- -
- 100%
- +
Она целыми днями бродила по квартире, как тихая, бесплотная тень, не оставляющая следов на глянцевом паркете. Я предлагал ей записаться в какой-нибудь клуб для жен элиты, на йогу в самый дорогой центр, на курсы истории искусств или даже черт возьми, на скульптуру из мыла - лишь бы занять себя, найти точку приложения энергии. Она лишь отмахивалась, не глядя на меня: «Не хочу». Слово было плоским, лишенным даже оттенка каприза. Просто констатация факта, как «небо голубое». Я нанял домработницу, тихую, услужливую женщину, чтобы Маша не утруждала себя даже уборкой, чтобы у нее освободилось время для чего-то «важного». В итоге она вообще перестала что-либо делать. Казалось, она разучилась даже варить себе кофе. Просто сидела на том дурацком, широком подоконнике в гостиной, обхватив колени руками, и часами смотрела в окно, на серое московское небо или на огни вечернего города. Ее подавленность, это немое, всепроникающее уныние, начали меня по-настоящему раздражать, а потом и злить. У нас же все есть! Все, о чем только можно мечтать! Чего еще не хватает этой женщине для полного, абсолютного счастья? Я ломал голову и не находил ответа.
Однажды вечером, вернувшись раньше обычного после удачных переговоров, я застал ее плачущей в ванной. Дверь была приоткрыта. Она сидела на холодном кафельном полу, прислонившись к стене, и тихо, безнадежно всхлипывала, уткнувшись лицом в колени. Зрелище это, такое немыслимое в нашем идеальном, победном мире, поразило меня, как удар. Но первым чувством был не страх за нее, а досада. Опять.
- Маша! Что случилось? - я вошел, присел рядом на корточки, потянулся к ней, чтобы обнять, прижать к себе.
Она резко, с неожиданной силой отшатнулась, как от огня, прижавшись спиной к стене. Ее глаза, полные слез, смотрели на меня не с мольбой, а с испугом и отчаянием.
- Ничего. Просто уйди, пожалуйста. Оставь меня одну.
- Как это «ничего»? Ты плачешь, сидишь на полу! - мой голос прозвучал резко. - Скажи наконец, что происходит? Может, ты больна? К врачу сходить? Может, к психологу? Я найму самого лучшего!
Она медленно подняла на меня заплаканные, опухшие глаза, и в них было столько накопленной, немой боли и такой беспросветной усталости, что мне на секунду стало не по себе, холодок пробежал по спине. Но я тут же загнал это ощущение внутрь.
- Мне не нужен врач, Стас, - прошептала она, и ее голос дрожал. - Мне не нужен психолог. Мне нужно… - она замолчала, смахнула слезы тыльной стороной ладони грубым, почти мужским жестом. - Мне нужно, чтобы ты меня просто услышал. Услышал по-настоящему.
- Я тебя слушаю! - взорвался я, вскакивая на ноги. Голос гремел под сводами ванной. - Я постоянно спрашиваю, что случилось! Что не так! Ты ничего не говоришь! Ходишь, как затюканная, лицо вытянутое. Я же не могу читать твои мысли! Я не экстрасенс!
- Я не про это! - ее голос внезапно сорвался на крик, хриплый, надрывный. Она тоже поднялась, опираясь о стену. - Я не про то, что случилось сегодня, какой-то конкретный повод! Я про то, что происходит каждый день! Каждый божий день! Мне плохо, Стас! Мне ужасно, невыносимо плохо! Мне одиноко и пусто в этой твоей золотой клетке! Я не могу здесь дышать! Мне нечем дышать!
Я встал, смотря на нее сверху вниз, чувствуя, как гнев и обида наполняют меня, вытесняя мимолетную тревогу. Ее слова казались мне верхом неблагодарности, капризом избалованного ребенка, который получил все игрушки мира и плачет, потому что ему скучно.
- Плохо? - повторил я, не скрывая сарказма и раздражения. - Тебе плохо? В квартире за полмиллиона долларов, с видом на весь город, с мужем, который пашет как лошадь, днем и ночью, чтобы обеспечить тебе безбедную, роскошную жизнь? Одиноко? Милая, это называется семья! Так все нормальные семьи и живут! Ты думаешь, у других женщин по-другому? Их мужья тоже целыми днями на работе! Жена занимается домом, детьми, собой! Это нормально!
- Это не нормально! - прошептала она, и в шепоте этом была такая твердая, ледяная убежденность, что я на миг опешил. - По крайней мере, для меня. Это смерть.
- Ты просто не знаешь, чего хочешь, - отрезал я, чувствуя, как злость и разочарование закипают во мне, переливаясь через край. - У тебя была своя тесная, заваленная хламом квартирка и твой «дурацкий фриланс», который не приносил ни гроша. Теперь у тебя есть все. Абсолютно все. А ты ноешь и устраиваешь истерики на полу в ванной. Может, тебе просто заняться чем-то полезным, а не киснуть и не выдумывать себе проблемы?
Она смотрела на меня, и слезы в ее глазах вдруг высохли, будто их выжгло это мое непонимание. Осталась только та самая, знакомая, ледяная и бездонная пустота, которая пугала меня больше любых слез. Она медленно, словно противясь гравитации, поднялась с пола, отряхнула халат.
- Заниматься нечем, - тихо, без интонации, сказала она, глядя куда-то мимо меня. - Абсолютно нечем.
И вышла из ванной, оставив меня одного в блестящем пространстве, еще полном эхом нашего скандала.
Я остался стоять, все еще кипя от возмущения и праведного гнева. Неблагодарная. Совершенно неблагодарная. Я ломаюсь на работе, строю будущее, а она, в тепле и комфорте, устраивает истерики из-за какой-то выдуманной, абстрактной тоски. Депрессия, что ли? Надо было что-то сделать. Срочно. Развеять ее хандру, вернуть все в нормальное русло. Я не мог допустить, чтобы это тлетворное настроение разрушало то, что я с таким трудом создал.
На следующий день, по дороге с работы после подписания выгодного контракта, я заехал в бутик той самой несговорчивой итальянской марки. Я вспомнил, как она как-то, еще до свадьбы, мельком показала в глянцевом журнале на одну модель и сказала: «Выглядит интересно, хотя и чудовищно дорого». Я купил сумку, новую, только что поступившую в коллекцию. Но я был абсолютно уверен, что такой жест, такой очевидный знак внимания и любви, не может не подействовать. Это же физическое воплощение заботы! Ей просто нужно напомнить, что ее любят, что о ней думают.
Вернувшись домой, где царила та же гнетущая тишина, я торжественно, с легкой улыбкой победителя, вручил ей большую, тяжелую коробку с узнаваемым логотипом.
- На, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал нежно. - Держи. Чтобы было не так одиноко и грустно.
Она взяла коробку, не глядя на меня. Села на диван, открыла ее, откинула слои шелковой бумаги. Посмотрела на кожаную сумку песочного оттенка без единой эмоции на лице. Не было ни радости, ни удивления, ни даже простого любопытства. Лицо было маской.
- Спасибо, - ровным, безжизненным голосом произнесла она, закрыла коробку, поднялась и отнесла ее в спальню, в свой гардероб.
Больше я этой сумки на ней не видел. Ни разу. Она исчезла, как и все остальные мои подарки - украшения, одежда, гаджеты - в недрах ее гардеробной, словно в черной дыре, которая поглощала не только вещи, но и все мои попытки достучаться. Это окончательно, бесповоротно вывело меня из себя. Я перестал понимать, чего же она хочет на самом деле. Я давал ей все, что, по моему разумению, по опыту, по наблюдениям за другими, могло и должно было сделать женщину счастливой. Деньги, безопасность, вещи, статус, комфорт. А она хотела каких-то эфемерных разговоров «по душам», какого-то неуловимого «понимания», каких-то абстракций, которые нельзя пощупать, измерить, положить в банк и на которые нельзя положиться в этом жестоком мире. Ее язык был для меня иностранным, полным ненужных и непрактичных слов о чувствах, а мой язык дел и подарков был для нее, видимо, пустым звуком.
Я отступил. Сдался. Если она не ценит, не видит, не хочет принимать то, что я делаю, то и ладно. Зачем биться головой о стену? Я сосредоточился на работе. В конце концов, это была та единственная сфера, где мои усилия, моя логика, моя воля приносили осязаемый, измеримый, впечатляющий результат. Где меня понимали с полуслова, где ценили, где не было этой изматывающей, непробиваемой, как броня, глухоты. И которая, как я начинал с холодной яростью подозревать, была вовсе не моей, а ее. Она не слышала меня. Отказывалась слышать. Не слышала громкого, веского языка подарков и материальной заботы, единственного языка, который я считал по-настоящему весомым, доказательным, настоящим. Я перестал спрашивать, что случилось. Перестал пытаться ее «развеселить», удивить, осчастливить. Это было бессмысленно. Мы погрузились в тяжелое, гнетущее, плотное молчание, которое разрывалось лишь редкими, необходимыми, бытовыми фразами, произносимыми без интонации. «Во сколько вернешься?» - «Не знаю. Не жди». «Принести тебе кофе?» - «Не надо. Спасибо». «Надолго уезжаешь?» - «На пару дней. Совещание в Питере».
Глухота, к которой я так возмущенно приписывал ее, стала взаимной. Полной и тотальной. И, черт возьми, так было проще. Гораздо проще. Не нужно было тратить силы, нервы, время на расшифровку невнятных сигналов. Не нужно было испытывать раздражение и гнев от непонимания. Можно было работать. Можно было жить, как в хорошо спроектированном, но пустом здании - функционально, без сюрпризов. Я ведь сделал все, что мог.
Глава 10
Мария
После того вечера в ванной, после той сумки, которая должна была заткнуть дыру в моей душе, что-то внутри окончательно сломалось и затихло. Не с грохотом, а с тихим, окончательным щелчком, как закрывается крышка на шкатулке, из которой убрали последнюю драгоценность. Мы научились искусно, почти профессионально избегать друг друга в собственном, огромном доме. Он - залипая в телефоне с важным видом, или пропадая в кабинете за плотно прикрытой дверью, или заказывая еду в свою часть квартиры, когда знал, что я на кухне. Я - в своих мыслях, которые становились все тише и беднее, в наблюдениях за пылинками, танцующими в луче света, или просто у окна, которое было моим единственным порталом в хоть какую-то жизнь.
Этот вечер не отличался от других. Он пришел поздно, уже за полночь. Я слышала, как щелкает замок, как он с силой бросает ключи в фарфоровое блюдо на консоли в прихожей, как тяжело дыша проходит по коридору в спальню, не заглядывая в гостиную. Я сидела в гостиной, в полной темноте, которую нарушал только тусклый свет уличных фонарей, и притворилась, что не заметила его, что я уже часть этой темноты. Через несколько минут он вышел из спальни, уже в мягких спортивных штанах и футболке, босиком.
- Ты не спишь? - его голос прозвучал глухо, нарушая давящую, почти осязаемую тишину. Он не вошел в комнату, остановился в дверном проеме, силуэтом.
- Нет, - ответила я, не поворачивая головы.
- Почему в темноте сидишь? Испортится зрение.
- Так удобнее. Не слепит.
Он постоял еще мгновение, словно ожидая, что я что-то добавлю, что-то вроде «как твой день?» или «устал?». Но я молчала. Тогда он просто пожал плечами, жестом, который я скорее угадала, чем увидела, и направился на кухню. Я слышала, как он открывает тяжелую дверцу холодильника, как лязгает бутылка о стеклянную полку, как он наливает себе минеральной воды. Потом - звук включенного телевизора в маленькой гостиной на другом конце коридора. Он смотрел новости или аналитическую программу. Всегда новости, биржевые сводки, политические дебаты. Ему было интереснее, спокойнее, привычнее слушать о мировых кризисах, скачках доллара и коррупционных скандалах, чем пытаться услышать тихий, затухающий голос того, что творилось в душе у его жены. Там были непонятные, неконкретные, а потому несущественные категории: одиночество, потеря себя, тоска. Это не конвертировалось в деньги, не влияло на репутацию, не решалось одним звонком. А значит, не имело значения.
Я не двигалась. Сидела, обняв колени, и смотрела на огни города, на бесконечную россыпь желтых и белых точек. Они казались такими далекими, такими чужими, как звезды в другой галактике. Как и все в этой жизни, которая, казалось, принадлежала кому-то другому. Я машинально вспоминала нашу первую ночь. Тот сладкий, пьянящий хаос, опрокинутую тумбочку с глухим стуком, его хриплый, животный шепот у самого уха, его руки - берущие, требовательные, полные не знающей границ жажды. Я пыталась вызвать в себе то чувство - жадное, острое, первобытное, заставлявшее забыть обо всем. Но вместо него была только тяжелая, свинцовая, всепроникающая усталость. Она сидела в костях, в мышцах, заполняла голову тишиной. Усталость не от дел, а от их отсутствия. От этого гнетущего молчания, ставшего нашим основным способом коммуникации. От одиночества, которое было в тысячу раз страшнее того, когда ты физически один. От бесконечных, изматывающих попыток достучаться до глухой, непроницаемой стены, которую он возвел вокруг себя и которую принял за крепость.
Когда-то, в самом начале, его самоуверенность, его циничная, непоколебимая позиция казались мне проявлением силы, внутреннего стержня, которого так не хватало вечно сомневающимся интеллигентам из моего круга. Теперь я понимала, что это была не сила. Это была просто глухота, обнесенная высоким, неприступным забором прагматизма и презрения ко всему «неосязаемому». Он не слышал меня не потому, что не мог, а потому что не хотел. Сознательно отказывался.
Потому что мой внутренний мир, мои потребности, моя душевная тоска были для него не более чем неудобным, назойливым шумом, помехой в идеально отлаженном, эффективном механизме его жизни. Он пытался заглушить этот шум самыми очевидными, с его точки зрения, способами: деньгами, дорогими подарками, комфортом, статусом. В его системе координат это и была любовь, забота, решение проблем. А когда эти меры не помогли, когда «шум» не прекратился, он просто отключил звук. Вышел из комнаты. Погрузился в работу. Надел наушники в виде телевизора с новостями. И сделал вид, что тишина, воцарившаяся в доме, - это и есть долгожданный покой.
Телевизор вдали умолк. Послышались его неторопливые, уверенные шаги по коридору. Он прошел мимо открытой двери в гостиную, даже не замедлив шаг, не заглядывая внутрь, и направился в спальню.
- Иду спать, - бросил он в пространство, информируя.
Я не ответила. Что я могла ответить? «Спокойной ночи»? Это было бы лицемерием. Молчание было честнее. Прошло полчаса, может, больше. Я знала, что он уже спит. Он всегда засыпал мгновенно, как только голова касалась подушки, словно выключая внутри себя некий главный рубильник, отделяя день с его делами от ночи с ее отдыхом. Никаких терзаний, никаких бессонных раздумий. Для меня же необходимость идти в ту же постель, ложиться рядом с ним в темноте, чувствовать исходящее от его тела тепло и при этом с физической ясностью осознавать, что между нашими двумя лежащими в метре друг от друга телами - километры ледяного, мертвого безмолвия и непроходимой стены непонимания, было самым тяжелым, унизительным испытанием каждого дня. Это был финальный акт нашего ежедневного спектакля под названием «Семья».
Я наконец поднялась с подоконника, и медленно, как на эшафот, пошла в спальню. Дверь была приоткрыта. Я вошла внутрь. Спальня была освещена только холодным, синеватым светом почти полной луны, который полосами пробивался сквозь щели вертикальных жалюзи и ложился на пол и на кровать. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая на одеяле. Его лицо в полумраке, в этих полосах света и тени, казалось спокойным, почти безмятежным. Он не видел кошмаров. Не ворочался. Не вздыхал. Его совесть, очевидно, была чиста. Он ведь обеспечивал свою жену всем необходимым: крышей, едой, деньгами, безопасностью. Он выполнил свою часть контракта. Какие могут быть кошмары? Проблемы были только у меня, а значит, это были мои проблемы, а не его. И он с чистой совестью от них отстранился.
Я остановилась у края кровати и просто смотрела на него. Я вглядывалась в знакомые, когда-то такие дорогие черты - в резкую линию скулы, в темные, чуть нахмуренные даже во сне брови, в губы, которые когда-то вызывали во мне бурю, а теперь лишь холодное равнодушие. Я ждала, что сердце екнет, сожмется от старой боли или от остатка нежности, что где-то в глубине, под толщей усталости и обиды, проснется та самая, первая, истерзанная до дыр, но все еще тлеющая искра. Хоть что-то. Но ничего не было. Абсолютная пустота. Ничего, кроме той самой всепоглощающей усталости. Она заполнила меня целиком, до краев, вытеснив все остальные чувства. Даже обида и боль, такие острые раньше, притупились, превратились в фоновый, монотонный шум, вроде гула трансформатора за окном. Я была эмоционально истощена. Банк чувств опустел.
Стоя над спящим, безмятежным мужем, в нашей безупречно красивой, дорогой, бездушной спальне, я впервые сформулировала мысль словами: «Это ошибка».
Мысль прозвучала в голове как неопровержимый, объективный факт, вроде «земля круглая» или «вода мокрая». Этот брак, эта совместная жизнь, этот дом, который он с такой любовью построил для нас, - все это была грандиозная, фундаментальная, трагическая ошибка с самого начала. Я пыталась вписаться в его четкий, геометричный чертеж, согнуться, обломать острые углы, стереть свои пометки на полях.
Но ничего не выходило. Я не была тем элементом, той деталью, которую он искал для завершения своей идеальной картины. Я была чужеродным телом, которое его отлаженная, мощная система медленно, но верно отторгала. И эта самая система, этот «идеальный порядок», эта тишина - они медленно, день за днем, убивали во мне все живое. Я не плакала. Слез больше не было, они все выплаканы там, на кафельном полу в ванной. Было только холодное, трезвое, почти облегчающее осознание. Осознание того, что я больше не могу. Не могу выносить эту пустоту. Не могу притворяться. Не могу жить жизнью призрака в музее чужой мечты. Я больше не хотела. И это «не хотела» было сильнее всех страхов.
Я развернулась и вышла из спальни так же тихо, как и вошла. Прошла обратно в гостиную, к своему островку - подоконнику. Села и снова уставилась в ночной город. Что дальше? Куда идти, когда за спиной - весь твой, казалось бы, устроенный мир? Как выбраться из этой красивой, удобной, безопасной, но абсолютно смертельной ловушки, не разорвав себя в клочья? Первая, робкая, но абсолютно четкая мысль об уходе, о разрыве, о бегстве поселилась во мне, как холодное семечко. Она была тихой, лишенной пафоса, но невероятно твердой. Как тот самый щелчок в душе, который окончательно отделил «до» от «после». «До» - это была борьба, надежда, попытки достучаться. «После» началось сейчас, в эту лунную ночь. Теперь, осознав это, нужно было найти в себе силы, осколки своей воли, чтобы сделать следующий шаг. Первый шаг прочь.
Глава 11
Реальность Б
Станислав
Поздний ноябрьский вечер. Я возвращался с очередной, затянувшейся далеко за полночь встречи, голова раскалывалась от усталости и от глупой, бесплодной беседы с людьми, которые говорили много, а смысла несли мало. Реш
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.