На гранях реальности

Глава 7

Стас

Италия встретила нас ласковым, уже не летним, но еще по южному теплым солнцем. Вилла на окраине Сиены была именно такой, как я заказывал по рекомендации консьержа: старинное каменное здание, утопающее в оливковых деревьях и стройных, темных кипарисах, с террасой, открывающей вид на бескрайние, волнующиеся, как море, тосканские холмы. Воздух пах нагретой солнцем травой, пылью и сладковатым дымком отдаленного камина. Идиллия, вырезанная из глянцевого журнала. Внешне - абсолютная, безупречная, дорогая. Как и все в моей жизни теперь.

Мы завтракали на террасе под неумолчное, гипнотическое пение цикад, объедаясь местными сырами, сочным инжиром, ветчиной прошутто и теплыми круассанами. Я наблюдал, как Мария намазывает мед на хлеб, и ловил себя на мысли, что даже ее движения здесь, на фоне этой картинки, казались более изящными, замедленными, словно она тоже пыталась соответствовать пейзажу. Мы бродили по узким, вымощенным булыжником, петляющим, как лабиринт, улочкам Сиены, и я с наслаждением наблюдал, как она жмурится от щедрого, почти осязаемого солнца, подставив ему лицо, как цветок. Ее темные, распущенные волосы отливали медью и золотом, а карие глаза казались еще глубже и ярче на фоне выцветших охристых стен старых палаццо. Она много фотографировала на свой старый, потертый айфон - не селфи на фоне достопримечательностей, а детали, которые замечала только она: потрескавшуюся дверную ручку в виде львиной головы с грустными глазами; упитанную рыжую кошку, спящую калачиком на солнечном подоконнике в тени ставни; развешенное для просушки пестрое белье на веревке между двумя домами, трепещущее на легком ветру. В такие моменты, сосредоточенная и увлеченная, она напоминала мне ту самую, первую девушку из лофта - любопытную, острую, видящую мир под своим, особенным, не туристическим углом. И в эти секунды что-то внутри меня смягчалось, таяло, и я верил, что все идет правильно.

Мы заходили в полутемные, прохладные маленькие церкви, пахнущие ладаном, старым деревом и камнем. Она подолгу стояла перед потускневшими фресками Треченто, вглядываясь в лики святых и сцены страстей, а я стоял чуть позади и смотрел не на искусство, а на нее. На тонкую линию ее шеи, на ресницы, отбрасывающие тень на щеки, на ее абсолютную, поглощенную вниманием неподвижность. И я чувствовал прилив чего-то теплого, влажного и щемящего, чего-то очень похожего на то самое, настоящее счастье, которое я и пытался поймать и удержать, организуя эту поездку. По вечерам мы ужинали в тесных, шумных, уютных тратториях, где висели связки чеснока и в углу болтался телевизор, запивая безупречную пасту молодым, терпким кьянти, и она смеялась, рассказывая о каких-то забавных, нелепых случаях из своей редакционной практики, о чудаковатых художниках и напыщенных критиках. В эти минуты, при свете свечи в плетеной бутылке, все было именно так, как я и задумывал, как в том самом красивом, лишенном сучка и задоринки кино, которое должно было стать нашей жизнью.

Но пленка этого кино, тонкая и ненадежная, начала рваться на третий день. Сперва почти незаметно. Позвонил мобильный, нарушив утреннюю тишину, наполненную только пением птиц. Это был мой заместитель, Сергей. Его голос, напряженный и деловой, вырвал меня из идиллии. Проблема с согласованием ключевого этапа немецкого проекта. Что-то пошло не так с местными властями в Подмосковье, какая-то неожиданная претензия по экологической экспертизе, требовалось мое немедленное, личное вмешательство, серия срочных переговоров по скайпу с нашей командой и с немецкой стороной.

Первый разговор я провел утром, пока Маша еще спала, укутавшись в легкую простыню. Я вышел на террасу, босиком, в одних шортах, чтобы не будить ее. Час яростного, нервного спора на ломаном английском и немецком, попыток успокоить инвесторов и придумать план действий на расстоянии. Солнце уже припекало, но меня било от внутреннего озноба раздражения. Когда я, наконец, отключился, вернувшись в спальню, прохладную и полутемную, она уже не спала.

Она сидела на краю кровати, обняв колени, и смотрела в распахнутое окно, за которым кипела жизнь тосканского утра. Ее спина, в тонкой хлопковой майке, была прямой и какой-то отстраненной.

- Все хорошо? - спросила она, не поворачиваясь, голос был сонным, но натянутым.

- Мелочи, рабочие моменты, - отмахнулся я, садясь рядом и пытаясь ее обнять, положить руку на ее прохладное плечо. - Работа. Никуда от нее не деться, особенно когда делаешь что-то большое.

Она кивнула, коротко, но ее плечо под моей рукой оставалось напряженным, неподатливым. В тот день, пока мы гуляли по крепостным стенам Монтериджони, она была задумчивее обычного, молчаливее. Она отвечала на вопросы, но инициативы не проявляла, будто ее мысли были где-то далеко. Я списывал это на жару или легкую усталость от перелета.

На следующий день звонки и созвоны повторились. И на следующий. Немцы, педантичные и нервные из-за срыва графика, требовали ежечасных отчетов. Местные наши чиновники, почуяв возможность «решить вопрос» материально, выставляли новые, неожиданные условия. Сроки, в которые были вложены огромные деньги, неумолимо поджимали, и мое виртуальное присутствие в рабочем процессе стало критически важным. Я проводил часы, уткнувшись в экран ноутбука, на той самой террасе с открыточным, идиллическим видом, который теперь стал просто фоном для моего стресса. Солнце по-прежнему светило ослепительно, пчелы гудели в цветах жасмина, оплетающего перила, вдалеке слышался перезвон церковных колоколов, а я, стиснув зубы, орал по телефону на какого-то безымянного, тупого чиновника, пытаясь пробить его бюрократическое сопротивление, или, сдерживаясь, уговаривал не паниковать немецкого партнера. Я физически ощущал, как красота и покой вокруг становятся раздражающим контрастом моему внутреннему состоянию.

Как-то раз, закончив особенно тяжелый, двухчасовой марафонский созвон, в ходе которого мне пришлось буквально ломать себя, чтобы не сорваться, я с размаху захлопнул крышку ноутбука и обнаружил, что Маши нет на вилле. Не в комнате, не в гостиной. Я вышел в сад, и после долгих поисков нашел ее внизу, в старой оливковой роще за каменной оградой. Она сидела на расстеленном на земле одеяле, рядом лежала раскрытая книга, но взгляд ее был пустым, устремленным куда-то в пространство между серебристыми стволами деревьев.

- Извини, - сказал я, подходя, голос мой хрипел от крика. - Этот проект… важен и ужасно неудачно вклинился.

Она медленно подняла на меня глаза. В них не было ни гнева, ни обиды, что было бы даже понятнее. Была лишь глубокая, беспросветная усталость и то самое отстранение, которое я начал замечать все чаще.

- Я понимаю, Стас, - тихо сказала она. - Твоя работа важна. Я знаю.

- Именно так, - обрадовался я, даже с облегчением, что она проявляет понимание, не устраивает сцен. - Это не просто контракт. Это контракт на десятки миллионов евро. От его успеха зависит будущее всей моей компании, десятки рабочих мест, мое реноме на международном рынке.

- Будущее компании, - повторила она мои слова без всякой интонации, как эхо, и снова опустила взгляд на книгу, но я был уверен, что она не видела букв.

Я не слышал упрека в ее голосе, и это обманчивое отсутствие претензии меня, странным образом, раздражало еще больше. Почему она не может понять масштаб? Я же не для себя, не из прихоти, торчу здесь с телефоном! Я же не развлекаюсь. Я обеспечиваю. В конечном счете, все это - для нас. Для нашей будущей жизни, для нашего благополучия, для того, чтобы мы могли позволить себе такие виллы, такие путешествия, все, что пожелаем. Эти идиллические пейзажи, этот дорогой покой - все это стоит денег. Огромных, реальных денег, которые не берутся из воздуха. И добываются они вот такими вот нервными, выматывающими днями.

Вечером, пытаясь компенсировать дневное отсутствие и наладить связь, я настоял на поездке в ресторан в соседней, еще более живописной деревушке. Я пытался наверстать упущенное, играть роль идеального мужа в медовом месяце: заказал самое лучшее, выдержанное вино в карте, самые изысканные, рекомендованные шефом блюда.

Но разговор, который раньше лился сам собой, теперь не клеился. Он спотыкался о паузы, которые становились все длиннее. Она была молчалива, отвечала односложно, играла вилкой с едой на тарелке.

- Тебе не нравится здесь? - наконец спросил я, не выдержав, отодвигая свою тарелку с недоеденным стейком. - Или еда? Может, поедем в другое место завтра?

- Нет, все нравится, - сказала она, подняв на меня глаза. В них отражалось пламя свечи. - Здесь очень красиво.

- Но? - настаивал я, чувствуя, как внутри закипает нетерпение. Я же стараюсь! Я решаю мировые проблемы и одновременно пытаюсь устроить ей праздник!

- Но ничего, - она вздохнула, усталый, безнадежный звук, и отпила вина. - Просто иногда, глядя на тебя за тем ноутбуком на террасе, мне кажется, что ты здесь не со мной. Что ты физически здесь, но на самом деле ты - там, в своем московском офисе, со своими миллионами и проблемами. А я… я просто часть пейзажа. Очень дорогой и красивый, но просто пейзаж.

Ее слова упали между нами, тихие и тяжелые. Я их услышал, но не воспринял. Мне показалось, это просто женская эмоция, преувеличение из-за недостатка внимания.

- Маша, я же объяснил! Это форс-мажор, непредвиденные обстоятельства! Через пару дней, максимум, все утрясется, бумаги подпишут, и я буду весь, полностью, безраздельно в твоем распоряжении. Обещаю.

- Обещаешь? - в ее голосе, слабом и тихом, прозвучала та самая уязвимая надежда, которая когда-то заставляла мое сердце сжиматься. Теперь же я воспринял ее как каприз, который нужно немедленно успокоить.

- Конечно, обещаю, - легко, почти беспечно сказал я, наливая ей еще вина, как будто вино могло смыть эту неприятную беседу. - Забудь. Давай просто насладимся ужином.

Но через пару дней, как я и опасался, ничего не «утряслось». Проблема, наоборот, усугубилась, выйдя на новый, более сложный уровень. Полетели взаимные обвинения между немецкими инженерами и нашими подрядчиками. Мне пришлось провести целый день на непрерывных звонках и видеоконференциях, с утра до позднего вечера, почти без перерыва. Я не заметил, как солнце прошло по небу и село за холмы. Когда я наконец отключил ноутбук, почувствовав оглушительную тишину, ворвавшуюся в уши после многоголосого гама, было уже глубоко за полночь. В доме было темно и тихо. Маша спала. На ее прикроватной тумбочке, под светом маленькой лампы, который она, видимо, забыла выключить, лежала раскрытая книга, страницы были помяты, как будто она заснула на ней. Я даже не стал раздеваться, не пошел умываться. Я просто рухнул на свою половину огромной кровати, чувствуя, как голова раскалывается от адской усталости, напряжения и глухой, бессильной злости на весь мир. Кости ныли, в висках стучало. Она проснулась от моего тяжелого падения на матрас.

- Все… кончилось? - тихо, сквозь сон, спросила она, не поворачиваясь.

- Нет, - проворчал я в подушку, поворачиваясь к ней спиной, чтобы свет от ее лампы не бил в глаза. - Ничего не кончилось. Завтра с утра опять в бой. Спокойной ночи.

Она ничего не ответила. Но я ясно почувствовал, как одеяло с ее стороны легонько, но отчетливо дернулось. Она отвернулась от меня, свернувшись калачиком на самом краю кровати, увеличив расстояние между нами до максимума. В роскошной, наполненной ароматом цветущего жасмина спальне тосканской виллы, ради которой я заплатил огромные деньги, между нашими телами в широкой постели легла ледяная, ощутимая стена отчуждения. И я, засыпая под звон в ушах от дневных криков, думал не о том, как ее разрушить, не о том, как протянуть руку и притянуть ее к себе, извинившись. Я думал о тактике на завтра. О том, как бы наконец допечь этих дотошных немцев и продавить этих беспринципных бюрократов. Это казалось единственно важным, неотложным делом, от которого зависело все. Все остальное - ее молчаливая обида, этот холодок в постели, эта трещина в идиллии - могло и подождать.

Глава 8

Мария

Возвращение в Москву было похоже на резкое падение с высоты той самой тосканской идиллии в ледяную воду. Самолет, аэропорт, и вот мы уже в его черном «Мерседесе», который молча несет нас по мокрому от осеннего дождя асфальту. Я смотрела в окно на знакомые улицы, на спешащих куда-то людей с озабоченными лицами, и мне казалось, что все это происходит не со мной. Что я все еще там, на террасе, залитой солнцем, и жду, когда он, наконец, закончит свой бесконечный звонок, щелкнет крышкой ноутбука и обернется ко мне с той самой улыбкой, которая была вначале. Но звонок никогда не кончался. Просто его источник переместился в другое пространство.

Он привез меня в нашу новую квартиру. «Нашу». Это слово все еще резало слух, как неправильно сшитый шов. Просторную, залитую холодным осенним светом, с видом на стальные и стеклянные небоскребы Москва-Сити, упирающиеся в низкое, свинцовое небо. Все было сделано в строгом, безупречно выдержанном минималистичном стиле: много стекла, хрома, полированного бетона, холодного белого мрамора. Прямые линии, четкие углы, скрытое освещение. Ни одной лишней вещи, ни одной случайной безделушки, никакого намека на личную историю или неуместные эмоции. Это был не дом. Это был выставочный образец, демонстрационная квартира архитектурного бюро Стаса, призванная впечатлять клиентов. Даже воздух здесь пах не жильем, а новыми материалами и дорогим кондиционером.

- Ну как? - с гордостью спросил он, включая свет, и множество точечных светильников залило пространство безжалостно ровным, белым светом. - Нравится? Я сам все продумывал. Здесь тебе будет не тесно, как в той твоей клетушке. Можно будет наконец развернуться. Обустроить все по-своему.

Я стояла посреди гостиной, на паркете, который блестел, как лед, и чувствовала, как по коже ползут мурашки. От холода, веявшего от поверхностей. От пустоты, которая гудела в ушах. «Развернуться». Сделать что? Я не знала. Моя «клетушка» была переполнена жизнью - книгами, мыслями, незаконченными чашками чая, разбросанной одеждой. Здесь же было негде даже поставить ногу, чтобы не нарушить выверенную геометрию. Мое «по-своему» в этом контексте казалось кощунством.

С тех пор мои дни приобрели одинаковый, монотонный, бесцветный ритм. Он уходил на работу рано, часто еще до моего пробуждения, оставляя на подушке след от головы и в воздухе - легкий шлейф своего дорогого одеколона. Я просыпалась одна в нашей огромной, холодной кровати под тяжелым и бездушно мягким пуховым одеялом. Шла на кухню, которая сияла стерильным блеском неиспользуемой техники и пустых столешниц, и пила кофе одна, глядя на город, начинавший свой суетливый день где-то далеко внизу. Потом… потом наступало время, которое нужно было как-то убить. Часы, тянущиеся с невыносимой медлительностью.

Моя работа, та самая, «дурацкий фриланс», как он небрежно называл ее, почти сошла на нет. Редактор «Артхронника», узнав о моей «блестящей партии» (слухи в узких кругах разнеслись быстро), сначала засыпал меня льстивыми поздравлениями и заказами «о светской жизни, о коллекциях, о том, что вам теперь близко». Но потом эти заказы почему-то стали исчезать, становиться все более формальными, а потом и вовсе сошли на нет. То ли он, Стас, действительно что-то сказал кому-то, ненароком обмолвившись, что «жене теперь есть чем заняться», то ли люди в мире искусства сами решили, что жене успешного архитектора, живущей в таком доме, нет нужды и, более того, даже неприлично ковыряться в текстах за гроши. Я пыталась писать что-то для себя, садилась за свой старый, потрепанный ноутбук, который выглядел здесь инородным телом, но слова не шли. Они застревали где-то глубоко внутри, подавленные этим безупречным, давящим порядком.

Я могла часами сидеть на широком подоконнике в гостиной, завернувшись в плед, и смотреть на город, на крошечные, как игрушечные, машины, ползущие внизу по лентам дорог, и ничего не чувствовать. Ни тоски, ни злости, ни даже грусти - абсолютную пустоту. Я была как аквариумная рыбка, помещенная в пустой аквариум: все условия для жизни соблюдены, но самой жизни нет. Иногда, в приступах отчаяния, я пыталась «обжить» это пространство, нарушить его бесстрастную гармонию. Приносила из старой квартиры свои книги, стопками ставила их на заботливо освещенные полки, предназначенные для дизайнерских альбомов по искусству. Но они смотрелись тут чужими, неуместными, потертыми, как нищие в рванье на званом приеме в смокингах. Я купила пару комнатных растений - фикус и монстеру, в память о тех, что росли у меня раньше. Я старательно поливала их, но они, словно не желая мириться с этой атмосферой, через неделю начали жухнуть и сбрасывать листья, а еще через неделю окончательно засохли. Мне казалось, что даже они, живые существа, не выдерживали этой стерильной, безжизненной атмосферы, этого отсутствия души.

Он возвращался поздно, часто за полночь. Но почти всегда - с цветами. С огромными, безвкусно-роскошными букетами из экзотических орхидей, калл, редких роз. Я молча принимала их, находила вазу, ставила в воду. Цветы стояли, не наполняя дом ни запахом, ни жизнью, а лишь подчеркивая своим искусственным совершенством общую безжизненность, и через несколько дней так же безжизненно увядали, осыпая лепестками паркет.

- Как день? - спрашивал он, целуя меня в щеку мимоходом, уже снимая часы.

- Нормально, - отвечала я одним и тем же словом.

- Что делала?

- Ничего особенного. Читала. Гуляла.

Он кивал, бросал пиджак на спинку дивана (единственный признак беспорядка, который он себе позволял), и его взгляд скользил по безупречно чистым, блестящим поверхностям с тихим, глубоким удовлетворением. Его все устраивало. Дом был в безукоризненном порядке. Жена была дома, в безопасности, под крылом. Все было так, как он и задумал, как спроектировал. Никаких сбоев.

Как-то раз, в порыве безумной ностальгии по нормальности, я решила приготовить ужин. Не заказать из ресторана с доставкой, а именно приготовить, как обычные люди. Я поехала на дальний рынок, нашла нужные, простые продукты - настоящие овощи, а не упакованные в вакуум, курицу, зелень. Потом провозилась на кухне несколько часов, пытаясь вспомнить рецепты, наполняя дом непривычными запахами жареного лука, тушеного мяса, свежего хлеба. Он пришел, когда я уже накрывала на стол в столовой, на огромный стол из черного дерева.

- Что это? - удивился он, с нескрываемым любопытством, а может, и легкой брезгливостью осматривая простые, «домашние» блюда в обычных тарелках, а не на ресторанном фарфоре.

- Я приготовила. Попробуй, - сказала я.

Он съел немного, вежливо похвалил: «Вкусно, милая». Но я видела, как он без энтузиазма ковырял вилкой в тарелке, как его взгляд искал привычную ему изысканность, сложность вкусов. Он привык к ресторанам, где еда - это искусство, а не просто питание. После ужина, когда я мыла посуду, он подошел, обнял меня сзади и сказал мягко, но твердо:

- Милая, не утруждай себя так. У нас, конечно, пока нет постоянной домработницы, но еду можно всегда заказать из любого места. Экономь силы. Для более важных дел.

Эти «более важные дела» так и остались для меня загадкой. После этого я больше не готовила. Запах домашней еды больше не нарушал стерильной атмосферы.

Иногда, в попытке убежать от этой всепоглощающей пустоты, я тайком уезжала в свою старую квартиру. Она еще не была продана, решение по ее продаже все откладывалось. Я сидела там, среди пыльных стопок книг, на старом, продавленном диване, дышала знакомым, своим, немножко затхлым воздухом, и мне хотелось плакать. Плакать от тоски по той жизни, по той девушке с горящими глазами, которой я была. По тому творческому и бытовому хаосу, в котором и была настоящая жизнь. Это было похоже на паломничество к своей же могиле. Однажды, вернувшись оттуда позже обычного, я застала его дома неожиданно рано. Он сидел в гостиной с бокалом виски и просматривал документы.

- Где была так долго? - спросил он, не отрывая глаз от бумаг. В его голосе не было тревоги, ревности или заботы, лишь легкое, отвлеченное любопытство, как если бы он спросил о погоде.

- В старой квартире. Забрала еще пару книг, - честно ответила я, показывая на потрепанный томик в руке.

Он наконец поднял на меня взгляд и поморщился, как от неприятного запаха.

- Зачем тащить сюда этот хлам, Маша? Выбрось уже все это, наконец. Продай квартиру. Начни с чистого листа. Здесь все новое, твое будущее здесь.

Я посмотрела на него, на его красивое, уверенное, абсолютно спокойное лицо, и мне стало физически плохо. Я поняла, что он абсолютно серьезен. Искренне не понимает. Для него все мое прошлое, все, что составляло меня до встречи с ним - мои книги, мои мысли, моя работа, моя крошечная, неидеальная жизнь - было хламом. Мешающим мусором, который нужно вынести, чтобы освободить место. Чтобы он мог писать новый, чистый, безупречный лист моей жизни. Нашей жизни. И на этом листе, как я с ужасом понимала, не было места для моего почерка. Только для его чертежей.

Я не ответила. Не было слов. Я просто молча прошла мимо него в спальню, села на край кровати и снова уставилась в огромное, черное от ночи окно, в котором отражалась бледная, бесплотная тень - я. Пустота внутри стала уже не просто отсутствием дел или чувств. Она стала отсутствием меня самой. Я растворилась, испарилась в этом идеальном пространстве. Я стала призраком, тихим, бесшумным призраком в собственном доме. В собственной, чужой жизни. И самое ужасное, самое невыносимое было то, что никто, кроме меня, этого, казалось, не замечал. Для него все было в полном, безупречном порядке.

Глава 9

Стас

Я не понимал, что происходит. Снаружи, объективно, все было идеально, выстроено по чертежам. Я построил нам идеальную жизнь, как строил свои здания: с крепким фундаментом - мой доход, надежными стенами - статус, связи, роскошной отделкой - быт, вещи. Престижный, безопасный район. Квартира, которую журналы по интерьерам уже просили сфотографировать для своих обзоров, предлагая за это деньги. Я отказывал - нам не нужна была лишняя публичность. Деньги, возможность ни в чем себе не отказывать: от ежедневной смены свежих цветов до отпуска в любой точке мира по первому желанию. После возвращения из провальной, как я теперь понимал, Италии, я с головой, с каким-то почти злобным упоением ушел в работу - нужно было не просто наверстывать упущенное, но и смыть неприятный осадок, доказать себе и всем, что я контролирую ситуацию. Проект с немцами, в конце концов, удалось вытянуть с огромным трудом, и это сулило компании новый виток роста, новые, еще более крупные контракты. Я был на пике, на взлете, чувствовал в себе силу и власть. А Мария… она словно таяла на глазах, как свеча в пустом зале, теряя форму, становясь все более призрачной и неосязаемой.