Похищение во благо

Это было впечатляюще. Это было красиво. И это было опасно. Особенно теперь, когда я чувствовала жар, исходящий от его кожи, и слышала ровный, сильный ритм его сердца — так близко, что он отдавался эхом где-то внутри меня.

— Напрягите руку, — едва слышно попросила я, повторяя жест, который должен был побудить его к действию.

Каэль подчинился молча. Под моей ладонью мгновенно ожили и перекатнулись тугие, мощные жгуты мышц, словно живые стальные канаты.

— Ого — выдохнула я в суеверном, почти благоговейном восторге. — А теперь здесь.

Кончики моих пальцев скользнули ниже, к рельефу под рёбрами. В ответ на безмолвный приказ его пресс напрягся, превращаясь в безупречно очерченные, твёрдые кубики. Моё дыхание окончательно сбилось, превратившись в прерывистый, трепетный шёпот. Я продолжала водить ладонями по его телу, точно в сладком трансе, ведомая жадным, исследовательским любопытством, которое уже давно вышло из-под контроля.

Я не сразу заметила, в какой именно момент это невинное изучение переросло в нечто глубоко интимное, почти запретное.

Внезапно его горячие пальцы сомкнулись вокруг моего запястья — не грубо, но с той сокрушительной, невозмутимой решительностью, которая не оставляет места для возражений.

Наши взгляды столкнулись.

В алых омутах его глаз я увидела нечто новое, лежащее гораздо глубже привычной ледяной брони. Это было живое, пульсирующее марево — тёмное и тёплое одновременно, словно тлеющие угли в сердце ночного костра, готовые в любой момент вспыхнуть ярким пламенем.

— Ой — сорвалось с моих губ.

Только теперь до меня дошло, насколько я увлеклась. Как жадно, почти бесстыдно мои ладони запоминали каждый изгиб его совершенного тела, каждую линию, каждый шрам.

— Простите — пролепетала я, отчаянно пытаясь вернуть себе хотя бы видимость достоинства. — Просто вы вы действительно впечатляете. Сложно устоять.

Каэль не моргнул. Его взгляд был намертво пригвождён к моему лицу.

— Когда я сказал, что ты можешь касаться меня — произнёс он низко и спокойно, — это была шутка.

Я знала. Знала с самой первой секунды. Просто на одно короткое, головокружительное мгновение предпочла притвориться глухой к очевидному подтексту и отдаться искушению.

— Ах, вот как? — я вызывающе изогнула бровь, пряча смущение за маской наигранного удивления. — И что же помешало вам пресечь мою дерзость раньше? Я бы немедленно подчинилась.

В его низком голосе промелькнула опасная, бархатная тень усмешки:

— С твоей стороны было бы несправедливо оставлять право на любование исключительно за собой. Полагаю, настало моё время рассмотреть тебя.

Он лукаво, почти хищно улыбнулся, и под этим взглядом я почувствовала себя совершенно беззащитной.

— Что ж — я с трудом сглотнула вязкую слюну, ощущая, как горло внезапно пересохло. — Наверное, вы правы. Справедливость — священное право.

В голове мелькнула горькая, колючая мысль: смотреть-то там особо не на что. Он уже видел моё истерзанное тело в тот первый вечер, когда я в отчаянии сбросила платье, выставив напоказ все свои шрамы. Тогда мне было всё равно. Сейчас же сейчас всё было иначе. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы слегка дрожали.

Медленным, тягучим движением я скинула с плеч тяжёлое одеяло. Оно бесшумно соскользнуло на постель, оставив меня в одном лишь пеньюаре. Полупрозрачная ткань едва прикрывала очертания фигуры, позволяя бледной коже просвечивать сквозь тонкий шёлк.

— Не знаю, на какую эстетику вы рассчитываете, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза с наигранной смелостью. — Но если таково ваше желание — я не стану препятствовать.

Мужчина замер. На краткий миг мне почудилось, что в его взгляде смешалось всё: и искреннее изумление, и глухое раздражение, и нечто неуловимо тёплое.

Я медленно, почти вызывающе, потянула за тонкую бретельку, освобождая одно плечо из нежного плена шёлка. Ткань едва заметно скользнула вниз, обнажая кожу. Но прежде чем я успела освободить вторую бретельку, Каэль резким, почти грубым движением перехватил мою руку, не позволяя продолжить.

— Скажи мне, — его голос прозвучал обманчиво тихо, с той пугающей хрипотцой, что предвещала бурю, — обнажаться передо мной уже вошло у тебя в привычку? Не слишком ли беспечно ты распоряжаешься своей наготой?

— Вы — мой законный супруг, — отозвалась я ровно, хотя сердце в груди выбивало неистовую, оглушительную дробь. — И вы уже видели меня без прикрас. К чему это внезапное ханжество? К тому же, я прекрасно сознаю своё место. Я — не Вивьен. Зачем вам посягать на то, что не представляет для вас никакой ценности?

Он шумно, со свистом выдохнул, явно сдерживая закипающие внутри эмоции.

— Твоё безрассудство когда-нибудь тебя погубит, — пророкотал он низко, сокращая дистанцию до опасного, почти невыносимого предела. Теперь между нами не осталось даже глотка воздуха. Его тепло обволакивало меня, проникало сквозь тонкий шёлк. — Если ты возомнила, что раз финал этой пьесы прописан для Вивьен, то ты для меня — пустое место ты глубоко заблуждаешься. Прежде всего я мужчина. И мне не чужды желания.

Последние слова он выдохнул у самого моего уха, и по коже мгновенно рассыпались колючие мурашки. Но это не был ледяной ужас и не тошнотворное омерзение, которое когда-то сковывало меня при приближении Люциана. Нет. Это было нечто совсем иное — жгучее, щемящее чувство, похожее на внезапный огонь, вспыхнувший глубоко под кожей. Искристый, опасный жар, зародившийся где-то в самой глубине грудной клетки и медленно разливающийся по венам.

— Формально в этот час я — ваша жена, — произнесла я, заставив себя встретить его алый взгляд прямо, без малейшей тени страха. — Если вы вознамеритесь провести со мной эту ночь — это ваше неоспоримое право. Согласно договору, я не вправе ослушаться вашего приказа.

Я чуть склонила голову набок, и на губах заиграла горькая, почти прозрачная улыбка — улыбка, которая должна была защитить меня от боли, но лишь сильнее обнажила её.

— Но вы ведь этого не захотите. Верно? Какой мужчина в здравом уме пожелает делить ложе с девушкой, чьё тело испещрено уродливыми шрамами? Разве что безумец, лишённый всякого эстетического чувства.

— О боги, как же у меня чешутся руки вырвать твой несносный, болтливый язык, — почти прорычал Каэль, и в его глазах полыхнуло настоящее пламя — яркое, первозданное, готовое испепелить всё вокруг.

— Ну зачем же так грубо? — мягко возразила я, упиваясь его замешательством, словно это было единственным оружием, которое у меня оставалось. — Я всего лишь озвучила истину. Вы сами говорили о несправедливости — так вот, извольте: баланс восстановлен. Смотрите. Касайтесь. Так же, как это делала я.

Я вновь потянулась к бретельке, намеренно позволяя тонкой ткани соскользнуть с плеча. Но Каэль среагировал мгновенно. Его горячие, сильные пальцы подхватили жемчужный шёлк и решительно вернули его на место, тщательно укрывая обнажённую кожу.

Мужчина стиснул челюсть так, что заходили желваки. Его взгляд потемнел, обретая глубину грозового ночного неба, готового вот-вот разразиться бурей.

— Элиара — выдохнул он тихо, и в этом единственном слове прозвучали нотки едва ли не отчаяния. — Ты поразительно умна. Но объясни мне, ради всего святого: как тебе при всём твоём блестящем разуме удаётся быть временами до такой степени, невыносимо глупой?

— Я вас не понимаю, — прошептала я, чувствуя, как мир вокруг окончательно теряет устойчивость, словно пол под ногами превратился в зыбучий песок.

В голове пульсировал немой, отчаянный протест: что на этот раз пошло не так? Он сам заговорил о честности, сам изъявил желание рассмотреть меня. Так в чём же теперь причина этого внезапного холода?

— Укройся и немедленно ложись спать, — произнёс он негромко, но с той стальной твёрдостью, которая не терпит ни возражений, ни промедления.

— А как же ваше право на — начала я, но осеклась на полуслове.

— Элиара, — в его голосе прорезался опасно сдержанный гнев, похожий на рокот просыпающегося вулкана, готового в любой момент вырваться наружу. — Делай, что я велю. Пока не стало слишком поздно.

«Слишком поздно»? О чём он толкует? Ночь уже давно воцарилась над миром, куда уж позднее?

Храня угрюмое молчание и не смея поднять глаз, я натянула на плечи шёлковый халат. Ткань неприятно липла к разгорячённой, влажной от волнения коже, словно запоздалый и совершенно бесполезный щит после проигранного сражения. Я быстро скользнула под тяжёлое одеяло и инстинктивно сжалась на самом краю матраса, будто пытаясь стать меньше, незаметнее.

Каэль лёг рядом, на противоположной стороне кровати. Между нами пролегла необозримая бездна — холодная, наполненная невысказанными словами и тяжёлым, пульсирующим напряжением.

— И на будущее не смей поступать так безрассудно, — произнёс он наконец. Голос стал тише, утратил прежнюю резкость и наполнился горькой, усталой ноткой. — Меньше всего на свете мне хотелось бы причинить тебе боль.

Я повернулась к нему, озадаченно нахмурившись, и попыталась разглядеть его черты в густом полумраке.

— О чём вы говорите? При чём здесь боль?

Каэль едва заметно закатил глаза и тяжело выдохнул, словно молча взывая к небесам о терпении.

— Видимо, язык намёков — совершенно не твоя стихия Что ж, изъяснюсь максимально доходчиво, как ты и любишь. Напрямую.

Он приподнялся на локте, нависая надо мной, и заглянул прямо в лицо. Его алые глаза в темноте светились мягким, но пронзительным магическим пламенем.

— Если ты ещё раз позволишь себе нечто подобное, я я могу попросту не сдержаться, — сказал он низко, так близко, что его горячее дыхание обжигало мою щёку. — Я не желаю становиться в твоих глазах очередным чудовищем. Не хочу, чтобы ты когда-либо испытывала при мне страх. Но если если между нами когда-нибудь это случится, я хочу, чтобы ты желала этого сама. Искренне. Осознанно. А не в качестве платы по контракту. Теперь, я надеюсь, ты всё уяснила?

Я безмолвно смотрела в его глаза — пронзительные, полные скрытой тревоги и чего-то ещё, более глубокого и опасного. Кровь застучала в висках тяжёлыми ударами. В груди разлился едкий, жгучий стыд, словно меня облили кипятком.

Вот теперь теперь я действительно всё поняла.

Щёки вспыхнули так неистово, будто меня выставили под палящее полуденное солнце, обнажив не только тело, но и саму душу. Все мои дерзкие речи, беспечные жесты, вся та бравада, с которой я сбрасывала одежду, предлагая «справедливый обмен» Боги, какая же я была идиотка. Проклятая, слепая, невыносимо глупая идиотка. Я играла с огнём, принимая его за безобидное тёплое свечение, и лишь чудом не сгорела дотла в это мгновение.

Почему я не осознала этого раньше? Ответ был болезненно прост: я свято верила, что он никогда не посмотрит на меня так. Ведь я — всего лишь досадная помеха, вечный раздражитель в его идеально выверенной жизни. Я не Вивьен. Не та сияющая, безупречная женщина, которой по праву принадлежит его сердце.

— Простите — едва слышно прошептала я, чувствуя, как слова застревают в пересохшем горле. — Спокойной ночи.

Я резко отвернулась к стене, до боли зажмурив глаза и пряча пылающее лицо в прохладной подушке. В тишине спальни раздался едва уловимый, сдержанный смешок — в нём не было ни капли издёвки, лишь странная, почти отеческая снисходительность.

— Спокойной ночи, Элиара, — мягко отозвался он.

Я судорожно вцепилась пальцами в край одеяла. Он ведь произнес всё это не потому, что что-то ко мне чувствует? Нет, конечно нет. Подобная мысль граничила с абсурдом. Он просто проявил благородство. Оберегал меня от собственных опрометчивых шагов, не желая, чтобы я в очередной раз обожглась о пламя собственной глупости. Каэль холоден — это правда, но в нём не было ни капли беспричинной жестокости. В этом и заключалась вся сокрушительная разница между ним и остальными.

Он поступил как человек чести. Не потому, что я пробудила в нём симпатию или, упаси боги, желание. А потому, что не хотел, чтобы я питала пагубные иллюзии. Чтобы, если вдруг между нами когда-нибудь что-то произойдёт — по роковой случайности или минутной слабости, — я в своём неведении не приняла это за любовь.

Его будущее предрешено, и в нём неизменно присутствует Вивьен. Это аксиома, не требующая доказательств. А я я просто исчезну, когда истечёт срок контракта. Тихо, без лишних сцен и прощальных драм. Он никогда не узнает, если в моём сердце начнет прорастать нечто запретное. Так будет правильно. Так будет милосердно по отношению к нам обоим.

Но зачем тогда была эта фраза? «Если между нами когда-нибудь это случится, я хочу, чтобы ты желала этого сама». Разве в этих словах не таилась пугающая, манящая возможность? Или я всего лишь наивная девчонка, отчаянно ищущая свет там, где царит непроглядный мрак?

Нет. Между нами ничего не будет. Не может и не должно быть.

Я справлюсь. Я задушу это смятение в зародыше, пока оно не пустило корни.

Всё будет хорошо.