Перевоспитатель для мажора

По-любому, когда я ушел, а они – отправились в другое заведение, все трое перемывали мне кости. И пусть я этого не знал доподлинно, сама мысль об этом портила мне настроение все выходные, которые мне пришлось провести вместе с Ба.

Впрочем, мы друг другу не мешали. Большую часть субботы Ба провела в своем читательском клубе, который собирался в столовой на другом конце квартала, а в воскресенье я почти весь день проспал.

Чтобы в понедельник выяснить: я простыл.

Оказывается, октябрь – не лучшее время, чтобы ходить без куртки. Раньше я об этом не задумывался, потому что все время ездил на машине. Сейчас оправдывал себя тем, что до университета всего десять минут ходьбы, а куртки как таковой у меня не было, как и каких-то других теплых вещей.

И вот, приплыл: головная боль, саднящее горло и сопли по колено.

Впервые я проснулся сам: не потому, что привык, а потому что хреново. Башка трещала похлеще чем с похмелья, а боль в горле была такой, что глотание слюны обращалось в пытку. Каждый вдох обжигал изнутри, словно я жрал стекло. Тело ломило, как если бы по мне самосвал проехался, а потом развернулся и проехался еще раз. Кости ныли, мышцы сводило судорогой, а под веками нещадно пекло.

Кое-как собрав себя в кучу, я выполз из комнаты. Ноги подкашивались, в ушах звенело, а перед глазами плясали черные точки. Я чувствовал себя так, будто кто-то выжал из меня все соки и оставил пустую оболочку, наполненную болью и слабостью.

А на кухне попал под пристальный взгляд серых бабушкиных глаз.

— Матвей? — она не удивилась. Она нахмурилась и тут же подалась навстречу. — Что с тобой?

— Простыл, — просипел я, и голос прозвучал так хрипло, что даже я сам не узнал его. Попытался отмахнуться от протянутой навстречу руки, но куда там. Проще было истребитель остановить.

Ладонь Ба прижалась ко лбу, сухая, прохладная, шершавая от времени. Она поморщилась, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Ну-ка, садись! — Ба выдвинула табуретку с такой силой, что та скрипнула протестом, и полезла в аптечку. — Держи. Подмышку. Как запищит – подашь мне.

Она протянула мне электронный градусник, уже готовый к использованию. Мне было так хреново, что я даже спорить не стал: выполнил, а через полторы минуты отдал обратно, чувствуя, как все внутри дрожало от слабости.

Маргарита Сергеевна, нацепив очки, поцокала языком и покачала головой.

— Тридцать семь и восемь. Сегодня ты без университета, Матвей Саныч.

— Заебись, — без особого энтузиазма порадовался я, прикрывая глаза и прижимаясь затылком к стене. Холодная поверхность принесла хоть какое-то облегчение. Но почти сразу мне в лицо прилетело полотенце, вырывая из сладкой неги. — Эй! За что!

— Не выражайся в моем присутствии! — надзирательно произнесла Ба, а после снова потянулась к коробке с лекарствами, разбрасывая по столу коробочки и бутылочки. — Где-то у меня было жаропонижающее…

Я ее почти не слышал. Глаза слипались, хотелось спать. И тело ломило, будто я разом сломал все кости. Я отметил, что надо бы заехать домой и все-таки цепануть себе теплых вещей.

А потом вспомнил, что дома-то у меня и не было.

— На, пей.

На стол передо мной опустилась чашка с чем-то горячим. Я обхватил ее руками, сделал глоток и тут же обжег себе все, что только можно: пальцы, язык, щеки, горло. Боль пронзила так резко, что я чуть не расплескал на себя все содержимое, усугубляя последствия.

— Ну куда ж ты залпом-то! — ворчала рядом Ба, но в ее голосе не было злости, только забота. Та самая, которую я так долго игнорировал. — Маленькими глотками, обалдуй!

Я послушался, лишь бы не тратить силы на спор. Когда болел последний раз, я даже вспомнить не мог. Наверное, еще в школе? Мамы тогда уже не было, и папа оставлял меня дома с домработницей. Я целый день гонял в приставку, а она приносила мне еду и таблетки, которые я прятал в цветочный горшок. Цветок тогда сдох, а я – нет.

Сейчас веры в такой позитивный исход не было.

— Давай-ка в постель, — в итоге выгоняла меня с кухни Ба. — А я пока в аптеку схожу.

Я хотел было возмутиться, но сил хватило ровно на то, чтобы грохнуться лицом в постель. Мышцы отказывались слушаться, тело стало ватным, а сознание начало уплывать куда-то в темноту, где не было ни боли, ни мыслей, ни стыда.

Каким-то краем сознания я слышал, как отрылась и закрылась входная дверь. Чуть погодя звук повторился, дополнившись шуршанием пакета. Кажется, Ба зашла ко мне и обратилась по имени, но я не был уверен, что это – не плод моего воображения. Возможно, мне просто снилось, что кто-то заботится обо мне. Что кому-то не все равно.

Зато совершенно точно я слышал, как спустя еще какое-то время она ругалась, расхаживая по своей комнате. Голос звучал так громко и жестко, что даже сквозь дремоту я понял: Ба разговаривала с кем-то по телефону. И разговор этот был далек от мирного.

— Александр, это не шутки! — учитывая обращение и ледяной тон Ба, общалась она с моим отцом. — У парня ни одной теплой кофты! Что ты хотел? Разумеется, он заболел! Ты на улицу вообще из своих джипов выходишь? Нет. Мне все равно, кто кому должен звонить и о чем просить. Ты мне ребенка на каких условиях сплавлял? Вот и выполняй!

Пауза. Я слышал, как отец что-то отвечал, но слов не разобрал. Только тон – раздраженный, отстраненный. Как будто ему было все равно.

— Нет, ты меня слушай, — Ба говорила так, словно она снова в прокуратуре, а перед ней – обвиняемый, который пытался уйти от ответственности. — Я не нянька. Я согласилась помочь с перевоспитанием, но не с тем, чтобы парень здесь болел без элементарных вещей! Пришли ему одежду. Или перечисли деньги, я сама куплю. И не смей мне рассказывать про уроки и последствия! Уроки – это хорошо, а вот доводить до пневмонии – это уже твоя ответственность, Александр!

Еще одна пауза. Более долгая. Более напряженная.

— У тебя два часа, — наконец произнесла Ба, и в ее голосе прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Если до обеда не будет – сама позвоню тебе на работу. Уверена, твоим коллегам будет интересно узнать, как ты заботишься о сыне.

Я понятия не имел, о чем именно они договорились, да и забыл почти сразу, окунувшись в очередной темный сон, где не было ни боли, ни мыслей, ни ответственности.

А когда проснулся, за окном уже было темно.

Голова все еще раскалывалась, но я уже не чувствовал себя таким овощем: сел в кровати даже без приступа тошноты или вертолетов. Спина ныла, но это больше от долгого лежания, чем от жара.

Вероятно, температура спала.

Я соскреб себя с постели. Майка была потной и неприятно липла к телу – я ее стянул с себя, в одних боксерах отправляясь в ванну. Скинул одежду в коробку для белья – спасибо, что стиркой и глажкой тоже занималась Ба. Меня она попробовала привлечь к этому занятию, но, когда я сжег одну из трех своих футболок, бабуля тут же передумала.

Это, кстати, была последняя чистая. Придется просить вечером постирать.

Свернул в туалет – они с ванной у Ба были раздельными. И только после этого, почесав затылок, вывернул на кухню, откуда доносились умопомрачительные запахи свежей еды. Что-то жареное, что-то с травами, что-то такое, от чего слюнки текли, даже несмотря на то, что горло все еще саднило.

Только насладиться ужином мне было не суждено, потому что у плиты нашлась вовсе не Маргарита Сергеевна.

Там, уперевшись одной рукой в столешницу, с лопаткой в другой стояла Кристина, чтоб ее.

И с насмешливым выражением лица смотрела на меня.

А я, мать ее, в одних трусах!

Сердце ушло в пятки, а потом резко подскочило к горлу. Я замер на пороге, не зная, то ли убегать обратно в комнату, то ли делать вид, что так и задумано. Что я всегда хожу по бабушкиной квартире полуголым, и это абсолютно нормально. Хотя, именно так я и ходил: Ба было плевать, а мне – удобно.

Но Ба-то здесь и не было!

Впрочем, и Крис тоже не особо одетая: во всяком случае, никаких привычных джинс, футболок и рубашек в клетку. Простой домашний костюм из таких коротких шорт, которые некоторые части моего тела воспринимали как команду «фас!», и майки-безрукавки в облипку с таким вырезом, что второй командой становилось «апорт!».

Клянусь, будь на месте Крис кто-то другой, мы бы не разговаривали.

А так…

— Что ты здесь делаешь? — все еще хрипло, но максимально сурово интересовался я, надеясь, что грубость отвлечет девушку достаточно, чтобы она не обратила внимание на восставшего Матвея-младшего.

Но либо я грубил недостаточно, либо Кристина уже давно все рассмотрела, а ее улыбка стала шире. Предательски, ехидно, почти хищно.

— А ты теперь живешь со мной, Мажорчик, — проговорила Крис так, словно она – кошка, которую пустили к мышке в хату. — Смотрю, ты этому рад.

Ее взгляд скользнул вниз, задержался на секунду, а потом вернулся к моему лицу. Эта стерва провоцировала меня, а я держался на одном упрямстве.

О чем она там спрашивала? Рад ли я?

Ага. Пиздец как счастлив.