Больница для бедных. Попаданка всех вылечит

Глава 5.

Я поспешно пригладила непокорные пряди волос и попыталась придать лицу максимально невозмутимое выражение. Агата поймала мой взгляд и чуть заметно подмигнула, что должно было означать «держись». Через мгновение в дверном проеме появился он.

Лорд Калеб Редмонд заполнил собой пространство малой гостиной. Он был в простом, но добротном сюртуке темно-зеленого сукна, который только подчеркивал ширину его плеч. Его белые волосы, уже почти сухие, были отброшены назад, открывая высокий лоб и резкие черты лица. Он казался иным, чем в бухте – цивилизованным, сдержанным, но в его темных глазах по-прежнему читалась та же дикая, неспешная уверенность. От него пахло морским воздухом и чистым, холодным ветром.

— Леди Грэм, — его голос был низким и немного хрипловатым, как будто от частого молчания или крика в шторм. Он сделал безупречный, хотя и несколько скупой поклон. — Прошу прощения за внезапный визит. Я только что вернулся с побережья и счел долгом представиться своей новой соседке.

— Никаких извинений не требуется, лорд Редмонд, — Агата ответила с той самой изящной, теплой учтивостью, которая была ее второй натурой. Она протянула руку, и он, склонившись, едва коснулся ее пальцев губами. — Мы весьма рады вашему визиту. Позвольте представить вам мою дорогую компаньонку, мисс Нинель Торнс.

Мне ничего не оставалось, как подняться и сделать реверанс, надеясь, что мои колени не подведут. Я чувствовала, как его взгляд скользнул по мне, неспешный и оценивающий.

— Мисс Торнс, — кивнул он. В его интонации не было ничего, кроме формальной вежливости, но уголок его рта, показалось мне, едва дрогнул.

— Лорд Редмонд, — выдохнула я, с трудом выдавливая из себя звуки.

— Прошу, присоединяйтесь к нам, — пригласила Агата, указывая на свободное кресло. — Мы как раз пьем чай.

Он сел с той же естественной, почти хищной грацией, с какой выходил из воды. Его движения были экономными и точными. Миссис Бернс, появившись словно из ниоткуда, бесшумно поставила перед ним дополнительную фарфоровую чашку и блюдце.

Некоторое время в комнате царила тишина, нарушаемая лишь легким звоном ложек. Я сконцентрировалась на том, чтобы аккуратно положить себе малиновое варенье, хотя руки слегка дрожали.

— Вы упомянули, что вернулись с побережья, лорд Редмонд, — начала Агата, искусно наполняя паузу. — Надеюсь, ветер не был слишком суров для прогулки?

— Ветер здесь всегда суров, леди Грэм, — ответил он, беря свою чашку. Он держал ее крупными, сильными пальцами, покрытыми старыми шрамами и мозолями, и этот контраст с изящным фарфором был поразителен. — Но сегодня он был… освежающим. Особенно после купания.

Я чуть не поперхнулась чаем. Агата бросила на меня быстрый предупреждающий взгляд.

— Купание в такое время года? — спросила она, поднимая бровь. — Должно быть, вы обладаете поистине нордическим здоровьем.

— Привычка, — коротко ответил он. Затем его взгляд медленно, неотвратимо переместился на меня. — Вода в Соколиной бухте, впрочем, всегда чуть теплее, чем в открытом море. Это одно из ее преимуществ. И одно из немногих мест, где можно насладиться уединением.

Я почувствовала, как по моей спине пробежал холодок.

— Соколиная бухта? — переспросила Агата, делая вид, что слышит это название впервые. — Должно быть, живописное место.

— Очень, — согласился он, не отводя от меня глаз. Его взгляд был тяжелым и прямым, как удар. — Хотя сегодня мое уединение было… неожиданно нарушено. Мимолетным видением. Оно исчезло так же стремительно, как и появилось, не дав мне возможности даже представиться. Совсем как испуганная лань.

Его слова не были обвинением. Они были… констацией факта, приправленной легкой, почти неуловимой иронией. Мне показалось, что в глубине его темных глаз на мгновение вспыхнула искорка – не злого, а скорее охотничьего интереса.

Щеки мои вспыхнули с новой силой. Я опустила глаза на свою чашку.

— Возможно, это видение просто сочло ситуацию… двусмысленной, лорд Редмонд, — мягко вступила Агата, приходя мне на помощь. — И предпочло удалиться, чтобы не смущать и не быть смущенным. Инстинкт самосохранения, так сказать.

Он наклонил голову, словно обдумывая ее слова.

— Разумно, — наконец произнес он. — Хотя я всегда считал, что лучший способ разрядить двусмысленность – это встретить ее лицом к лицу. А не убегать, спотыкаясь о прибрежные камни. Можно и шею сломать.

Теперь он говорил смотря прямо на меня, и в его голосе зазвучали откровенные, хоть и приглушенные, нотки насмешки.

Я заставила себя поднять на него взгляд. Встретиться с этим взглядом лицом к лицу, как он и сказал. В груди все колотилось, но я собрала всю свою волю.

— Возможно, вы правы, лорд Редмонд, — сказала я, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал почти ровно. — Но иногда инстинкт побега оказывается сильнее доводов рассудка. Особенно когда рассудок… временно отказывается служить.

На его лице, наконец, появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Она не была дружелюбной, но в ней читалось уважение к парированию.

— Понимаю, — сказал он. — Морской воздух иногда оказывает такое действие на непривыкших. Дезориентирует.

— О, не сомневаюсь, — ответила я, чувствуя, как смелость, подпитываемая досадой, толкает меня продолжить диалог. — Как и некоторые… неожиданные морские пейзажи.

Леди Агата тихо ахнула, прикрыв рот платочком, будто поперхнувшись. Взгляд лорда Редмонда сверкнул острее. Он пристально смотрел на меня несколько секунд, а затем издал короткий, низкий звук, который можно было принять за сдержанный смех.

— Кажется, я начинаю понимать, мисс Торнс, — медленно проговорил он. — Вы не совсем та… испуганная лань, за которую можно было бы вас принять с первого взгляда.

Он отпил глоток чая, поставил чашку и поднялся с тем же неспешным достоинством.

— Леди Грэм, мисс Торнс, благодарю за гостеприимство и чай. Мой визит, надеюсь, разрядил некоторую… атмосферную неопределенность.

Он поклонился сначала Агате, потом, чуть менее формально, мне.

— Надеюсь, в следующий раз, если наши прогулки снова пересекутся, мы сможем представиться друг другу должным образом. Без спешки и… спотыканий.

С этими словами он развернулся и вышел из гостиной, оставив после себя легкий запах моря и ощущение едва отгремевшей, но отнюдь не законченной бури.

Дверь закрылась. Я выдохнула, словно продержавшись все это время без воздуха.

— Ну что, моя дорогая, — сказала Агата, и в ее глазах плясали веселые огоньки. — Похоже, ты только что провела свою первую дуэль с лордом Калебом Редмондом. И, должна признать, вышла из нее с достоинством. Хотя, — она понизила голос до шепота, — я все же советую какое-то время обходить Соколиную бухту стороной. На всякий случай.

Дверь в гостиную снова распахнулась, на этот раз с более привычным, энергичным стуком.

— Агата, дорогая, ты не поверишь, с кем я только что разминулся у наших ворот… — начал Генри Грэм, входя в комнату и сбрасывая с плеч дорожный плащ. Его взгляд, перебегая с жены на меня, внезапно остановился, а брови взметнулись вверх. — Погодите-ка. Неужели у нас только чтобыл сам лорд Редмонд? Я видел, как он верхом удалялся по дороге. От него, прости господи, будто морским штормом веяло.

— Самолично, — подтвердила Агата, и в ее тоне вновь заплясали те веселые огоньки. — Сделал визит вежливости. Представился новой соседке, – и кивнула на меня, давая понять с кем именно он желал познакомится.

Генри присвистнул, опускаясь в кресло, которое только что покинул лорд Калеб.

— Вот это сюрприз. Он, кажется, последние пять лет избегал соседских визитов как чумы. Что случилось? Неужели наша скромная персона его так заинтриговала?

— Скорее, наша Нинель, — улыбнулась Агата, кивая в мою сторону. — Их… знакомство, как выяснилось, уже состоялось. При несколько необычных обстоятельствах.

Генри с интересом уставился на меня. Пришлось, краснея, вкратце, под чутким руководством Агаты, пересказать суть диалога, опуская самые пикантные детали в бухте, но сохраняя атмосферу легкого фехтования словами.

— «Неожиданные морские пейзажи»? — Генри расхохотался, хлопнув себя по колену. — Браво, мисс Торнс! Дерзко. Очень дерзко для первого разговора с Калебом Редмондом. Он, говорят, на дуэлях за меньшее людей на шпагу нанизывал. Ну, в молодости, конечно, — поспешно добавил он, заметив мой испуганный взгляд.

— Оставим пока нашего соседа, — Агата искусно сменила тему, но в ее глазах читалось удовлетворение от того, как разворачивались события. — Где ты пропадал, Генри? Я ожидала тебя к обеду.

Лицо Генри сразу посерьезнело. Он провел рукой по волосам.

— У Симона. Дела плохи, Агата.

В комнате повисла тревожная тишина.

— С Симоном? — спросила леди Грэм, вся внимание. — Что случилось?

— Его брат, молодой Томас, — начал Генри, понизив голос. — Охотились вчера, чуть дальше, в лесу. Конь оступился. Мальчика выбросило из седла, он ударился о склон, а потом на него еще и конь рухнул.

Я невольно застыла, слушая. Мой внутренний врач, тот самый, что жил за фасадом Нинель Торнс, мгновенно проснулся, анализируя возможные повреждения.

— Жив? — одним словом выдохнула Агата.

— Жив, слава богу, — кивнул Генри. — Но нога… Его принесли в дом, он в жару, бредит. Местный хирург вчера смотрел — говорит, перелом сложный, со смещением. Нога вся посинела, распухла страшно. Доктор наложил лубки, но Симон в панике. Боится, что брата будут резать и он того и гляди… ногу потеряет. Я как раз от них, пытался как-то успокоить.

Слова «посинела», «распухла» зажгли в моем сознании красную лампу. Это звучало как потенциальное повреждение артерии или, что более вероятно, компартмент-синдром — опасное состояние, когда из-за отека в замкнутом фасциальном пространстве нарушается кровоснабжение. Без быстрого вмешательства это гарантированно вело к некрозу и потере конечности.

— Его нужно осмотреть, — сказала я прежде, чем успела обдумать. Голос прозвучал твердо, без тени смущения.

Чета Грэма повернулись ко мне.

— Нинель, дорогая, — мягко начала Агата. — Я понимаю твое сострадание, но это дело для опытного хирурга…

— Именно поэтому, — перебила я, уже поднимаясь. Во мне говорил не просто порыв, а профессиональная необходимость. Каждая секунда могла быть на счету. — Простите, Агата Генри. Если мы сейчас не поедем к ним, то Томас может потерять не только ногу. Я видела подобные травмы. То, что вы описали… если доктор неправильно наложил шину, если там поврежден крупный сосуд или началась гангрена… Томасу грозит не просто хромота. Ему грозит ампутация. Или сепсис. Он может умереть.

В тишине, последовавшей за моими словами, был слышен лишь треск поленьев в камине. Генри и Агата смотрели на меня с новым, изучающим интересом.

— Ты уверена в своих знаниях ? — спросил наконец Генри, без тени насмешки, очень серьезно.

Я встретила его взгляд.

— Уверена. Я не могу обещать чуда. Но я могу оценить ситуацию. И, возможно, сделать то, что спасет ему ногу. Если, конечно, Симон позволит.

Агата молча смотрела на меня несколько мгновений, а затем решительно кивнула. В ее глазах читалась решимость и доверие, которые тронули меня до глубины души.

— Тогда едем. Генри, вели подавать карету. Самую быструю. И возьми с собой наш дорожный медицинский сундучок. В нем есть чистые бинты, ножницы, спирт.

— Но, Агата, репутация… — начал было Генри.

— Репутация не стоит жизни Томаса, — отрезала она, уже направляясь к выходу, чтобы накинуть плащ. — А Нинель… в ней сегодня столько решимости, что хватило бы на целый полк. И знаешь, после ее «дуэли» с лордом Редмондом я склонна ей верить. Поехали.

Через пятнадцать минут мы мчались в карете по ухабистой дороге к дому Симона. Я сидела, сжав в потных ладонях кожаный ремешок медицинского сундучка, который Генри поставил рядом. За окном мелькали угрюмые вересковые пустоши и темные сосновые боры, на которые уже наползали сумерки. Страх и ответственность сжимали мне горло, но под ними, как стальной стержень, жила твердая уверенность. Я была врачом. И где-то там ждал пациент. Остальное — условности, предрассудки и призраки прошлого — должно было подождать.

В доме Симона мы появились уже когда начало смеркаться. Это был не дворец, но крепкое, добротное жилище работяги — низкие потолки, потертые половицы, пахло дымом, воском и лечебными травами. Вся обстановка кричала о мужском, холостяцком быте, если не считать аккуратно сложенного на сундуке вязания, вероятно, работы какой-то сердобольной соседки.

Симон, коренастый, могучий мужчина лет сорока с руками, покрытыми ссадинами и следами от щепок, встретил нас у дверей. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, было искажено страхом и бессонницей.

— Мистер Грэм, это вы? — его голос был хриплым от переживаний. Взгляд скользнул по Агате и задержался на мне с немым вопросом. — Симон, это леди Грэм и мисс Торнс, — поспешно представил Генри. — Мисс Торнс… имеет опыт в лечении подобных травм. Она хочет взглянуть на Томаса.

В глазах Симона вспыхнула дикая, почти животная надежда, тут же погашенная горьким скепсисом.

— Доктор из города уже был, — пробормотал он, отводя взгляд. — Сделал, что мог. Говорит, дальше — как бог даст.

— Симон, — мягко, но твердо вступила я, делая шаг вперед. Я больше не могла позволить себе робость Нинель. Здесь нужен был другой человек. — Я не доктор из города. И я не буду тебе врать. Но я знаю, что иногда, если действовать быстро, можно спасти то, что кажется уже потерянным. Позволь мне просто взглянуть. Только взглянуть.

Он смотрел на меня, на мои простые, не рабочие руки, на мое платье компаньонки. Борьба читалась в каждой морщине его лица. Наконец, он беззвучно кивнул и отступил в сторону, пропуская нас в крохотную спальню.

Воздух здесь был густым, спертым и тяжелым — запах пота, крови, гноя и какой-то сладковатой, тошнотворной гнили. На узкой кровати, под грубым одеялом, лежал молодой парень. Томасу было лет двадцать. Его лицо было бледным, как воск, покрытым испариной. Он бредил, бормоча что-то невнятное про коня и лес. Но главное было не в лице. Главное была его левая нога.

Она лежала на подушках, и вид ее заставил мое сердце подпрыгнуть в груди. Голень была уродливо изогнута, вся распухшая, напряженная, как перезрелый плод. Кожа на ней была темно-багровой, местами синюшной, лоснящейся и натянутой до предела. На ощупь, как я осторожно убедилась она была холоднее, чем должна была быть. Шина, наложеннаядоктором, представляла собой две грубые дощечки, стянутые тряпками. Они не фиксировали, а сдавливали и без того переполненные отеком ткани.

— Когда он последний раз чувствовал пальцы на ноге? Мог ли пошевелить ими? — спросила я, не отрывая взгляда от конечности.

Симон, стоявший в дверях, мрачно покачал головой.

— С самого утра жалуется, что нога будто чужая, онемела. А пальцами… и не пробовал. Больно очень.

Это было плохо. Очень плохо. Все признаки острой ишемии и нарастающего компартмент-синдрома были налицо. Давление в мышечных футлярах росло, пережимая сосуды и нервы. Каждый час уменьшал шансы на спасение ноги. Шансы уже таяли на глазах.

— Мне нужен кипяток. Много чистой, прокипяченной воды. Чистые, свежевыстиранные и проглаженные утюгом полотняные тряпицы. Ножницы. И спирт, если есть, — проговорила я скороговоркой, скидывая дамские перчатки и подходя к сундучку, который принес Генри.

— Симон, Генри, прошу, помогите. И, Агата… тебе, наверное, лучше подождать в другой комнате.

Леди Грэм молча кивнула и вышла. Я вообще не понимала зачем она поехала с нами, я возражала, но она уперлась, а спорить не было времени.

Я открыла сундучок. Там было все, о чем я могла мечтать в этих условиях: острые хирургические ножницы, пинцеты, несколько чистых скальпелей в кожаном чехле, шелк для швов, бинты, пузырек с карболовой кислотой и фляжка с крепким виски. Это было сокровище.

— Симон, я должна снять эти лубки, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Они давят. И мне нужно осмотреть ногу без них. Это будет очень больно для него. Тебе, возможно, придется его держать.

Симон молча подошел к изголовью, взял брата за плечи. Его лицо было каменным. Я набрала воздуха, молитвенно вспомнила все, чему меня учили, и приступила.

Разрезать тряпки было легко. Сложнее было видеть, как под ними кожа почти не имела ямки при надавливании — классический признак. Когда последняя повязка упала, я услышала, как генри тихо ахнул. Картина была хуже, чем я предполагала. Посреди багровой опухоли зияла глубокая, рваная рана, из которой сочился мутный, зловонный экссудат. Началась инфекция. И где-то под этим всем был сложный перелом, возможно, осколочный.

Я промыла рану кипяченой водой с карболовой кислотой, удаляя сгустки и гной. Томас стонал и дергался, но Симон держал его с силой, которой позавидовал бы иной бульдог. Потом настал самый ответственный момент — оценка кровоснабжения. Я осторожно надавила на ногтевое ложе большого пальца. Оно побелело и не розовело снова. Плохой знак. Я приложила ухо к коже ниже колена, пытаясь услышать хоть какой-то шум крови. Тишина.

Нужно было снимать давление. И немедленно.

— Симон, Генри, — сказала я, и голос мой звучал странно спокойно в собственных ушах. — Я должна сделать фасциотомию. Разрезать фасции, оболочки мышц, чтобы снизить давление внутри. Иначе нога умрет сегодня же ночью.

Симон замер. В его глазах бушевала буря. Довериться ли этой странной девушке с решительными глазами, которая говорила непонятные слова, или положиться на волю божью и ждать конца? — Делайте, — вдруг прокричал Томас. — Делайте, мисс. Всё, что можете.

Симон лишь кивнул, подтверждая слова младшего брата.

Я взяла скальпель. Лезвие блеснуло в свете масляной лампы, которую держал Генри. Обезобразила лезвие, насколько это было возможно, я пометила линию разреза — по наружной стороне голени, там, где риск задеть крупные сосуды был минимален. Глубокий вдох.

Лезвие вошло в натянутую кожу. Раздался странный, хлюпающий звук, и из разреза хлынула темная, почти черная жидкость, смешанная с кровью. Это был не гной, а серозно-геморрагический выпот — результат чудовищного отека. Томас закричал, дернулся, но давление уже делало свое дело. Я расширила разрез, осторожно рассекая плотную фасцию. Под ней лежали бледные, отечные мышцы. Но по мере того как я освобождала их из тисков, в них, казалось, начала возвращаться жизнь — крошечные капилляры наполнялись, цвет постепенно менялся с мертвенно-бледного на более розовый.

Я работала быстро, точно, почти автоматически. Промыла полость имеющимся антисептиком, дренировала ее стерильной ( я очень на то наделась) полоской полотна. Потом, уже с дрожью в руках от напряжения, принялась за перелом. Пришлось делать небольшую репозицию подручными средствами — Генри стал моими зажимами, удерживая отломки, пока я накладывала новую, уже правильную шину из двух деревянных планок и мягких валиков, которые не пережимали ткани. Шину я зафиксировала бинтами, оставив доступ к ране и разрезу.

Когда все было закончено, я выпрямилась. Спина ныла, руки были в крови до локтей, а перед глазами плясали черные точки. Но я смотрела на ногу Томаса. Она все еще была ужасна — синяя, опухшая, с зияющими разрезами. Но напряжение спало. Кожа ниже колена уже не была ледяной. А когда я снова надавила на ноготь, он, хоть и медленно, но порозовел.

Это был знак. Кровоток восстанавливался.

— Теперь все зависит от него, — выдохнула я, отступая к тазу с водой, чтобы вымыть руки. Голос сорвался. — И от ухода. Менять дренажи, промывать рану карболовой кислотой каждые несколько часов. Давать много пить. И молиться, чтобы инфекция отступила.

Симон стоял у кровати, глядя на брата, потом на меня. Слезы, текли по его щекам, оставляя блестящие дорожки на грубой коже.

— Он… он выживет? — спросил мужина, и в его голосе не было ничего, кроме смиренной просьбы.

— У него есть шанс, — ответила я честно. — Шанс на жизнь. И, если мы будем очень осторожны и очень внимательны, шанс сохранить ногу. Не красивую, возможно, хромую, но свою.

Он не сказал «спасибо». Он просто подошел, взял мою окровавленную, дрожащую руку и прижал ее ко лбу. Этот немой жест значил больше всех слов в мире.

Агата молча обняла меня за плечи, когда мы вышли в главную комнату. Я была истощена, вся в чужой крови и поту, но внутри пылало странное, чистое пламя — пламя выполненного долга. Я спасла его. Или, по крайней мере, дала ему бой.

— Теперь, нам надо придумать, — тихо сказала Агата, усаживая меня на лавку и подавая кружку горячего чая, который успела приготовить, пока мы делали операцию. — Как мы обьясним всем вокруг, откуда обычная девушка из приюта, ставшая компаньонкой знает медицинские термины и умеет резать людей, как заправский хирург?

Я смотрела на пар, поднимающийся от чая, на свои все еще дрожащие руки. Кажется, я сейчас не только спасла Томаса, но и навлекла на себя неприятности.

Глава 6.

Следующий день наступил с туманным, влажным рассветом. Адреналин, который поддерживал меня вчера, словно кофеин, схлынул, оставив после себя лишь изможденную пустоту и дрожь в коленях. Я спала урывками, ворочаясь на постели, и каждое движение сопровождалось вспышкой боли в мышцах — следы напряжения во время операции.

Агата уже была в гостиной, когда я спустилась. Она выглядела свежей и собранной, но в ее глазах читалась тревога, более глубокая, чем просто беспокойство за Томаса.

— Дорогая, ты выглядишь как после битвы, — сказала она, подавая мне чашку крепкого чая. — Генри уже съездил к Симону рано утром. Томас в сознании, температура немного спала. Он даже пытался шевелить пальцами на ноге. Симон говорит, что кровь в ране уже не такая темная.

Это была хорошая новость. Но она не могла полностью затмить холодный страх, который начал просачиваться в меня с самого пробуждения. Не страх за пациента, а страх за себя. Я нарушила не просто правила этикета. Я нарушила закон.

— Я должна его увидеть, — сказала я, отпивая чай. Голос был тихим, но твердым. — Проверить дренажи, оценить состояние. Возможно, промыть рану еще раз.

Агата взглянула на меня с тем же изучающим выражением, что было вчера после разговора с лордом Редмондом.

— Генри уже ждет в карете. Он собирался ехать к Симону снова, проверить, как там дела. Он предложил отвезти вас.

Я встретила ее взгляд.

— Вы же не планируете ехать снова? Вчера вам было тяжело там находиться.

Агата хотела возразить, но затем ее лицо смягчилось. Она понимала. Это была не просто медицинская проверка. Это был момент, когда мне нужно было взглянуть на последствия своих действий, оценить их без прикрытия азарта и спешки.

— Вы правы, — сказала она наконец. — Мне лучше остаться. И тебе… тебе лучше поговорить с Генри. Он знает больше о том, какие риски ты взяла на себя.