Больница для бедных. Попаданка всех вылечит

Мы проехали ту же дорогу, что и вчера, но теперь она казалась знакомой и менее угрожающей. Туман висел над вересковыми пустошами, превращая мир в серебристо-серый полотно. Генри молчал первые несколько минут, погруженный в свои мысли, но затем он взглянул на меня с серьезным выражением лица.

— Нинель, — начал он, и его голос был мягким, но без колебаний. — Я говорил с Симоном сегодня рано утром. Он благодарен. Но я также сказал ему, что если кто-то узнает о том, что вы провели операцию на его брате, это будет чревато крупными неприятностями.

Я смотрела на него, не понимая полностью.

— Что это значит?

— Я значит, что если кто-то узнает, что девушка, не имеющая официального медицинского образования, провела хирургическую операцию на мужчине, вы можете быть осуждена за незаконное медицинское вмешательство, — сказал Генри, его слова были прямыми и без украшений. — В лучшем случае, вас могут заключить в тюрьму за мошенничество и нарушение закона. В худшем… вас могут обвинить в преднамеренном причинении увечья, если что-то пойдет не так.

Мое сердце замерло. Я знала, что практика медицины без разрешения была рискованной, но я не думала, что это могло привести к таким серьезным последствиям. Да и к тому же я женщина, а в это мире к ним относились очень снисходительно и до сих пор были мужские и женские профессии. Ну так вот врач- это как раз мужская профессия.

— Но я спасала его жизнь, — сказала я. — Я сделала все, что могла, чтобы помочь.

Генри взглянул на меня с пониманием, но также с печалью.

— Я знаю, Нинель. И я верю, что вы сделали правильно. Но законы здесь строги, и они не всегда учитывают мотивы. Если местный хирург узнает, что вы вмешались в его дело, он может подать обвинение. И тогда все ваши действия будут рассмотрены через призму закона, а не через призму человечности.

Я сидела, сжав руки, ощущая холод, проникающий в мои пальцы. Это был не просто страх. Это было понимание, что моя прошлая жизнь, мои знания, которые я считала своим спасением, могли стать моим проклятием.

— Что мне делать? — спросила я, мой голос был тихим, почти беззвучным.

— Симон согласился не рассказывать никому о вашем участии, — сказал Генри. — Он всем будет говорить, что это был местный врач, который вернулся и сделал дополнительные процедуры. Мы должны поддерживать эту версию. Агата уже распространяет слух, что вы просто были там как компаньонка, чтобы поддержать ее морально, когда она поехала проведать больного.

Это был план. Но он был хрупким, как стекло. Любой неосторожный шаг мог разрушить его.

— А если Томас… если он не выживет? — спросила я, мои слова были полны страха.

Генри взглянул на меня с твердым выражением.

— Тогда мы должны быть готовы к худшему. Но сейчас мы должны надеяться на лучшее. И вы должны быть осторожны. Не показывайте свои знания слишком явно. Не говорите о процедурах с людьми, которые могут не понять.

Карета остановилась перед домом Симона. Я вышла, ощущая тяжесть не только физическую, но и моральную. Дом казался тихим, но внутри была жизнь. Томас лежал на кровати, его лицо было менее бледным, и он даже пытался улыбаться, когда я вошла.

— Мисс Торнс, — сказал он, его голос был слабым, но ясным. — Я чувствую… я чувствую ногу. Она не такая холодная.

Я проверила дренажи, промыла раны, оценила состояние. Все было как должно быть. Нога начала восстанавливаться, цвет улучшился, и Томас был в сознании. Это был хороший знак.

Когда я закончила, Симон стоял рядом, его лицо было серьезным.

— Мисс, я не забуду, что вы сделали, — сказал он. — Но мистер Грэм сказал… я понимаю. Я буду молчать.

Я взглянула на него, ощущая смесь благодарности и страха.

— Спасибо, Симон. Но помните… если что-то пойдет не так, вы должны сразу сказать мне. Мы должны быть готовы к любым изменениям.

Мы вернулись в карету, и молча двинулись в обратную дорогу. Воздух был тяжелым, но не из-за тумана, а из-за понимания рисков, которые я взяла на себя.

Когда мы вернулись в дом, Агата встретила нас с облегчением, но также с беспокойством.

— Все хорошо? — спросила она.

— Все хорошо, — сказал Генри. — Но мы должны быть осторожны. Нинель, помни то, о чем я тебе говорил в карете.

Я взглянула на них, на этих двух людей, которые стали моими защитниками, моими друзьями в этом новом мире.

— Я понимаю, — сказала я. — И я благодарна вам за все. Но я также знаю, что я не могу остановиться. Если есть люди, которые нуждаются в помощи, я должна помочь.

Агата взглянула на меня с уважением, а Генри с пониманием.

— Тогда мы будем рядом, — сказала Агата. — Но мы должны продумать все и защитить тебя, пока ты защищаешь других.

Недели, последовавшие за операцией, превратились для меня в ритуал постоянной настороженности и скрытой заботы. Каждое утро под предлогом прогулки или «сбора целебных трав» я отправлялась к дому Симона. Генри, понимая необходимость конспирации, оставлял меня у развилки дороги, и последнюю милю я шла пешком, озираясь, не следит ли кто.

Томас медленно, но верно шел на поправку. Цвет вернулся в его щеки, а главное — в его ногу. Отек спадал день ото дня, рана затягивалась здоровой розовой тканью, без признаков гнилостной инфекции. Дренажи я сняла на десятый день. Он уже мог шевелить пальцами, а к концу второй недели с помощью плеча и костыля, сколоченного Симоном, делал первые робкие шаги по комнате. Каждый раз, видя его прогресс, я чувствовала смесь глубочайшего облегчения и гордости, омраченную постоянным, фоновым страхом разоблачения.

На третью неделю, в ясный, солнечный день, когда в воздухе уже витало предчувствие осени, произошло то, чего я одновременно ждала и боялась.

Я как раз заканчивала перевязку — Томас сидел на краю кровати, его нога, всё ещё исчерченная шрамами и следами разрезов, но уже однозначно живая, покоилась на табурете, — когда в окне мелькнула тень. Симон, стоявший у печи, напрягся.

— Кто-то идёт, — глухо произнёс он.

Сердце у меня ушло в пятки. Быстрым, отработанным движением я спрятала инструменты в корзину под видом трав, набросила на Томаса одеяло, прикрыв ногу, и взяла в руки пустую кружку, изображая, что просто поднесла больному питьё.

В дверь постучали. Негромко, но настойчиво. Симон метнул на меня вопросительный взгляд. Я кивнула.

Вернувшись к табурету, я притворилась, что поправляю одеяло на Томасе, когда Симон открыл дверь.

На пороге, залитый осенним солнцем, стоял Калеб Редмонд.

Он казался ещё более высоким и внушительным в низком проёме хижины. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Симону, затем проник в полумрак комнаты, задержавшись на мне, а затем на Томасе, лежавшем на кровати.

— Симон, — кивнул он, его бархатный голос звучал нейтрально. — Надеюсь, не помешал.

— М-милорд? — Симон замер, явно ошеломлённый визитом хозяина Верескового замка. Визитом, не предвещавшим, как правило, ничего хорошего для простых арендаторов.

— Мне нужен твой навык, — сказал Редмонд без предисловий, переступая порог. Воздух в комнате словно сгустился. Он снял шляпу, и его пронзительные серые глаза теперь пристально изучали Томаса. — Одно из окон в восточном крыле замка совсем рассохлось. Сквозит. Говорят, ты лучший плотник в округе. Справишься?

Симон, сбитый с толку таким поворотом, растерянно кивнул.

— Справлюсь, милорд. Когда прикажете?

— Завтра, с утра. Привези свой инструмент.

— Слушаюсь.

Калеб Редмонд медленно перевёл взгляд на меня. Я чувствовала, как под его взором каждая мышца напрягается.

— Мисс Торнс. Для меня стало неожиданностью встретить вас здесь. Вы тоже заказываете у Симона плотницкие работы?

В его тоне не было открытой насмешки, но была лёгкая, едва уловимая провокация. Я поднялась, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

— Нет, милорд. Я… навещала Томаса. Он повредил ногу, и миссис Грэм просила меня иногда присматривать за ним, приносить отвары.

— Благородно, — произнёс он, и это слово прозвучало как-то многозначительно. Его взгляд скользнул по корзине у моих ног, где из-под пучков ромашки и тысячелистника проглядывал странный металлический блеск – ручка пинцета, который я не до конца прикрыла. Он задержался на нём на долю секунды дольше, чем нужно. Моё сердце замерло. Он заметил.

— Я как раз направляюсь к Морской Башне, — неожиданно сказал Редмонд, обращаясь уже ко мне. — По делам к Грэму. Позвольте предложить вам сопровождение. Солнце клонится, а тропинка через вереск – не самое безопасное место для одинокой леди.

Это была не просьба. Это было вежливое, но не допускающее возражений предложение. Отказ мог показаться странным, даже подозрительным, учитывая его статус и формальную причину визита к моим покровителям.

— Вы… очень любезны, милорд, — с трудом выдавила я, чувствуя, как Симон и Томас смотрят на меня с немым сочувствием и тревогой. — Я буду вам признательна.

Собрав свою корзину – теперь я намеренно положила сверху несколько крупных веток папоротника, полностью скрыв её содержимое, – я простилась с мужчинами. Взгляд Симона говорил: «Будьте осторожны».

Мы вышли из хижины на улицу. Редмонд молча указал рукой на узкую тропу, ведущую через пустошь к видневшемуся вдали дому Грэмов, и зашагал рядом, не предлагая руку. Его молчание было тяжёлым, насыщенным невысказанными вопросами.

Первые несколько минут мы шли, нарушаемые лишь шелестом вереска под ногами и криком одинокого ястреба в небе.

— Вы, кажется, стали частым гостем в доме Симона и Томаса, мисс Торнс, — наконец нарушил он тишину. Его голос был спокойным, бесстрастным. — Каждое утро, если верить слухам. Исключительная забота о раненом соседе.

«Слухи. Уже слухи», — пронеслось в голове.

— Миссис Грэм очень сострадательна, — ответила я, глядя прямо перед собой. — А я рада быть полезной.

— Полезной, — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Да, это про вас. Заметно. Вы, должно быть, обладаете обширными познаниями в… уходе за больными.

Вопрос висел в воздухе, замаскированный под невинное наблюдение.

— Я… много читала, — сказала я осторожно. — У миссис Грэм хорошая библиотека.

— Что именно вы читали, чтобы так уверенно… ухаживать? — он мягко нажимал, как опытный следователь. — Рана, судя по тому, что я мельком видел, была серьёзной. Не простой порез.

Лёд сковал моё дыхание. Он видел? Как много?

— Были старые домашние лечебники, травники… — замялась я.

— Травниками, — он кивнул, и в его голосе зазвучала лёгкая, почти насмешливая нотка. — Интересно. Я, конечно, не специалист, но обычно в травниках не описывают процедуры установки… дренажей. Или это новое веяние в фитотерапии?

Я споткнулась о кочку, и он мгновенно, почти машинально, поддержал меня за локоть. Его прикосновение было твёрдым и коротким.

— Осторожнее.

В этот момент ветер откинул край папоротника в моей корзине. Всего на миг. Но этого мига хватило. Между стеблями мелькнул отблеск полированного металла – уже не пинцета, а кончика хирургических ножниц. И стерильная марля, свёрнутая в плотный рулон, которую никак нельзя было спутать с обычными тряпицами.

Я резко накрыла корзину, но было поздно. Я подняла глаза и встретила его взгляд. Он уже смотрел не на корзину. Он смотрел прямо на меня. И в его серых, непроницаемых глазах не было ни удивления, ни гнева. Было… понимание. Холодное, кристально ясное понимание.

— Вы очень… методично собрали «травы», мисс Торнс, — произнёс он тихо, почти задумчиво. — Я видел такие наборы только у военных хирургов.

Внутри всё оборвалось. Страх, острый и безжалостный, впился в горло. Он знал. Он точнознал.

— Милорд, я… — я не знала, что сказать. Отрицать было бессмысленно. Его проницательность была пугающей.

Он не дал мне договорить.

— Я не спрашиваю, откуда у вас эти навыки. И пока что не собираюсь спрашивать, — его голос внезапно утратил оттенок допроса и стал почти обыденным. — Но вам стоит быть осторожнее. Доктор Харгривз из Элмсфорда – человек тщеславный и обидчивый. Он посчитал случай Томаса Кларка своей профессиональной неудачей. Если он заподозрит, что неудача была, скажем так, скорректированапосторонним, причём юной леди без диплома… он не остановится, пока не восстановит свою «честь». А закон, увы, будет на его стороне.

Мы уже подходили к калитке сада Морской Башни. Он остановился и повернулся ко мне. Вечернее солнце бросало длинные тени, и его лицо казалось вырезанным из камня.

— Ваши покровители, Грэмы, хорошие люди. Но их влияние не безгранично. Один неверный шаг, одна лишняя болтовня… и вы поставите под удар не только себя, но и их. И этих двух братьев, которые, судя по всему, обязаны вам жизнью.

Его слова были не угрозой. Это была трезвая, беспощадная констатация факта. И самое ужасное, что я знала – он прав.

— Почему вы мне это говорите? — прошептала я, сжимая ручку корзины так, что костяшки пальцев побелели. — Вы же нас почти не знаете.

На его скулах дрогнула тень.

— Я знаю достаточно. Знаю, что в этом графстве слишком много спеси и глупости. И слишком мало реальных дел. И знаю, как выглядит человек, который рискует всем, чтобы сделать что-то настоящее. — Он посмотрел на меня долгим, пронизывающим взглядом. — Будьте умнее, мисс Торнс. Прячьте свои инструменты лучше. И поменьше… болтайте. Даже с такими, как я. Доброго вечера.

Он слегка коснулся пальцами края шляпы, развернулся и зашагал прочь, даже не дожидаясь, когда я войду в калитку. Я стояла и смотрела ему вслед, пока его высокая, прямая фигура не растворилась в сгущающихся сумерках.

В руках я сжимала корзину с моим опасным секретом. Страх никуда не делся. Но теперь к нему примешивалось жгучее, неуместное любопытство. Кто он, этот нелюдимый лорд, который видит то, чего не видят другие, и предупреждает об опасности, вместо того чтобы донести? И почему его холодная проницательность пугала меня меньше, чем тупая, предсказуемая угроза со стороны доктора Харгривза? Кстати, надо бы и с ним тоже познакомится.

Я вошла в дом, твёрдо решив последовать его совету. Молчать. И прятать.

Я легла спать с тяжестью на сердце и корзиной с инструментами, тщательно спрятанной под кроватью. Слова лорда Редмонда звенели в ушах навязчивым, тревожным набатом. Мне отчаянно нужно было обсудить это с Агатой — её острый ум и практичность могли помочь осмыслить эту новую, двусмысленную угрозу.

Однако, когда я постучала в дверь её будуара, горничная, сообщила тихим, сочувствующим шёпотом:

— Леди Грэм уже отдыхает, мисс. Пожаловалась на лёгкую мигрень и усталость. Просила не беспокоить до утра.

Это было нехарактерно. Агата редко отступала перед простой усталостью. Я отметила про себя, что завтра первым делом нужно деликатно выяснить её самочувствие и, если понадобится, осмотреть. Мысль о том, что она могла заболеть, пока я была поглощена чужими проблемами, добавила чувства вины к и без того клубившейся тревоге.

Ночь прошла беспокойно. Сон приходил урывками, перемежаясь с кошмарами, где доктор Харгривз с холодными глазами размахивал обвинительным актом, а лорд Редмонд молча наблюдал со стороны, и невозможно было понять — друг он или судья.

Утро, вопреки моему мрачному настроению, выдалось на удивление тёплым и солнечным. Последнее дыхание уходящего лета наполняло воздух медовым ароматом поздних цветов. Леди Грэм, выглядевшая несколько бледнее обычного, но с привычной твёрдостью в осанке, распорядилась сервировать поздний завтрак на западной террасе.

— Генри уехал в порт, разбираться с поставками шерсти, — сообщила она, отламывая кусочек бисквита. — Остаёмся в приятной женской компании. И, кажется, мы скорее уже обедаем, чем завтракаем.

Солнце ласкало кожу, чай в фарфоровых чашках был душистым, но напряжение во мне не отпускало. Пока служанка удалилась, унося поднос, я не выдержала.

— Агата, вчера… со мной говорил лорд Редмонд.

Она медленно поставила чашку на блюдце. Лёгкая бледность на её щеках, казалось, усилилась.

— Рассказывай, — произнесла она спокойно, но в её глазах вспыхнула мгновенная тревога.

Я пересказала всё, опустив лишь собственный испуг. Описала его неожиданный визит к Симону («ему нужен плотник»), его пронзительный взгляд, заметивший блеск металла в корзине, наш разговор на тропинке и его последние, отточенные как лезвие, предостережения о докторе Харгривзе и последствиях для всех нас. — Он не угрожал, — подчеркнула я в конце. — Он… констатировал. Как будто раскладывал факты на столе. И сказал, что видел такие наборы у военных хирургов.

Агата долго молчала, смотря вдаль, на гребни вересковых холмов. Наконец она вздохнула, и в её голосе прозвучала усталость, которую она пыталась скрыть.

— Он прав в главном. Харгривз — чванливый педант. Его репутация для него дороже жизни какого-то Томаса Кларка. Узнай он правду, он бы сжёг нас на костре общественного мнения, а потом подал бы в суд, просто чтобы доказать свою правоту. — Она повернулась ко мне, и её взгляд стал острым, аналитическим. — Но поведение Редмонда… Это любопытно. И тревожно.

— Тревожно? Но он же предупредил, а не донёс.

— Именно поэтому. Что ему за дело до нас? До тебя? Он — лорд Редмонд. Он живёт в своём замке, правит своими землями и, если верить слухам, презирает местное общество. Его визит к Симону под благовидным предлогом… — Она задумчиво провела пальцем по краю блюдца. — Два варианта. Первый: он действительно случайно всё заметил и, будучи человеком порядочным, хочет предотвратить скандал на своих землях. Второй… — Она запнулась.

— Второй? — тихо спросила я.

— Второй — у него есть свой интерес. Информация — это власть, Нинель. Он теперь знает твой секрет. Секрет, который может разрушить тебя, меня и Генри. И он просто… сохраняет эту информацию. Пока. — Она посмотрела на меня прямо. — Он дал тебе совет. Хороший совет. «Прячьте свои инструменты лучше. И поменьше болтайте». Это значит — продолжайте. Но будьте осторожнее. И будьте у меня на виду.

Меня бросило в холод. Я думала, он проявил неожиданное благородство. Агата же видела в этом потенциальную игру.

— Что же нам делать? — прошептала я.

— Делать? — Агата снова взяла чашку, и её движения вновь обрели привычную уверенность. — Мы делаем именно то, что он сказал. Удваиваем осторожность. Тебе больше нельзя ходить к Томасу одной. Будешь брать с собой служанку, под предлогом сбора ягод или грибов. Инструменты — только в двойном дне, и никогда не раскрывать корзину на людях. А о лорде Редмонде… — Она сделала глоток чая. — Мы будем вежливы, почтительны и абсолютно закрыты. Никаких лишних разговоров. Если он снова обратится к тебе, ты будешь отвечать учтиво, кратко и ничего не рассказывать о своих делах. Он наблюдатель. Пусть наблюдает. Но не получает новых данных.

Она откинулась на спинку плетёного кресла, и на мгновение её лицо исказила тень боли или усталости. Она быстро сгладила выражение, но я уже заметила.

— Агата, вы сегодня… вы хорошо себя чувствуете? Вы вчера рано легли…

Она махнула рукой, отмахиваясь.

— Пустяки. Переутомилась, не более. Не стоит отвлекаться на мои мигрени. — Она перевела взгляд на меня, и её глаза вновь стали тёплыми. — Ты проделала невероятное, Нинель. Ты спасла человека. Теперь наша задача — защитить это достижение. И тебя. Завтра… завтра мы подумаем, как ты могла бы «углубить свои познания в травничестве» без лишних глаз. У меня есть кое-какие мысли насчёт старых книг в библиотеке моего покойного отца. Но сейчас, — она мягко, но настойчиво поднялась, — мне нужно немного отдохнуть. Солнце, кажется, пригрело сильнее, чем я думала.

Она ушла, оставив меня на террасе с остывшим чаем и тяжёлыми, но теперь хоть немного структурированными мыслями. Страх никуда не делся. Но он приобрёл чёткие границы: доктор Харгривз — явный враг. Лорд Редмонд — тёмная лошадка, потенциальная угроза, но пока что странный союзник. Агата и Генри — мой тыл, моя крепость.

И было ещё одно чувство, упрямое и опасное. Любопытство. Кем был этот лорд на самом деле? Что за «настоящие дела» он ценил? И почему его холодная, аналитическая ясность беспокоила меня меньше, чем открытая враждебность? А доктор Харгривз… С ним, как ни парадоксально, тоже следовало бы познакомиться. Узнать своего врага в лицо.

Я допила остывший чай. Внизу, за садом, лежала деревня, а за ней — дорога на Элмсфорд, где практиковал тот самый доктор. И где-то там, на холме, высился Вересковый замок, из которого на наш маленький мир смотрели проницательные серые глаза. Игра только начиналась.

Я осталась на террасе, пытаясь привести в порядок свои мысли. Солнце медленно катилось по небу, отмеряя время. Два часа. Три. Леди Грэм так и не появилась. Беспокойство, которое я пыталась задавить размышлениями о Редмонде и Харгривзе, стало нарастать, приняв конкретную, тревожную форму.

Тишина в её покоях была неестественной. Агата, даже нездоровая, обычно что-то делала — писала письма, просматривала счета, вышивала. Сейчас же за её дверью стояла гробовая тишь. Я больше не могла ждать.

Поднявшись, я тихо постучала в дубовую дверь.

— Агата? Это я, Нинель. Можно войти?

Пауза затянулась так, что я уже собралась стучать снова, но вот раздался её голос, приглушённый и без обычной энергии:

— Войди, дорогая.

Я осторожно открыла дверь. Комната была затемнена — шторы на окнах были почти задернуты, пропуская лишь полосы пыльного золотого света. Агата сидела в глубоком кресле у камина, в котором не тлело ни одного уголька. Она была в просторном домашнем платье, её руки лежали на подлокотниках, и это отсутствие привычного движения, этой вечной внутренней пружины, пугало больше всего.

— Ты не появилась к чаю, — мягко сказала я, подходя ближе. — Я заволновалась. Как ты себя чувствуешь?

Она подняла на меня глаза. В их глубине не было боли, но была тень, которую я никогда раньше не видела — глубокая, изнуряющая усталость и что-то ещё… растерянность.

— Вроде бы ничего не болит, Нинель. Голова прошла. Но… — Она сделала слабый жест рукой, словно отмахиваясь от невидимого облака. — Наваливается такая усталость. Будто все силы ушли в песок. И не знаю, что с этим делать. Ничего не хочется. Даже думать тяжело.

Это была не та Агата, которая командовала домом с железной волей. Это была испуганная женщина. И это было страшнее любой болезни с явными симптомами.

— Позволь мне тебя осмотреть, — предложила я тихо. — Просто для спокойствия.

Она без возражений кивнула. Я проверила пульс — он был ровным, чуть замедленным, как во сне. Температура ладоней и лба — нормальной. Глаза, горло — без признаков воспаления. Дыхание ровное. Никаких отёков на ногах или руках. Всё было… в порядке. С медицинской точки зрения — в полном порядке. И от этого становилось ещё тревожнее.

— Видишь? — Агата слабо улыбнулась, когда я закончила. — Ничегошеньки. Просто дурею от безделья, наверное, и накручиваю себя.

Но в её глазах я прочитала обратное. Она не «накручивала». Она искала. Искала то, чего боялась больше всего. Она боялась не простой усталости. Она боялась первых, невидимых глазу щупалец того самого «драконьего проклятия» — родовой горячки, унесшей стольких других женщин что вынашивали когда-то в себе детей в чьих жилах текла кровь дракона. Она ждала, что вот-вот проявятся скрытые признаки.

— Может, прогуляемся? — предложила она вдруг, с усилием поднимаясь с кресла. — По берегу. Свежий воздух, говорят, лучшее лекарство от хандры. И от глупых мыслей.

Это была её попытка убежать — не от меня, а от собственного страха. Попытка доказать самой себе, что она может двигаться, что она ещё сильна.

— Отличная идея, — тут же согласилась я. — Только возьмём шали, ветер с моря может быть пронизывающим.

Мы вышли через садовую калитку на узкую тропинку, ведущую к обрывистому берегу. Море сегодня было спокойным, свинцово-серым, дышало холодной, солёной влагой. Агата шла медленно, непривычно для себя, опираясь на мою руку не для формальности, а по-настоящему. Мы молчали, слушая крики чаек и глухой рокот прибоя внизу.

— Знаешь, — начала она наконец, глядя на линию горизонта, — есть страх, который сидит внутри. Как червь. И ты не знаешь, реальная это угроза или просто твоя слабость…

— Ты всё выискиваешь в себе признаки… — Она оборвала себя. — Всё это глупости. Прогуляемся до Верескового замка и назад. Должно полегчать.

Я слегка нахмурилась. Вересковый замок — это дом лорда Редмонда. Сама мысль приблизиться к его владениям вызывала неприятный холодок под кожей после нашего странного разговора. Но желание Агаты было столь явным, её потребность в движении и отвлечении — столь сильной, что я не могла отказать.

Тропинка вилась вдоль берега, постепенно поднимаясь к скалистому мысу, на котором стоял замок. Он был не столь грандиозным, как его имя предполагало, скорее, укреплённым каменным домом с башенками и высокими стенами. Сегодня он выглядел особенно неприветливым, тёмным силуэтом против серого неба.