора Сьюворда, но не поднимаю глаз, зная, что так мои длинные ресницы смотрятся эффектнее всего. Джек видит меня прекрасной и кроткой, тогда как в душе я негодую на Артура. Быть связанной с мужчиной – моя судьба, неизбежное зло. Даже доктор Ван Хелсинг, который с уважением меня выслушал, и тот считает, что путешествовать по миру я смогу только в том случае, если муж будет брать меня в поездки, как великодушно поступал он сам со своей женой.
Раз уж я неизбежно должна кому-то принадлежать, пускай это будет Артур, но решение принимать не мне, а он уже много месяцев не поднимает эту тему даже намеками. «Может быть, – с горечью размышляю я, – мне надо сказать „да“ другому, чтобы Артур понял, что дожидаться его вечно я не собираюсь». Но стоит мне подумать об этом, и сердце сжимается, ведь я знаю, что мое решение погрузит его в глубокую тоску, а после того, как я увидела его улыбку, я ни о чем другом и не мечтаю – пусть бы улыбался всегда. Из нас двоих я смелей и решительней, а его нужно просто немного подтолкнуть.
Я поднимаю руку и под взглядом доктора Сьюворда шепотом даю распоряжение прислуге. Сегодня я подведу Артура к решению, которое он должен принять.
Глава восьмая
В этот раз я иду на кладбище в ясном сознании. Весна в разгаре, однако в ночном ветре все еще чувствуется дыхание зимы, и, проходя через ворота, я поплотнее запахиваюсь в шаль. Я уже сомневаюсь, правильно ли поступила, отправив Артуру записку с просьбой о немедленной встрече на кладбище. Я не стала ждать, когда он заговорит, и вместо этого выложила карты на стол. Ради встречи наедине я тайком выскользнула из дома, хотя из-за подобного безрассудства рискую навсегда его потерять.
– Но я должна выяснить, – шепчу я, шагая по залитой лунным светом дорожке.
Эта встреча решит судьбу нас обоих. Я точно узнаю, любит ли он меня настолько, чтобы заявить о своих правах. Если нет… Я закусываю губу, обдумывая, как быть, если моя дерзкая выходка вызовет у него отвращение и он прогонит меня прочь или, того хуже, не придет вовсе.
– Люси, – раздается в неподвижном воздухе хриплый голос.
Закрыв глаза, я выдыхаю:
– Артур, вы здесь.
– Разумеется.
Он спешит мне навстречу, тяжело дыша, как будто бежал. Одет Артур, по обыкновению, безукоризненно: элегантное пальто, изысканно повязанный галстук, на манжетах поблескивают золотые запонки. Даже на тайном ночном рандеву он – аристократ, лорд. Артур окидывает меня взглядом, и его глаза расширяются от удивления. Если он – воплощение истинного джентльмена, то я, боюсь, до истинной леди не дотягиваю.
Под шалью на мне белый шелковый капот поверх ночной сорочки, кружевной подол которой торчит наружу. Я могла бы надеть закрытое платье и предстать перед Артуром чистой и целомудренной особой… но в чем тогда веселье? «А это и вправду весело!» – Глядя, как нервно сглатывает Артур, я не могу сдержать внутреннего ликования.
– Ваша записка чрезвычайно меня встревожила, – признается он. – Я подумал, что-то случилось. Вам нездоровится? А ваша матушка…
Я качаю головой:
– Все хорошо, простите, что напугала. Я поступила неразумно, отправив вам сообщение такого рода. Мне просто очень нужно было с вами увидеться… – Я опускаю глаза долу, затем снова взмахиваю ресницами.
Его напряженное лицо смягчается:
– Люси, – произносит он глухо и с такой нежностью, что мне хочется немедленно прижаться к нему и растаять. – Я приду, когда бы вы меня ни позвали.
– Правда?
– Я же здесь, так?
Меня обуревает желание броситься в его объятья, но я не двигаюсь с места. Артур напоминает мне оленя, на которого он и его друзья устраивают охоту: чтобы его не спугнуть, нужно двигаться очень тихо. Я поворачиваюсь лицом к нашей семейной усыпальнице и рядом с величественным склепом замечаю статую. Мрамор светится в лучах луны, раздувая затухающие угольки в моей памяти: узкие белые кисти, перстень с гранатом, уста, в которых мое имя звучит темной музыкой. Наверное, это был сон, причудливое, лихорадочное видение. Я мотаю головой, чтобы его отогнать.
– Что стряслось? – спрашивает Артур.
– Сегодня вечером мама пригласила на ужин доктора Сьюворда.
Краем глаза я вижу, что Артур застывает как вкопанный.
– Доктора Сьюворда?
– Это ее любимец, ведь он был очень дружен с папа. И он привел с собой друга, тоже врача, очень доброго и приятного джентльмена и… как ни печально, вдовца. – У меня нет ни малейших видов на беднягу Ван Хелсинга, однако Артуру об этом знать не обязательно. – Едва дыша, он делает шаг ко мне, и в сумраке наши глаза встречаются. – Я много говорила и смеялась, мне были приятны их улыбки и комплименты, но думала я только о вас.
Лицо Артура меняется, и я сразу вспоминаю его смех, неожиданный и чудесный, во время нашего танца. Но сейчас он не улыбается. В его взгляде – ясность, в линии подбородка – решимость. Он замирает на расстоянии вытянутой руки, но даже так я чувствую исходящее от него тепло.
– Вы думали обо мне?
– Да. – Я смотрю ему в глаза, мое сердце полнится надеждой. Наконец-то он заговорит и я буду счастлива принять свою судьбу, потому что разделю ее с ним. – Артур, вы ничего не хотите мне сказать?
Его взор полон страсти, но он молчит, и меня охватывает отчаяние. Темной весенней ночью мы одни на пустынном кладбище. Никто нас не видит и не слышит, никто не осудит. Я в ночном одеянии, выбившиеся волоски щекочут лицо, сияющие темные глаза устремлены на Артура. А он по-прежнему молчит. Не делает предложения.
– Артур? – Он напрягается, открывает рот и снова его захлопывает. Внутри у меня все стягивает, будто я – крученая проволока, слезы стыда и разочарования застят взор. Я знаю, что небезразлична Артуру, но также понимаю, что для решающего шага ему этого недостаточно. – Простите, что отняла у вас время. Доброй ночи. – Оскальзываясь, я бросаюсь прочь.
Артур удерживает меня за локоть.
– Прошу, не уходите, – шепотом стонет он.
Я смотрю в сторону, пряча слезы, но он берет меня за талию и разворачивает к себе. Его прикосновения обжигают. Он намного выше меня, поэтому, чтобы посмотреть ему в глаза, мне приходится задрать подбородок. Я задыхаюсь и дрожу, но не от холода, а от мучительного, безудержного желания. И в своих чувствах я не одинока: Артур крепче обвивает мою талию.
– Вы знаете все, чего я не могу выразить словами, – сдавленно произносит он.
Надежда острым клинком взрезает мое отчаяние.
– Тогда выразите это без слов.
Я не раздумываю, не колеблюсь. Одним шагом я преодолеваю разделяющее нас расстояние, льну к Артуру всем телом и притягиваю его губы к моим. Мягкие и теплые, они на вкус как сахар и соль одновременно, и это дурманящее сочетание еще сильнее разжигает мой голод. Я ощущаю восхитительную колкость его подбородка, аромат сосны, бренди и сигар. Его сердце грохочет под моей ладонью, и я гадаю, чувствует ли и он сумасшедший стук моего сердца. Я сливаюсь с его высокой, мощной фигурой и вдыхаю его, как воздух. Он стискивает меня в объятьях, и мы жадно, с остервенением, целуемся.
Так меня целовали разве что во снах, и пока шелковые губы Артура пытливо изучают мои, я жалею обо всем времени, проведенном в этой жизни без поцелуев. Я – гладкая, влажная, бесформенная, словно сугроб, тающий от жара его уст. Хорошо, что он обнимает меня, ведь я уже едва держусь на ногах. Мне нужно больше. Схватив его за лацканы пальто, я углубляю поцелуй, просовывая ему в рот язык, точно пробую новую сладость, и, когда наши языки встречаются, мой аристократичный, сдержанный Артур испускает утробный горловой рык. Я касаюсь пылающей кожи на его шее повыше галстука. Кровь бурлит в жилах Артура, пульс бьется с бешеной скоростью, и причиной тому я. Я. Мои пальцы смыкаются у него на затылке, и в эту минуту он вновь беспомощен. В эту минуту он принадлежит мне. А в следующую он обрывает поцелуй.
Только что мы исследовали губы друг друга, и вдруг он уже в добрых десяти футах от меня, стоит спиной, прерывисто дыша и стиснув кулаки. Лишенная его тепла, я обхватываю себя руками и дрожу от озноба.
– Артур, что с вами?
Он прижимает трясущиеся кулаки к вискам и дышит, дышит.
– Что случилось? – Я делаю несколько робких шагов к нему.
Заслышав их, он шарахается, отступает еще дальше. Лицо раскраснелось, глаза зажмурены, словно от боли и смятения.
– Нет, – дрожащим голосом произносит он. – Люси, не приближайтесь. Я за себя не отвечаю. Если мы не остановимся, я не смогу… мы не должны…
Горькая обида кинжалом бьет меня в грудь. Я добровольно предложила ему себя, оказала честь, позволив сорвать с моих губ первый поцелуй, тогда как десятки других мужчин ради этого готовы достать для меня с неба луну.
– Это неправильно, – бормочет Артур, обращаясь будто бы к самому себе, потом качает головой: – Вы и я. Все должно быть по-другому. Не так.
– Вы меня не хотите, – шепчу я.
Глаза у него распахиваются.
– Люси.
– Вы меня не хотите, – повторяю я, во второй раз за вечер сдерживая жгучие слезы.
– Люси, вы сами знаете, что мы поступаем неправильно. Нам нельзя…
Я отшатываюсь, хватаю ртом воздух. Боль в груди почти нестерпима.
– Вы не испытываете ко мне того же, что я к… о, Артур!
– Прошу, подождите! – Он молитвенно складывает руки. – Выслушайте меня…
– Сегодня я решила выяснить ваши истинные чувства, – говорю я, и сквозь горечь волной поднимается унижение. – Теперь мне все ясно.
– Люси, постойте! – в отчаянии просит он, но я больше не желаю находиться рядом с тем, кто меня отверг.
– Прощайте, Артур, – говорю я, не видя его лица из-за пелены слез, а затем разворачиваюсь и убегаю.
Глава девятая
Прошло несколько часов, а я не могу успокоиться и ворочаюсь в постели, снедаемая разочарованием и стыдом. Когда меня наконец одолевает сон, я вдруг оказываюсь в какой-то роще. Я не понимаю, как сюда попала, но вот вокруг моих щиколоток начинает клубиться туман, я различаю сад с белыми мраморными статуями и блики лунного света на стеклянном куполе большой оранжереи. Я опять вижу сон. Грудь стеснилась, я дышу часто и неглубоко. Я в ярости, но не помню отчего.
– Люси! – зовет Артур.
Догадка приносит облегчение и боль. Это он, Артур, вызвал мой гнев. Я недвижно стою среди деревьев, не смягчившись даже во сне.
– Люси, иди же ко мне, – просит он. – Я должен кое-что тебе сказать.
В его голосе звучит такая мольба, что я через силу откликаюсь на зов и иду в оранжерею. Туман холодит мои ступни, когда я пробираюсь между заросшими травой надгробиями. Холодный свет заливает здание, внутри которого тепло и влажно, а заросли ползучих лиан сплелись в густые джунгли. В центре каменного пола зияет разверстая могила, подле нее ждет меня Артур. Он покаянно говорит мне:
– Прости, Люси. Прости, что я не выпил чай.
В углу стоит столик. Струйки пара над горячим чайником благоухают жасмином.
– Ты меня простишь? – Артур тянет ко мне руку. Он похож на потерявшегося ребенка, и глаза у него сегодня необычные – черные, обрамленные пушистыми ресницами. – Прыгай со мной.
Я заглядываю в могилу и вижу огромную гостиную с пылающим камином, красивой мебелью и шелковыми гардинами на окнах, за которыми порошит снежок. У камина спит пес, тут же стоит еще один столик, сервированный для чаепития, только на этот раз от чайника исходит запах обычной ромашки. В комнату входит служанка.
– Все готово, миледи, – сообщает она, снизу вверх глядя на меня из могилы.
– Прыгай со мной, – повторяет Артур. – Я о тебе позабочусь.
Но меня вдруг охватывает страх. В панике я оглядываюсь по сторонам и вновь замечаю между аккуратными прямыми дорожками скрытый проход, заросший терновником. Я пячусь, предпочтя израниться об острые шипы, нежели рухнуть в могилу, но из глаз Артура начинают капать слезы. Его печаль невыносима, и я позволяю ему увлечь меня вниз. Я ожидаю, что мы приземлимся перед теплым уютным очагом, но гостиная исчезла, и под ногами у нас холодный земляной пол. Я в ужасе цепляюсь ногтями за края могилы и кричу:
– Нет, нет! Я не хочу тут оставаться, даже с тобой. Артур, отпусти меня!
– Не уходи, – молит он. – Будь со мной.
Ужас мой так же силен, как недавний гнев. Каждый ком земли, который я отковыриваю от стен, возвращается на место, как если бы я к нему не притрагивалась. Выбраться отсюда невозможно. «Не видать мне больше колючего терновника, – думаю я, и горе разрывает мне легкие. – Не пить мне больше любимого чая папа».
– Будь со мной, – снова говорит Артур. Теперь это звучит как приказ.
Могилу закрывает тень. Из пелены тумана появляется властная рука; на мизинце сверкает гранат.
– Я здесь, – раздается голос, слышанный мною раньше, негромкий баритон с едва заметным акцентом, который не поддается определению – то ли французский, то ли немецкий. Меня захлестывает поток воспоминаний: широкие плечи, лицо, скрытое ночным сумраком, поцелуй, суливший мне все, чего я была лишена. И клятва, произнесенная другой ночью в другом сне: «Я найду тебя снова».
– Это ты… – зачарованно шепчу я. В сердце разгорается знакомое томление, похожее на жажду чего-то, что я не в силах назвать или описать словами. Эта жажда мучит меня в каждом сне, в котором я в нескончаемом поиске бреду сквозь туман. Я чувствую, что в узкой белой руке незнакомца скрыты все ответы. – Ты пришел за мной?
– Не уходи, – говорит Артур за моим плечом.
Я оборачиваюсь и кричу от страха: Артура нет, вместо него – нечто с похожей фигурой, но целиком состоящее из толстых, с мою руку, извивающихся зеленых лиан. Они изгибаются, скручиваются и сплетаются, точно адские змеи, и каждая испещрена черными дырами – раскрытыми пастями, полными крошечных зубов.