И сгустился туман

Погруженная в свои мысли, я не слышу, как экономка открывает на стук, и только звуки приближающихся шагов возвращают меня к действительности. Зычный голос с заметным американским акцентом произносит:

– Добрый вечер, миссис Вестенра. Добрый вечер, мисс Люси.

Квинси Моррис сияет, его горящий взор устремлен на меня так же, как вчера при нашем первом знакомстве. На нем снова надет длинный плащ, но сегодня по случаю холодной погоды тот застегнут на все пуговицы и скрывает револьверы, которые, я точно знаю, находятся у него за поясом. Низко посаженная шляпа лихо сдвинута набекрень, так что мистер Моррис от макушки до пяток – красавец-ковбой.

Артур рядом с ним учтиво кланяется:

– Миссис Вестенра, прошу прощения. И вы, мисс Люси, тоже нас простите, – добавляет он, переведя взгляд на меня. Я прячу смех. С моей помощью Артур Холмвуд за один вечер усвоил, что игнорировать меня – себе дороже. – Мы с Квинси решили заехать к вам и поблагодарить за прекрасный прием, но, вижу, мы вам помешали.

– Чепуха. Вы оба желанные гости в нашем доме, – радушно говорит мама. Она жестом приглашает вошедших занять места на диванчике напротив нас и просит экономку подать чай. – Мы с дочерью готовимся к поездке на отдых в Уитби. Это приморский городок в Йоркшире, мистер Моррис, мы проводим там каждое лето, – любезно поясняет она, глядя на американца.

– Звучит чудесно, и, вне всяких сомнений, ваш приезд сделает это место еще более привлекательным, – отвечает тот с очаровательной шутливостью, которая, как я начинаю понимать, служит ему визитной карточкой. Он вновь устремляет свой пылкий взгляд на меня: – Уже подумываю убедиться в этом лично.

Экономка приносит чай и бисквит, и пока мама наполняет чашку Артура и болтает с ним, я улыбаюсь ковбою:

– Рада вам, мистер Моррис. Не ожидала увидеть вас сегодня – решила, что между вами и доктором Сьювордом больше сходства, нежели я предполагала, – поддразниваю я, в своей отличительной манере. – Я опасалась, что мои дерзкие замашки вас напугали. Вам ведь не понравилось, что я выпроводила жениха мисс Уортингтон.

Мистер Моррис моргает, по-видимому растерявшись.

– Или, может быть, вас смутили мои резкие высказывания и откровенность? – Я наслаждаюсь его замешательством. – Боюсь, подобная прямота у меня в привычке.

– Это замечательная привычка, – быстро находится с ответом американец. Он расправляет плечи, будто желает доказать, что не так старомоден, как доктор Сьюворд. – Мисс Люси, я весьма признателен вам за слова, сказанные в мою защиту. Если я и проявил какое-либо недовольство, то исключительно в отношении того невоспитанного джентльмена, а не вас.

– Вы говорите так искренне, – смеюсь я, – что я вам почти верю.

Квинси Моррис широко улыбается.

– Надеюсь, я сумею вернуть ваше расположение, мэм, и выразить мою благодарность должным образом.

Мама наливает чай мистеру Моррису. Артур делает глоток чая и закашливается. Он сконфуженно вытирает рот салфеткой и поспешно отставляет чашку.

– Чересчур горячо? – беспокоится мама.

– Простите, – бормочет Артур, – никогда не пробовал этот сорт чая.

Нахмурив брови, мама берет заварочный чайник и изучает его содержимое.

– Ох, батюшки. Агата по ошибке заварила вам обоим чай Люси, а не мой ромашковый.

Квинси отпивает чай, замирает и после паузы делает второй глоток.

– А по-моему, превосходно. Ничего подобного раньше не пробовал. Ароматный, очень цветочный напиток.

– Да, но разве он не горчит? – подает голос Артур.

– На мой вкус – нет. – Ковбой пожимает плечами. – Мэм, почему вы назвали его «чаем Люси»? В длинный список талантов этой юной леди входит и выращивание чая?

За мама отвечаю я:

– Не совсем так, мистер Моррис. Это жасминовый чай, любимый сорт моего отца, хотя теперь, как выяснилось, его предпочитаю только я. – Последние слова я произношу очень тихо, почти шепотом.

Потрясенный Артур вновь берется за чашку, мои пальцы стискивают медальон на шее.

– Мисс Люси, отныне я не допущу, чтобы вы наслаждались этим напитком в одиночку, – заявляет Квинси, и я посылаю ему благодарный взгляд. – Миссис Вестенра, будьте добры, налейте мне еще чашечку.

Мама выполняет его просьбу, переводя взгляд то на него, то на меня, раздосадованная тем, что красавчик-ковбой слишком быстро завоевывает мои симпатии.

– Люси так любит этот чай, что нам придется взять его с собой в Уитби, – непринужденно сообщает мама, сменив тему. – Летом там просто восхитительно. Люси обожает утесы и часто среди них гуляет, не так ли, милая?

Возможно, это лишь грусть от воспоминаний о папа, но при слове «утесы» я мгновенно ощущаю, как соленый морской ветер треплет мои волосы, а я смотрю вниз, вниз, на воду, туда, где изголодавшаяся белая пена всколыхнется навстречу моему падению. Я часто воображаю, каково это – броситься в пустоту, внезапно лишиться опоры под ногами и почувствовать, как сердце ухает в пятки во время короткого, но стремительного полета. Представляя эту свободу, этот выбор, я испытываю почти что экстаз.

Я поднимаю глаза, и до меня доходит, что все ждут моего ответа. Квинси улыбается, готовый одобрить все, что бы я ни сказала, тогда как Артур глядит серьезно и настороженно. Он вновь увидел во мне нечто недоступное его пониманию, и я гоню прочь тревожную догадку, что именно это его и влечет, что, взяв меня в жены и разгадав мою тайну, он во мне разочаруется.

– Да, в Уитби красиво, – говорю я.

– Дорогая, у тебя изможденный вид. Мы и в самом деле засиделись, – говорит мама, и по голосу я слышу, что она готовит заговор. Искусством деликатности моя любимая матушка никогда не владела. – Кстати, о прогулках: полагаю, свежий воздух тебя взбодрит. Артур, не составите ли компанию Люси? Я пока немного занята. – Она указывает на другой конец комнаты, где трудится портниха с помощницами. – А вы, мистер Моррис, надеюсь, останетесь и поможете мне советом.

– Я, миссис Вестенра? – Квинси взирает на наши яркие летние наряды едва ли не с ужасом, и меня разбирает смех. Артур тоже смеется. – Сомневаюсь, что американский пастух обладает изысканным и утонченным вкусом, которым должны отличаться ваши платья…

– И слышать ничего не желаю! – Мама жестом велит мне подняться, чтобы Квинси мог сесть рядом с ней. – Вы именно тот, кто мне нужен. Расскажете, какие цвета предпочитают дамы в Америке.

– Идемте, мисс Вестенра? – тихо спрашивает Артур.

– Идемте, мистер Холмвуд, – отвечаю я, обращаясь к нему с той же формальностью.

Я надеваю пальто и перчатки, и мы выходим в холодный февральский день. Другой кавалер подал бы мне руку, а если бы и не подал, я бы взялась за нее сама. Артур, однако, не похож на прочих, да я бы этого и не хотела. Он закладывает руки за спину, у меня они просто опущены по бокам, и мы шагаем на благопристойном расстоянии друг от друга. Глядя на нас, никто бы не заподозрил, что мы – не просто добрые знакомые на чинном променаде.

– Вам лучше? – интересуется Артур.

– О да. Благодаря этой совместной прогулке, предписанной моей матушкой.

– Вы были печальны, когда упомянули Уитби, хотя об отце в этот момент не вспоминали. Вы не коснулись медальона. – Смутившись собственным наблюдением, Артур отворачивается и делает вид, что разглядывает проезжающие экипажи. – Может быть, вы думали о грядущей свадьбе мисс Мюррей? И о том, что она вместе с мистером Харкером переедет в Эксетер?

Я вздыхаю:

– Нет, но вы почти угадали. Джонатан уезжает весной и едва ли возвратится до конца лета. Я пытаюсь уговорить Мину отложить свадьбу до осени и ехать в Уитби с нами. Было бы славно, если бы кто-то сопровождал меня на прогулках. – «И удержал от желания броситься со скалы», – мысленно добавляю я, ощущая в груди легкий трепет, тайный и оттого еще более сладостный.

Артур бросает на меня нерешительный взгляд.

– Я сам уже много лет не был в Уитби. Доктора считают, морской воздух пойдет моему отцу на пользу, но он в последнее время не любит выходить из дому. – Теперь и он вздыхает. Артур не из тех, кто публично проявляет эмоции, так что этот вздох – знак по-настоящему серьезного беспокойства.

– Его здоровье ухудшается? – Я тронута, что Артур поделился со мной личным переживанием.

– Боюсь, да. Не знаю, что и делать, если он… – Его голос дрожит.

– Искренне вам сочувствую, Артур. – С удивлением обнаруживаю, насколько невыносима для меня боль Артура.

Я касаюсь его руки, он опускает взгляд на мои обтянутые перчаткой пальцы. Почти жду, что он отпрянет в сторону и немедленно отведет меня обратно к мама, как поступил бы доктор Сьюворд, но вместо этого Артур легонько пожимает кончики моих пальцев и едва слышно произносит:

– Спасибо.

– Смерть холодна и жестока, она слишком скоро отнимает у нас любимых людей. Боюсь, вы измените свое мнение обо мне, узнав, как часто я об этом размышляю. Я… я постоянно думаю о смерти. – Слова срываются у меня с языка помимо воли. Но, возможно, во мне заговорила совесть – это она позволила Артуру на миг заглянуть мне в душу в надежде уберечь его от меня. Беги, Артур, пока можешь.

Но Артур не бежит. Он поворачивается ко мне, взгляд открытый и сосредоточенный. По моему голосу он понимает, что тема для меня важна, а значит, он тоже отнесется к этому серьезно.

– В жизни женщины почти нет выбора. Мужчина может отправиться куда пожелает, стать кем пожелает, тогда как женщина этой свободы не имеет. Она может выбрать, какое платье надеть и какие блюда подать гостям, но эти решения не влияют на ее судьбу, ведь она поступает сообразно своей роли. Понимаете? – спрашиваю я, видя, как на лбу Артура собираются морщинки.

– Полагаю… да.

– То же в вопросе брака, – продолжаю я, намеренно не замечая краски, медленно заливающей его лицо. – Мужчина волен выбирать понравившуюся женщину, в то время как женщина решает лишь, принять или отклонить предложение, и то сначала должна это предложение получить, и кто именно его сделает, от нее не зависит.

Артур уткнул взгляд в землю. Он старательно пытается осмыслить услышанное.

– Но ведь дама может выбрать, чьи ухаживания поощрять, и это уже немало, согласны?

Я отворачиваюсь, скрывая раздражение. Кажется, у меня не выходит облечь в слова то, что грызет меня изнутри, терзает и не дает покоя: осознание, что в моей жизни за меня все уже предопределено – мужчинами, обществом, фамилией и положением моих родителей – и что единственный разумный выбор, который я могу сделать, – это отказаться от подобной жизни. Отринуть ее по собственному желанию, самолично избранным способом. Сойти с ровной дорожки и броситься в заросли терновника, прыгнуть в море, воссоединиться с папа, с тем, кто всегда меня поймет. Но, разумеется, объяснить это Мине или мама я не могла, и ожидать понимания от Артура не стоит. Я одинока, безнадежно одинока, и этого не изменить.

Пальцы снова нащупывают медальон.

– Я постоянно думаю о смерти, – повторяю я.

– Люси, вы скорбите, – дрогнувшим голосом говорит Артур. – В этом все дело. Вы потеряли любимого отца и тоскуете по нему всей душой. Я знаю… Могу представить. – Я поворачиваюсь к нему и вижу, что в его глазах блестят слезы. – По-другому и быть не могло. Ваше нежелание забыть об утрате – признак большого сердца, и никто не посмеет вас в этом упрекнуть.

У меня самой щиплет в глазах от горя и безысходной уверенности в том, что меня не поймет ни один человек на свете, даже бедный, чуткий Артур, который стремится видеть во мне лучшее. Он протягивает мне белоснежный льняной платок с вышитой монограммой «А. Л. Х.», я прикладываю его к глазам.

– Как красиво смотрятся ваши инициалы, – с нервной улыбкой говорю я. – Я всегда считала, что буквы «А» и «Л» очень удачно сочетаются. Вторая буква выглядит продолжением первой.

– Возможно, им суждено быть вместе, – произносит Артур, и при виде надежды, вспыхнувшей в его глазах, у меня внутри все сжимается. – И не только на носовых платках.

– Да, они отлично украсят салфетки, скатерти и…

Я проглатываю слово, от которого мама лишилась бы чувств, даже находясь вдали от меня: простыни. Но Артур все равно его угадывает и, когда я возвращаю ему платок, его пальцы находят полоску обнаженной кожи между перчаткой и рукавом. Жар прикосновения отзывается во мне сладостной болью.

– Люси, вы говорите серьезно? – глухим, настойчивым голосом спрашивает Артур.

Мимо нас проходят люди – супружеские пары, прислуга с покупками, няньки с детьми, и я знаю, что, не сводя глаз друг с друга, мы подаем повод для пересудов. Мне, однако, до этого нет дела; я всматриваюсь в лицо Артура, бледное от страсти, и упиваюсь сознанием того факта, что, несмотря на все могущество стоящего передо мной мужчины, несмотря на его титул, деньги и аристократическое происхождение, сейчас власть принадлежит мне. Он – мой.

И тут все портит… ребенок! Какой-то мальчуган шлепается на мостовую рядом с нами, разбивает коленки и вопит так, будто его прижгли раскаленной кочергой. От его криков у меня сводит зубы, кровь вскипает, и я шарахаюсь от Артура в полубессознательной ярости. Нянька мальчугана мгновенно прекращает болтовню с товарками, кидается к ребенку и суетится над ним:

– Мастер Грэм, вы порвали штанишки! Какой же вы озорник! – воркует она с той странной смесью порицания и гордости, которую я никогда не понимала в иных женщинах.

Мальчишка продолжает истошно реветь, без сомнения наслаждаясь вниманием сочувствующих прохожих. Другие же улыбаются, поджимают губы или смотрят на него снисходительно. В число тех, чье внимание приковал маленький паршивец, попал даже Артур.

– Бедняжка, – бормочет он, в глазах – нежность. – Как расшибся!

– Тише, тише. – Нянька прижимает ребенка к себе. – Успокойся.

Сорванец утыкается носом ей в плечо, рев переходит в глухие всхлипывания, а потом, естественно, детский взгляд падает на меня. Глаза у мальчика темные, круглые и блестящие, в обрамлении длинных, похожих на шевелящиеся паучьи лапки ресниц, из глаз капают крупные слезы. Мальчишка пялится на меня не мигая, из носа в открытый рот сползает белесая сопля, грязные кукольные ручонки цепляются за руку няньки. Заметив его интерес ко мне, та посылает нам с Артуром виноватую улыбку.

– Мастер Грэм, не надо так таращиться, – укоряет она своего подопечного, – это невежливо.

Он мычит в ответ что-то неразборчивое – соплей уже полный рот. Глядя на эту противную маленькую физиономию, я сглатываю, с трудом подавляя рвотный позыв. На память приходит картинка, когда-то попавшаяся мне в книге из библиотеки папа, жуткая иллюстрация к одной из многочисленных «страшилок», которые я так любила читать. Рисунок изображал мертвого ребенка, удивительно похожего на этого мальчишку с его глазами, обрамленными слипшимися ресницами, и раззявленным ртом… ребенка, который вылез из могилы, чтобы нагнать страху на свою мать и наказать ее за нерадивость. С тех пор при виде детей я не испытываю ничего, кроме отвращения и неприязни или, в лучшем случае, полного безразличия.

Нянька опять виновато улыбается.

– Что ты сказал, птенчик мой? – сюсюкает она. – Какая шея?

– Фея, – лепечет мальчик, тыча в меня перепачканным пухлым пальчиком. – Фея!

И хотя показывать на кого-то пальцем куда более невежливо, чем разглядывать, и Артур, и нянька восторженно смеются, как будто перед ними самый очаровательный и смышленый малыш на свете.

– Что он там бормочет? – Я стараюсь сохранять непринужденный тон, но в моем голосе сквозит плохо скрываемое раздражение и брезгливость, так что оба взрослых бросают на меня быстрый взгляд.

– Люси, он сделал вам комплимент, – поясняет Артур. – Мальчик сказал, что вы прекрасны.

– Прошу прощения, мисс. – Нянька подхватывает ребенка на руки и выпрямляется, на ее дружелюбном лице написана тревога. Интересно, что она прочла в моих глазах? – Мастер Грэм не хотел вас обидеть. Он у нас всегда засматривается на красивых людей, а вы уж точно красавица, вот и все. – Она делает короткий книксен и спешит прочь, унося мальчишку, который все еще оглядывается.

– Люси? – Артур изучает меня пристальным взором.

Чутье подсказывает, что я прохожу некое испытание. Моментально сменяю выражение лица и мило улыбаюсь.

– Какое прелестное дитя! – щебечу я. – Ах, эти чудесные ангелочки! Этот комплимент украсил мой сегодняшний день. Вы слышали? Он назвал меня красивой!

Взгляд Артура смягчается и теплеет.

– И, поверьте, это не ошибка, – улыбается он.

Но всю дорогу обратно мой мозг сверлит только одна мысль: нет, ошибка. Само существование этого ребенка – ошибка.