- -
- 100%
- +
- Ты чего встала? - его хриплый с утра голос заставил меня вздрогнуть. Он стоял в дверях кухни, в одних боксерах, потирая ладонью лицо. Волосы были взъерошены, и в этом образе - сильный, немного неуклюжий, только что покинувший мою постель - он был невероятно притягателен. И от этого стало еще больнее слышать то, что прозвучало дальше.
- Смс пришло. По работе.
- В шесть утра? - он подошел, обнял меня сзади, прижал к себе. Его тело было теплым, сонным, пахнущим мной и сном. - Выбрось этот дурацкий фриланс. Нервы одни. Смотри, не высыпаешься даже.
Я напряглась. Для него моя работа - «дурацкий фриланс». Словечко, брошенное, кажется, невзначай. Но в нем - вся его система координат. Для него работа - это проекты, контракты, офисы, командировки. Что-то осязаемое, измеримое в деньгах и квадратных метрах. Для меня - попытка состояться в профессии, которую я выбрала, тонкая материя слов и смыслов, борьба с собственным перфекционизмом и не всегда справедливой критикой. Это была не просто работа. Это была часть моей идентичности. И он этого не видел. Или не хотел видеть.
- Это моя работа, Стас, - сказала я, и голос прозвучал резче, чем я планировала.
- Я знаю, - он поцеловал меня в шею, явно не уловив нотки раздражения. - Но ты же не собираешься всю жизнь за копейки сидеть над этими текстами? Вечно на телефоне с какими-то нервными редакторами?
- Это не копейки, - возразила я, вырываясь из его объятий, чтобы посмотреть ему в лицо. - И это то, что я люблю. Что дает мне ощущение, что я не просто так существую.
Он посмотрел на меня с легким недоумением, как на ребенка, который упрямится из принципа, не понимая очевидных вещей. Это выражение резануло меня больнее любых слов.
- Ладно, ладно, не кипятись, - он отмахнулся, поворачиваясь к холодильнику. - Хочешь, познакомлю с людьми из крупного издательства? Сделают тебя штатным обозревателем. Будешь получать стабильно, не париться с дедлайнами. Все цивильно.
Вот так. Все его решения, вся его философия упирались в деньги, связи и это пресловутое «цивильно». Он искренне хотел помочь, как умел. Решить проблему наиболее эффективным, с его точки зрения, способом. Он не понимал, что я хочу пробиться сама, что для меня важен не только результат в виде зарплаты и стабильности, но и процесс, и право на собственный путь, даже если он тернист. Что я боюсь потерять свой голос в уютной клетке гарантированного оклада. Ему казалось, он протягивает руку. А я чувствовала, что меня тянут в его мир, на его условиях, стирая мои границы.
- Не надо, - сухо ответила я, отворачиваясь к окну, за которым медленно светало. - Я сама.
Он пожал плечами, как бы говоря «твои проблемы», и открыл холодильник в поисках сока. Звук хлопающей дверцы прозвучал как точка в этом разговоре. Не точка, а скорее многоточие, за которым висело невысказанное напряжение.
Этот утренний разговор оставил неприятный, кислый осадок. Тень. Небольшую, но тень, которая легла на весь день. Она стала длиннее, холоднее к вечеру. У меня был сложный, вымотанный день. Статья не клеилась, слова казались плоскими и фальшивыми. Редактор звонил дважды, нервничал, его тон становился все более укоризненным. Я сидела перед пустым документом, и в голове вместо мыслей об искусстве крутились обрывки утреннего диалога: «дурацкий фриланс», «копейки», «не кипятись». Я ждала Стаса, мне отчаянно хотелось выговориться, пожаловаться, услышать не формальное «не обращай внимания», а настоящее участие. Чтобы он обнял, посмотрел в глаза и сказал что-то вроде: «Да, это тяжело. Я понимаю. Ты справишься». Просто понял. Без советов, без решений, просто понял.
Он пришел поздно, за полночь. Я услышала звук ключа в замке (он уже давно сделал себе дубликат), и сердце екнуло - то ли от облегчения, то ли от новой тревоги. Он вошел, скидывая пальто, и по его лицу, по широкой, уставшей, но довольной улыбке было видно - его день прошел блестяще. Он светился изнутри энергией свершения.
- Все, - объявил он, еще с порога, - закрыли контракт с немцами. Проект будет грандиозный. Башня в центре. Выпьем за это?
Он направился к бару, не глядя на меня, на мое, должно быть, потерянное лицо.
- У меня был ужасный день, - начала я тихо, все еще сидя на диване, поджав ноги. - Эта статья… меня просто в ступор вогнала. Редактор…
- Забудь, - он махнул рукой, наливая себе виски, не предлагая мне. - Нечего из-за такой ерунды портить себе настроение. Смотри, что я тебе привез. Чтобы поднимало.
Он достал из внутреннего кармана пиджака, висевшего на стуле, маленькую бархатную коробочку темно-синего цвета. В ней, на черном бархате, лежали изящные, почти невесомые серьги-пусеты с сапфирами. Камни были небольшие, но идеальной воды, обрамленные тончайшим белым золотом. Очень дорогие. Безвкусными их было не назвать, они были прекрасны в своей сдержанной роскоши.
- Чтобы поднимало настроение, - повторил он, улыбаясь, и протянул коробку.
Мои пальцы сами взяли ее. Я открыла крышку. Сапфиры холодно блестели в свете торшера. Они были прекрасны. Но в тот момент они были не тем. Они были заменой. Суррогатом внимания и участия. Дорогой пластырь, наклеенный на кровоточащую рану моего профессионального бессилия и одиночества. Он откупался. Решал мои «проблемы» красивым, материальным жестом, не потрудившись даже вникнуть в их суть, даже спросить: «А что случилось?». Он принес трофей со своего поля боя и положил к моим ногам, ожидая, что я забуду о своей маленькой, проигранной битве.
- Спасибо, - тихо сказала я, закрывая коробку. Голос звучал плоско, безжизненно. - Они красивые.
- Конечно, красивые, - он потрепал меня по волосам, как ребенка, и сделал глоток виски. - Ну что, расскажешь теперь про свой ужасный день? Или уже все прошло?
Но момент уже был безвозвратно упущен. Желание делиться, открываться, быть уязвимой - исчезло. Оно было задавлено тяжестью этих холодных, совершенных сапфиров. Он дал мне то, что считал нужным, и теперь формально исполнил долг внимательного партнера. Теперь можно переходить к другим темам. К его победе.
- Да ничего особенного, - ответила я, откладывая коробку на журнальный столик, подальше от себя. - Устала просто.
Он не стал настаивать. Он был счастлив, опьянен своим контрактом, и мои мелкие, «ерундовые» проблемы его сейчас не волновали по-настоящему. Он включил большой телевизор, начал смотреть новости, комментируя какие-то экономические сводки. Его голос, уверенный, наполненный знанием дела, заполнил комнату.
Я сидела рядом, поджав под себя ноги, и смотрела не на экран, а на его профиль. Он был здесь, в моей квартире, в двух шагах от меня, физически близкий, как никогда. Его рука лежала на моем колене, большой палец автоматически водил по ткани моего халата. Но в какой-то момент, сегодня утром или вот только что, он куда-то удалился. Его карьера, его грандиозные проекты, его мир деловых обедов, переговоров и расчетов - все это требовало от него все больше времени, энергии, самой его сути. А мой мир, мои творческие муки, мои сомнения, моя тихая, кропотливая работа со словами - все это становилось просто фоном, легким, почти незаметным шумом, который можно и нужно заглушить дорогим, блестящим подарком. «Чтобы поднимало настроение». Как таблетка.
Я чувствовала одиночество. Острое, парадоксальное, леденящее одиночество вдвоем. Оно было в тысячу раз хуже, чем когда я была одна. Потому что тогда не было никого, от кого ждешь понимания, поддержки, настоящего контакта. А сейчас он был здесь, плоть от плоти, но между нами медленно, неумолимо, как ночной туман, вырастала невидимая плотная стена. С одной стороны - его успех, его прагматизм, его желание обустроить и меня по своему образцу. С другой - моя растерянность, моя упрямая, может быть, глупая гордость и страх раствориться. Я смотрела на коробочку с серьгами, и они казались мне не украшением, а первым камнем в фундаменте этой стены. И я боялась, что скоро она станет такой высокой и прочной, что я перестану его видеть. А он - меня. И мы останемся каждый по свою сторону, лишь изредка перебрасывая через верх дорогие, но бессмысленные подарки.
Глава 5
Стас
Это случилось после одной из наших ночей. Не самой страстной, не самой нежной, а какой-то... особенной. Мы легли спать, слегка поругавшись из-за какой-то ерунды - она хотела поехать на выходные в Питер, на выставку молодого художника, ее старого знакомого, а у меня была важная, неотложная встреча в субботу с инвестором из Арабских Эмиратов. Вроде бы и не ссора даже, а так, легкое напряжение, как туман, затянувший горизонт нашего вечера. Мы лежали спиной к спине, каждый в своем обиженном пространстве. А потом я проснулся от того, что она ворочается. Повернулся, хотел что-то сказать, какое-то грубое, сонное «успокойся», но в полумраке, прорезаемом только отблесками уличного фонаря, я увидел, что она не спит. Она смотрела на меня. Ее карие глаза были огромными, почти черными, и в них не было ни злости, ни упрека за отмененную поездку. Была какая-то глубокая, бездонная грусть и вопрос, который висел в воздухе между нами уже несколько недель, но мы оба делали вид, что не замечаем его.
- Что будет с нами, Стас? - тихо спросила она.
И в этом вопросе было все. Вся ее неуверенность, все мои невысказанные обещания, которые мы замазывали сексом, спорами, подарками и будничным совместным бытом. Этот вопрос разом вскрыл нарыв, и стало больно и страшно.
Я и сам не знал ответа - просто потянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Просто позволила себя притянуть, как разрешают потоку нести себя. Мы занялись любовью. Была какая-то отчаянная нежность, попытка через тела достучаться до сути, найти друг друга в этом тревожном тумане. Глядя на ее лицо, искаженное наслаждением я и поймал себя на мысли - что не хочу этого терять. Не хочу просыпаться в своей пустой, идеальной квартире и знать, что она где-то там, в своем мире, без меня. Не хочу, чтобы этот вопрос повторился. Нужно было что-то сделать. Что-то грандиозное, однозначное, что раз и навсегда снимет все сомнения. И ее, и мои. Я хотел просыпаться с ней рядом. Всегда. Сделать это состояние постоянным, легальным, незыблемым.
Мысль была импульсивной, иррациональной, как вспышка. Но именно такой, как все, что было связано с ней с самого начала. Искра на вернисаже. Вихрь первых недель. И теперь - предложение. Это казалось логичным завершением, кульминацией. Я, архитектор, привыкший все упорядочивать, поставил в мыслях жирную точку: брак. Это решит все. Придаст нашему союзу форму, статус, вес. Успокоит ее. Обяжет меня. Свяжет нас прочнее, чем любые слова и чувства, которые так изменчивы.
Утром, пока она еще спала, я вышел из дома, сел в машину и поехал в ювелирный магазин. Я никогда не думал о браке всерьез. Казалось, это кандалы для слабых, формальность, убивающая все живое, спонтанное, настоящее. Бумажка. Но сейчас это виделось единственным, самым надежным способом закрепить то хрупкое, невероятное, что было между нами. Поставить печать. Сделать ее своей окончательно и бесповоротно. Чтобы этот вопрос в ее глазах больше никогда не возникал. Чтобы она знала.
В магазине я выбрал кольцо. Консультант выложил несколько моделей. Мое внимание сразу привлекло одно - солидное, с крупным овальным бриллиантом в классической шестигранной оправе из платины. Никаких завитушек. Мощно. Дорого. Статусно. Вполне в моем стиле - ничего лишнего, только суть, только ценность. Я даже не стал рассматривать более изящные, винтажные или необычные модели.
Продавец спросила размер. Я растерялся. Не знал. Никогда не обращал внимания на ее пальцы. Я целовал ее руки, держал их, но толщину, размер... это было вне моего поля зрения. В голове мелькнуло, холодной иглой: «Плохой знак. Ты не знаешь ее так хорошо, как думаешь». Но я тут же отогнал эту мысль. Ерунда. Главное - намерение. Кольцо всегда можно подогнать.
- Она... примерно вашего размера, - неуверенно сказал я продавщице, указывая на ее тонкие, изящные пальцы с коротко подстриженными ногтями.
Она кивнула, без тени улыбки, и принесла измерительное кольцо. Мы подобрали что-то среднее. Я заплатил картой, не глядя на чек. Бумажный пакет с бархатной коробочкой внутри казался непропорционально легким для такого шага. Я положил его во внутренний карман пиджака. Теперь оно лежало там, как граната с выдернутой чекой.
Весь день я ходил и физически чувствовал его вес. На важной встрече с заказчиком, обсуждая миллионные бюджеты, я ловил себя на том, что левой рукой постоянно касаюсь пиджака в районе груди, проверяя, на месте ли оно. Мысли путались. Я представлял ее лицо. Но гнал и эти картинки. Все будет хорошо. Это нужно.
Вернулся я поздно, уже стемнело. Мария сидела на диване, поджав под себя ноги, с ноутбуком на коленях, и что-то печатала. Свет настольной лампы выхватывал ее сосредоточенный профиль, тень от ресниц падала на щеку. Увидев меня, она оторвалась от экрана и улыбнулась устало, беззвучно. Эта обыденная, домашняя картина почему-то вдруг сжала мне сердце. Именно это я и хотел сохранить. Навсегда.
- Как день? - спросила она, откладывая ноутбук в сторону.
- Продуктивный, - ответил я, снимая пиджак, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Сердце стучало где-то в горле, в висках, отдаваясь глухим гулом в ушах. Я не планировал делать это сегодня. Не было никакого романтичного ужина, цветов, особой атмосферы. Но откладывать не было сил.
Я подошел к дивану, встал перед ней на одно колено. Ее глаза расширились, пальцы, только что лежавшие на клавиатуре, замерли в воздухе.
- Мария, - начал я, и голос мой прозвучал чужим, натянутым, как плохо настроенная струна. Я достал коробку, открыл ее одним резким движением. Бриллиант холодно, ослепительно сверкнул под резким светом лампы, бросив на потолок радужные зайчики. - Выходи за меня.
Она смотрела то на кольцо, то на мое лицо, то снова на кольцо. В ее глазах не было восторга, нетерпения, слез счастья, которые показывают в фильмах. Полнейший, оглушающий шок. И та самая бездонная глубина, которую я видел прошлой ночью, только теперь она стала еще глубже, темнее.
- Стас... - прошептала она, и ее голос сорвался. - Это... так внезапно. Почему?
- Нет, - резко возразил я, как будто ее вопрос был попыткой отступить, и этого нельзя было допустить. - Это единственно возможное. Логичное. Мы должны быть вместе. Всегда. Я не хочу никаких неопределенностей.
Я произносил это, веря в каждое слово, но звучало это как заученная речь, как бизнес-предложение о слиянии активов. «Логичное». «Должны». «Неопределенности».
Она молчала. И эта пауза затягивалась, становясь невыносимой, звенящей. Я видел, как работает ее мозг, видела смену эмоций на лице: шок, растерянность, замешательство, попытку что-то осмыслить. В ее молчании был крик. Но я не хотел его слышать. Я хотел только одного - слова «да».
- Ты уверен? - наконец спросила она, глядя прямо мне в глаза, пытаясь докопаться до сути, до истинных мотивов, спрятанных за этим блестящим камнем. - Уверен, что это то, чего ты хочешь? Что это нужно нам?
- Ни в чем в жизни не был так уверен, - сказал я, и в тот момент это была чистая правда. Я был уверен в своем решении, в своем порыве, в своем желании все зафиксировать. Я был уверен, что не могу ее потерять. А нужно ли это нам... этим вопросом я просто не задавался.
Она медленно, будто через силу, кивнула. Не сказала «да». Кивнула. Потом, словно во сне, протянула руку. Я, с облегчением, пронесшимся по всему телу, снял кольцо с бархатной подушечки. Взял ее тонкие, холодные пальцы и надел кольцо на безымянный. Оно скользнуло легко, слишком легко, и ужасно, неправильно свободно заболталось на пальце. Оно было велико. На размер, а может, и на полтора. Мы оба замерли и смотрели на это: на огромный, чужеродный камень, болтающийся на ее хрупкой руке. Зрелище было нелепым и пронзительно грустным.
- Ничего, - быстро, почти испуганно сказал я, хватая ее руку, как будто боясь, что она сейчас снимет кольцо и отдаст его обратно. - Ничего страшного. Завтра же отнесем, уменьшим. Подгоним. Будет идеально.
Она снова кивнула, все так же медленно, потом подняла на меня взгляд. Она улыбнулась дрожащей, вымученной улыбкой, которая больше походила на гримасу боли.
- Да, - тихо, едва слышно выдохнула она. - Выхожу.
Я обнял ее, прижал к себе со всей силой, чувствуя, как бьется ее сердце. Оно билось часто-часто, неровно, как пойманная птичка в клетке. Я целовал ее волосы, ее шею, ее лоб, говоря ей что-то, какие-то нежные, глупые слова, которые сам никогда раньше не произносил и которые сейчас лились рекой, пытаясь заполнить эту зияющую пустоту неловкости, которая возникла между нами. Я был счастлив. Счастлив и слеп. Я видел только оголенный факт: она сказала «да». Я зафиксировал момент. Поставил галочку. Я не видел сомнения, застывшего в уголках ее губ. Не чувствовал, что ее «да» было больше похоже на «ладно», на «боюсь сказать нет». Я не понимал, что кольцо, которое не подошло по размеру с первой же секунды, было идеальной, кричащей метафорой всего нашего союза - дорогого, блестящего, но не подогнанного, не учитывающего тонкую архитектуру ее души. Я был счастлив, что поймал и закрепил бабочку. Не думая о том, что она, возможно, еще жива и что булавка, пронзившая ее, - это не сохранение красоты, а убийство.
Глава 6
Мария
Свадьба была роскошной. Все было продумано до мелочей, как один из его проектов, где важно безупречное исполнение. Ресторан в центре, в старинном особняке с колоннами. Живая музыка игравший что-то из Вивальди. Горные массивы белых орхидей и роз, превратившие зал в ботанический сад для избранных. Изысканное меню с аннотациями на трех языках. Гости - важные, улыбающиеся, правильные. Деловые партнеры Стаса в безукоризненных костюмах, их жены в нарядах не менее дорогих, чем мое платье. Мои родители, скромные университетские преподаватели, сияли и одновременно смущенно терялись в этой блестящей толпе. Его мать - элегантная, холодноватая женщина с идеальной сединой - смотрела на все с одобрительной, но усталой снисходительностью, будто наблюдала за давно ожидаемым, но не слишком интересным спектаклем. Я стояла в центре этого великолепия в платье от кутюр, которое стоило как год моей работы, и чувствовала себя актрисой, играющей главную роль на чужой свадьбе. В роскошных атласных складках, с бриллиантовой тиарой в волосах (подарок свекрови, «чтобы было как у принцессы») я была идеальным элементом декора, завершающим образ успешного мужчины.
Кольцо, уменьшенное до безупречного размера, давило на палец, как хомут. Я ловила себя на том, что постоянно его проворачиваю, как бы проверяя, не снялось ли оно, не освободился ли палец. Оно было тяжелым. Не только физически - каждый его грамм напоминал о том вымученном «да», о его слишком широкой улыбке в тот вечер, о болтающемся на пальце камне. «Поздравляю, Стас! Мария, вы великолепны!» - слышала я со всех сторон. Комплименты платью, внешности, выбору ресторана. Никто не сказал: «Вы выглядите счастливой». Я улыбалась, кивала, благодарила, машинально отыскивая в глазах собеседников тень понимания, но видели там только отражение собственного благополучия или легкую зависть. Мы с Стасом держались за руки. Его ладонь была твердой, уверенной, немного влажной. Он был счастлив. Я видела это по его глазам, по его широкой, победоносной улыбке, не сходившей с лица. Он достиг цели. Он закрепил успех. Еще один важный контракт подписан, еще один актив приобретен. Сегодня он был не просто успешным архитектором, а главным героем, триумфатором. И я была его самой ценной, самой красивой наградой.
Когда объявили наш первый танец, он обнял меня, и мы закружились под медленную, нежную мелодию, которую он сам выбрал. Он притянул меня близко, грудь к груди, его губы коснулись моего виска в поцелуе, который увидели все гости и одобрительно заахали.
- Ну вот, - прошептал он, и его дыхание обожгло кожу. - Все официально. Ты моя жена.
В его голосе было безудержное торжество. И что-то еще… плоское, окончательное собственничество. От этого слова «моя», произнесенного с таким удовлетворением, по спине пробежал холодок. Не «мы женаты». Не «мы теперь семья». А «ты моя жена». Как «моя машина», «моя квартира», «мой проект». Я стала частью его портфолио.
- Да, - выдохнула я, прижимаясь щекой к грубой ткани его фрака, чтобы скрыть лицо. - Официально.
Я пыталась поймать хоть крупицу того безумного чувства, что было вначале. Той искры, что высекалась в споре, того вихря, что закрутил и сломал мою привычную жизнь. Но ее не было. Она растворилась в этом выверенном до секунд расписании дня, в смете на цветы, в бесконечных обсуждениях меню. Была только красивая, глянцевая картинка, идеально выстроенная им. И моя оглушающая внутренняя опустошенность, замаскированная тоннами косметики и улыбкой. Я исполняла долг. Долг перед ним, перед родителями, радовавшимися «удачному замужеству», перед всеми этими людьми, которые пришли посмотреть на шоу. Долг быть счастливой невестой в самой правильной из возможных сказок.
Позже, когда мы уезжали под дождем из риса и смешанные крики гостей, я сидела в нанятом лимузине и смотрела на свое отражение в тонированном стекле. На меня смотрела незнакомка с идеальной, неподвижной прической, в ослепительно белом платье и с огромным бриллиантом на пальце. Куда делась та девушка, что спорила с галеристом в дымном, прокуренном лофте, сверкая глазами от ярости и азарта? Та, что занималась жадным, неловким, по-звериному откровенным сексом в своей заваленной книгами и одеждой квартире, не боясь показаться смешной или некрасивой? Она казалась такой далекой, почти призрачной, как будто ее никогда и не было. А может, ее и правда не было? Может, это была всего лишь роль для него, которую я наиграла слишком убедительно, а теперь пришло время для новой - роли жены.
Мы остановились у роскошного пятизвездочного отеля в самом центре. Номер-люкс на верхнем этаже. Лепестки алых роз, выложенные сердечком на ослепительно белых простынях. Шампанское в серебряном ведерке, две хрустальные фужера. Ароматические свечи. Все как в самом банальном ромкоме, но исполненное с безупречным, бездушным шиком. Стас скинул фрак, ослабил галстук, он казался расслабленным и довольным, как после удачно завершенной сделки.
- Наконец-то одни, - сказал он, подходя ко мне, все еще в своем пышном облаке из тюля и атласа. - Самое время начать наш медовый месяц, миссис…
Он не договорил, потому что я вздрогнула, буквально дернулась всем телом, когда его пальцы коснулись молнии на моей спине. Миссис… Моя новая фамилия, которая звучала чуждо и тяжело. Еще один чужой ярлык, наклеенный поверх моего «я». Я машинально отшатнулась.
- Давай я сама, - тихо, но отчетливо попросила я, отводя его руку.
Он замер, его взгляд стал пристальным, изучающим, в нем промелькнула тень раздражения, быстро смененная заботой.
- Что-то не так, Маша? Устала? Шампанского?
- Нет. Все прекрасно. Просто я… я сама. Дай мне минуту.
Он не стал настаивать, пожав плечами, но его брови слегка сдвинулись. Он отвернулся, наливая себе шампанское, давая мне пространство, которое я выпросила, но которое уже стало дистанцией. Я пошла в громадную ванную комнату из белого мрамора, долго стояла под мощными струями душа, пытаясь смыть с себя лак для волос, макияж, въевшийся запах чужих духов, хлопушек и чувство глубокой, всепроникающей фальши. Вода была обжигающей, но внутри оставался холод. Когда я вышла, завернувшись в огромный, пушистый банный халат отеля, в спальне был приглушенный, теплый свет. Свечи горели, создавая уютные тени. Стас ждал меня в кровати, обнаженный по пояс, с бокалом в руке. Он улыбнулся.
Он был нежен. Слишком нежен, слишком осознанно, слишком правильно. Он снял с меня халат, как будто разворачивал драгоценный, хрупкий подарок, боясь повредить упаковку. Его губы скользили по моей коже, целуя плечи, ключицы, грудь, но в этих поцелуях не было прежней жадности, того желания поглотить. Его руки ласкали меня так, как будто он следовал некоей внутренней инструкции «как следует обращаться с новобрачной». Это была красивая, отточенная, предсказуемая страсть. Совершенно не похожая на ту, дикую, хаотичную и жадную, что рождалась между нами вначале, когда мы срывали с друг друга одежду, спотыкаясь о мебель.
Я закрыла глаза, изо всех сил пытаясь вызвать в памяти те ощущения. Вспомнить запах его кожи, смешанный с запахом моих старых книг и кофе. Звук опрокидывающейся тумбочки в моей спальне. Его хриплый, сдавленный шепот у самого уха: «Молчи, просто чувствуй». Его пальцы, впивающиеся в мои бедра. Но здесь, в этой роскоши, все было тихо, чисто, правильно и… безжизненно. Даже его стоны, когда он вошел в меня, были какими-то приглушенными, будто он боялся нарушить торжественность момента или потревожить соседей. Не было того дикого, рычащего звука, вырывавшегося из его груди раньше.