Звери внутри нас. Самые страшные звери внутри
- -
- 100%
- +
— Да.
— Похоже на сердце. Я думала, что ненавижу этот звук. Но он… он честный. Он никогда не сбивается.
— Никогда.
— Это хорошо?
— Не знаю. Это просто есть.
Она не отпустила его руку. Они лежали в этом хрупком равновесии тепла, пока холод снаружи безуспешно пытался прогрызть стены бункера.
Кай не заметил, когда она уснула. Её дыхание стало тяжелым и глубоким, а хватка на запястье ослабла, но палец всё так же покоился на корпусе часов. Она держала его время в своей ладони даже во сне.
Он закрыл глаза только к трём часам ночи. И впервые за долгие годы ему не снились ни огонь, ни крики, ни пепел зачищенных секторов. Только густая, обволакивающая темнота и мерный ритм, бьющийся под подушечкой её пальца.
Утро вползло в бункер ледяным дыханием.
Ни рассветного луча, ни проблеска надежды — лишь застывший, колючий воздух. Кай почувствовал холод прежде, чем разомкнул веки: кончик носа онемел, а каждый выдох превращался в облачко пара, оседавшее влажной изморозью на губах.
Он открыл глаза.
Темнота в помещении стала серой, бесплотной. Это был не свет, а скорее отсутствие плотности — накопленный стенами холод менял саму оптику пространства. Тактический фонарик на столе, забытый в ночном забытьи, едва теплился, испуская тусклый, умирающий ореол. Батарея была на исходе.
Он лежал с ней. Эта мысль пришла первой — не дезориентация, не вопрос «где я», а констатация факта: её тело рядом. Она была впереди, он — сзади, прильнув к её лопаткам. Её пальцы всё ещё сжимали его левое запястье. Хватка за ночь не разомкнулась, лишь чуть ослабела, став мягче, доверительнее. Его правая рука по-прежнему покоилась на её плечах, удерживая её в этом коконе безопасности.
Ничего не изменилось.
Методичная проверка, въевшаяся в подкорку: шея цела, дыхание ровное. Она спала. По-настоящему. Глубоко, без той подчёркнутой неподвижности, которой «Вторые» маскируют бдительность.
Она его не убила.
Эта третья мысль принесла с собой нечто, для чего у Кая не было готового термина. Не просто облегчение — что-то более тонкое и хрупкое. Это чувство тянулось из вчерашней ночи, от его рассказа о семье и от того, как она слушала, прижимая палец к его пульсирующим часам. В этой темноте не существовало Корпорации, не было охотника и жертвы — только два тела под общим покрытием.
Кай не двигался. Он не хотел её будить. Это странное, нерациональное «не хотел» он зафиксировал, но не стал препарировать анализом.
Термометр. Нужно проверить приборы. Оценить ущерб. Оживить генератор. Составить план. Всё это ждало своего часа, выстроенное в ровные колонки задач.
Но сейчас… сейчас были только секунды тишины, запах её волос и тиканье старого механизма.
Её пальцы на его запястье внезапно сжались сильнее. Это было рефлекторное движение — так тело во сне реагирует на близость, цепляясь за единственный источник тепла.
Кай смотрел в серую мглу над её плечом. Он просто был. Просто существовал здесь и сейчас, и этого было достаточно.
Она проснулась плавно. Граница между сном и явью стёрлась. Кай ждал привычного рывка — когтей, попытки вскочить, яростного отчуждения. Но Райя осталась лежать неподвижно. Лишь её дыхание изменилось, став более осознанным. Она вспоминала. Осознавала тяжесть его рук и чужое тепло, пропитавшее её кожу.
— Ты спал, — произнесла она наконец, не оборачиваясь. Голос был низким и чуть хриплым.
— Да.
— Ты спал… по-настоящему. Почти беззащитно.
— Да.
— Это странно.
— Почему?
— Потому что ты спал рядом со мной, — она чуть повернула голову, так что прядь волос коснулась его лица. — Это должно было быть невозможным. Ты обязан был лежать с открытыми глазами до самого рассвета, ожидая удара в горло.
— Я спал, Райя.
— Я знаю. Я чувствовала твой ритм.
Кай чуть помедлил, прежде чем произнести вслух то, что вибрировало в воздухе.
— Ты не убила меня.
— Нет, — коротко бросила она.
— А ведь могла.
— Могла. — Её пальцы на его руке едва заметно шевельнулись, погладив кожу. — Ты спал без снов, Кай.
— Откуда ты знаешь?
— У тех, кому снятся кошмары, дыхание сбивается. Оно становится рваным, тяжёлым. А ты дышал ровно. Всю ночь. Словно тебе наконец-то… разрешили отдохнуть. У тебя давно не было такой ночи?
— Давно.
— Когда плохие сны просто исчезают?
— Да.
Наступила тишина. Тягучая, как смола.
— Ты держала часы, — напомнил он.
— Знаю.
— Всю ночь.
— Знаю, — повторила она, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на смущение, тщательно скрытое за резкостью. — Я не… я не специально. Просто слушала. А потом провалилась в сон. Не говори об этом ничего.
— Хорошо.
— И не строй теорий. Не делай никаких выводов.
— Хорошо.
Она отпустила его руку — медленно, бережно, словно снимала ладонь с оголённого провода. Отодвинулась, разрывая телесный контакт, и этот жест был первым осознанным движением после долгой ночи. Райя повернулась к нему. В сером, призрачном свете бункера её лицо казалось высеченным из бледного камня.
Они смотрели друг на друга в упор.
В её янтарных глазах больше не было привычных щитов: ни яда, ни фальшивой сексуализации, ни ледяной осторожности. Просто прямой, обнажённый взгляд существа, которое видит другого человека без прикрас.
— Ты совсем один, — сказала она.
— Да.
— И это длится долго.
— Очень.
— Это больно?
Кай замер, глядя в эти глаза, которые, казалось, видели все его шрамы — и внешние, и те, что поглубже.
— Это нормально, — ответил он, и его голос прозвучал суше, чем он хотел. — Я привык.
— К боли привыкают через онемение. — Она кивнула говолой, не сводя с него глаз. — К одиночеству нельзя привыкнуть. Его можно только перестать называть по имени.
— Это и есть привычка.
— Нет. Это отказ. Если ты его не называешь, значит, ты его не признаёшь. А если не признаёшь, значит…
Она осеклась, не став заканчивать фразу. Кай не стал настаивать.
— Как твоя рана? — спросил он, переламывая момент.
Райя поняла этот манёвр. Она позволила ему уйти в сторону безопасности.
— Нормально. — Её ладонь автоматически скользнула к боку. — Холод притупил боль. Как ни странно, стало легче.
— Серебряный токсикоз затихает при низких температурах.
— Опять цитируешь инструкцию для оперативников?
— Это медицинский протокол.
По её губам скользнула мимолётная тень — не улыбка, но некое признание их общей, изломанной реальности.
— Медицинский протокол… — эхом отозвалась она. — Ну разумеется.
Кай рывком сел. Он откинул спальник, и ледяной воздух тут же впился в его тело, пробираясь под футболку. Не подав виду, он встал и подошёл к приборам.
— Минус восемь, — констатировал он. — Терпимо. Для тех, кто дожил до утра.
— Что теперь?
— Починю генератор.
— Хорошо.
— Это займёт пару часов. Минимум.
— Я подожду. Другого выхода у меня всё равно нет.
— Я знаю.
Кай собрал инструменты, его движения были скупыми и точными. Перед тем как скрыться в нише с агрегатом, он обернулся.
Райя сидела в клетке, зябко кутаясь в одеяло. Она смотрела на него — прямо, не отрываясь. В её позе, в том, как она сложила руки на коленях, появилось что-то новое. Словно два острых камня, долго тершиеся друг о друга, наконец начали приобретать общую форму в месте стыка.
— Тик-так, — тихо произнесла она.
Кай замер.
— Да.
— Этот звук всё ещё бесит, — добавила она, и в её взгляде мелькнула искорка прежнего вызова. — Просто сегодня — чуть меньше, чем вчера.
Он кивнул и повернулся к генератору.
Вскоре тишину бункера заполнил скрежет металла и его тяжёлое дыхание.
ГЛАВА 6: СДЕЛКА ВЫЖИВШИХ
Генератор ожил в восемь утра.
Кай потратил на него три часа и двадцать минут — он засёк время машинально, по привычке, которую не могли вытравить ни изнуряющая усталость, ни пронизывающий холод. В помещении было минус восемь; пальцы теряли чувствительность каждые двадцать минут, становясь чужими и непослушными. Мембрану топливного насоса он соорудил из запасной детали к вентиляции: материал был иным, толщина не та, но как временное решение — сойдёт. Он затянул последний болт и нажал на пуск.
Щелчок. Натужный кашель металла. Гул.
Свет возвращался неохотно. Аварийные лампы вспыхивали поочерёдно, по мере того как оживал аккумулятор. Сначала одна, затем вторая, третья — тусклые, болезненно-жёлтые, но они победили тьму. Вентиляция отозвалась низким рокотом, наполняя бункер привычным фоновым шумом, от которого закладывало уши.
Кай медленно разогнулся, чувствуя, как хрустит позвоночник. Он вытер ладони о грязную ветошь, но смазка уже въелась в поры и трещины старых мозолей, оставив на коже несмываемый чёрный рисунок. Он постоял над агрегатом, слушая его ритм — ровный, здоровый. Хорошо.
Он обернулся.
Райя сидела на полу клетки, не сводя с него глаз. Одеяло было накинуто на плечи и плотно запахнуто — не как согревающая ткань, а как броня, скрывающая руки. Этот новый жест, закрытый и настороженный, резанул его по глазам, но Кай предпочёл проигнорировать это ощущение.
— Работает, — бросил он.
— Слышу.
— Через час станет теплее.
— Знаю.
Они избегали смотреть друг другу в глаза дольше секунды. Это было новое, липкое чувство, похожее на тяжёлое похмелье — не от спиртного, которого он не касался уже несколько дней, а от пережитой ночи. В темноте их близость казалась единственным спасением, но при свете ламп она требовала объяснений, к которым ни один из них не был готов.
Он подошёл к плитке, наполнил чайник и щёлкнул выключателем.
— Тебе нужно поесть. Лихорадка сжирает ресурсы.
— Знаю.
— Она выматывает.
— Знаю, Кай, — в её голосе прорезалась странная интонация. Она произнесла его имя с каким-то особенным весом. — Мы оба слишком часто говорим «знаю». Это удобное слово. Оно позволяет нам продолжать молчать о главном.
Кай не сводил глаз с закипающего чайника.
— Ты хочешь поговорить?
— Нет.
— Хорошо.
— Ничего хорошего, — она резко подалась вперёд. — Я хочу, чтобы ты перестал вести себя так, будто между нами лежит тонкое стекло.
— Я веду себя как обычно.
— Да? Ты чистишь свой ствол уже третий раз за утро. Я слышала звук затвора, пока ты возился с генератором.
Он перевёл взгляд на стол. Там действительно лежал разобранный пистолет и идеально чистая ветошь. Руки сработали сами, пока мозг был занят другим.
— Это привычка.
— Это побег, — отрезала она. — Когда тебе нужно что-то переварить, ты уходишь в механику. Инструменты, железо, смазка… Ты не чистишь оружие, Кай. Ты думаешь руками.
Кай усмехнулся, признавая поражение.
— Твоя правда.
— Я знаю, — в её ответе на миг мелькнула тень прежнего острого юмора.
Он опустился на табурет и взял затвор. На этот раз осознанно.
— Ночью… — начала она, и её голос стал тише. — Ты рассказал о своей семье.
— Рассказал.
— Не жалеешь? Что открылся мне?
— Жалею ли я? — он задумался, прислушиваясь к пустоте внутри.
Там, где раньше пульсировала старая рана, теперь было странное онемение. Будто он снял с плеч неподъёмный груз и теперь привыкал к пугающей лёгкости.
— Нет, — ответил он наконец. — Не жалею.
— Хорошо. Я не стану использовать это как оружие. Обещаю.
— Я знал это, Райя.
— Откуда?
— Потому что ты — это я. Только с другой стороны зеркала.
— Такая же… — прошептала она, пробуя слово на вкус.
— У тебя тоже есть то, что нельзя трогать. Твоя личная выжженная земля. Ты не назвала её, но я чувствую её запах.
Райя замолчала. Тишина затянулась, становясь густой и осязаемой.
— Лаборатория, — выдохнула она наконец.
— Да.
— Но это не для сегодняшнего утра. Не сейчас.
— Согласен.
Чайник запел, выпуская струю пара. Кай заварил два стакана — крепкий, почти чёрный чай. Райя внимательно следила за его движениями.
— Ты сделал на двоих.
— Как видишь.
Он пододвинул её стакан через заслонку. Райя обхватила его обеими руками, даже через одеяло чувствуя живительный жар. Они пили молча, слушая, как оживает бункер. Холод отступал медленно, неохотно сдавая позиции дюйм за дюймом.
Закончив с чаем, Кай привычно полез в карман. Достал часы, щёлкнул крышкой.
И замер.
По стеклу змеилась тонкая, как волос, трещина. Она начиналась у самого края и уходила к центру циферблата. Стекло держалось, но целостность была нарушена. Кай осторожно провел пальцем по излому — подушечка зацепилась за едва ощутимый выступ.
Он повернул заводную головку. Механизм отозвался, но в привычном «тик-так» появилась заминка. Крошечная, почти призрачная пауза, будто одна из шестерёнок на мгновение теряла сцепление с реальностью.
— Трещина? — донеслось из клетки. Она всё слышала.
— Да. По стеклу.
— И ход сбился?
— Немного.
— Ронял?
— Нет. Думаю, перепад температуры. Мороз сделал металл хрупким.
Он убрал часы в карман. Они шли, и этого было достаточно, чтобы не сойти с ума. Он не хотел думать о символизме этой трещины — сейчас были дела поважнее. Кай встал и направился к пульту управления.
Система внешнего наблюдения была запитана от автономного блока. Четыре камеры передавали зернистое, серое изображение на старые мониторы. Снаружи бушевал снег — плотный, горизонтальный, он залеплял объективы, превращая картинку в месиво из помех.
Кай всмотрелся в экран, и его спина мгновенно одеревенела.
На камере у главного входа мелькнула тень. Затем ещё одна. Он быстро отмотал запись на два часа назад и пустил её на ускоренном просмотре.
Первый силуэт — в пять минут девятого. Второй — через десять минут. Теперь, в реальном времени, он видел уже семь теней. Это были профессионалы: они знали слепые зоны и держались на грани обзора.
Кай переключился на периферийные камеры. Там картина была ещё хуже. С северо-запада заходили ещё пятеро. Они двигались странно: рвано, с резкими ускорениями и непонятными заминками. Так не ходят регулярные части или дисциплинированные наёмники.
Адреналиновые наркоманы. «Стервятники».
Их движения выдавали химический штурм. Дешёвые синтетические стимуляторы Серой зоны давали силу, но убивали координацию и периферийное зрение. Стервятники не знали страха, но и жалости не знали тоже.
Двенадцать человек.
Кай быстро прикинул боезапас. У него было серебро на девятерых — если бить без промаха. Против обколотых людей серебро было роскошью, но обычного свинца в разгрузке было всего на две обоймы. Математика была дрянной: двенадцать против одного. Двенадцать озверевших теней против запечатанного бункера.
Они не уйдут. Они пришли вскрывать консервную банку.
Кай смотрел на экран, по которому в снежной круговерти скользили убийцы. Мозг работал в режиме боевого процессора, отсекая лишнее. Ждать? Бессмысленно. Бежать? Запасной выход уже перекрыт. Держать оборону? Боеприпасов не хватит.
Оставался четвёртый вариант.
Кай медленно повернул голову и посмотрел на Райю. Затем его взгляд переместился на её запястья. Серебряные браслеты блокираторов тускло блеснули в жёлтом свете ламп. Технология «Чистых», нейросупрессоры, подавляющие саму суть «Второго».
Снять их — значило выпустить на волю смерть. Ту самую смерть, которую он сам когда-то поклялся истреблять.
Двухметровый монстр из шерсти и костяных пластин.
Тварь, чьи когти вспарывают бронированную сталь как фольгу. Существо, чьей ярости хватило, чтобы в одиночку перемолоть тридцать элитных бойцов «Чистых» в мясорубке завода «Авангард».
Кай встал. Подошёл к оружейному шкафу, откинул крышку, достал второй пистолет. Проверил обойму — полная. Вернул в кобуру. Взял ещё три магазина, распихал по карманам куртки. Набросил её на плечи. Затем методично, вслепую ощупал разгрузку с серебряными зарядами, которую не снимал с первого дня. Каждый патрон на месте.
Он подошёл к клетке.
Райя стояла у прутьев и неотрывно смотрела на мониторы. Нет, она не смотрела — она слушала. Её изменённый слух просеивал сквозь помехи камер то, что происходило снаружи, улавливая нюансы, недоступные микрофонам.
— Двенадцать, — произнесла она, не оборачиваясь. — Возможно, тринадцать. Ещё один держится в арьергарде.
— Тринадцать.
— Они накачаны химией. Я слышу их сердцебиение — рваное, слишком частое. Гормоны.
— Стервятники.
— Они знают, что ты здесь?
— Либо знают, либо прочёсывают квадрат вслепую. — Кай смотрел на её профиль. — В любом случае, они пришли не в гости. Уйти не дадут.
— И каков твой план?
Кай поднял руку. В его пальцах блеснул маленький серебряный ключ с резьбой на конце. Ключ от блокираторов.
Райя посмотрела на ключ. Затем медленно перевела взгляд на его лицо.
По её лицу скользнула сложная тень. Это не был ни страх, ни триумф. Это было выражение узника, который годами мечтал о свободе, но теперь, увидев распахнутую дверь, замер, оценивая глубину пропасти за порогом.
— Это риск, — выдохнула она.
— Да.
— Это огромный риск, Кай.
— Да.
— Ты хоть понимаешь, что произойдёт, когда ты снимешь это с меня?
— Прекрасно понимаю. — Он смотрел ей прямо в глаза, не моргая. — Ты станешь в несколько раз сильнее и быстрее меня. Ты сможешь сломать мне шею прежде, чем я успею снять оружие с предохранителя.
— И ты всё равно хочешь это сделать?
— Да.
— Почему?
— Потому что мне нужно твоё тело, — произнёс он без фальшивой бравады, констатируя факт. — Тринадцать обколотых ублюдков. У меня не хватит патронов. Без тебя я сдохну.
— А со мной?
— Шансы выравниваются.
— Ты мне доверяешь?
— Нет. — Кай покачал головой. — Я доверяю твоему инстинкту самосохранения. Тебе выгодно, чтобы я жил. Если я умру, они вскроют бункер и заберут тебя. Ты представляешь, что сделает дюжина обдолбанных стервятников с бесконечно красивой девушкой, запертой в клетке? Со мной у тебя есть шанс выйти отсюда. Без меня — только ад.
Райя смотрела на него долго, оценивающе, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах.
— Это честно, — произнесла она наконец. — Жестоко, но честно.
— Я не умею иначе.
— Ты будешь держать меня на прицеле.
— Да. Пока снимаю браслеты — ствол будет направлен на тебя. Это не угроза, Райя. Это протокол безопасности. Ты знаешь разницу.
— Знаю. — Она чуть склонила голову. — Ты выстрелишь, если трансформация пойдёт… не по плану.
— Если ты бросишься на меня — да. Выстрелю.
— Серебром.
— В голову.
Повисла пауза. Райя опустила взгляд на свои запястья. В её глазах появилось то самое выражение затаённой боли, которое он видел, когда она вспоминала лабораторию.
— Три дня, — прошептала она.
— Что?
— Я ношу их три дня. — Она приподняла скованные руки. — Три дня непрерывной, тупой боли. Вот здесь, — она коснулась основания черепа, — и вот здесь. — Ладонь легла на шею. — Словно что-то живое кричит внутри и не может выбраться. Три дня, Кай.
— Я знал, что нейросупрессоры вызывают дискомфорт.
— Ты знал теорию из методички! — Её голос дрогнул, обнажив уязвимость. — Ты не знал, каково это — быть запертой в собственной шкуре и задыхаться. Снимай. Я готова.
Кай достал пистолет. Большим пальцем снял с предохранителя. Поднял оружие и направил ствол ей в грудь. Райя даже не дрогнула. Ни попытки отстраниться, ни расширившихся от страха зрачков. Она смотрела прямо на него, дыша ровно и глубоко.
Он отпер дверцу клетки.
Шагнул внутрь.
Оказался вплотную к ней. Пистолет в правой, ключ — в левой. Она сама протянула ему запястья, не дожидаясь приказа. Это движение не было покорным; это было партнёрство палача и жертвы перед общим врагом.
Первый браслет.
Кай вставил ключ. Два оборота. Сухой щелчок. Тяжёлый серебряный полукруг раскрылся и упал бы на пол, если бы Райя не перехватила его левой рукой. Она сжала металл так побелели костяшки, словно держала в кулаке саму свою ненависть.
Кай перешёл ко второму.
Два оборота… И в этот момент пространство внутри клетки изменилось. Воздух стал плотнее. Запах мускуса, исходивший от её кожи, стал резким, густым, обжигающим. К нему примешался животный аромат разогретого перед прыжком металла.
Щелчок. Второй браслет раскрылся.
Это был не взрыв. Это был прилив.
Сначала изменились глаза. Янтарная радужка налилась жидким золотом, тем самым, что горит в эпицентре пожара. Зрачки дрогнули и за секунду вытянулись в горизонтальные щели. Кай наблюдал это превращение с расстояния вытянутой руки.
Затем преобразилось тело.
Кожа на её плечах и руках перестала казаться просто человеческой. Она словно засияла изнутри, пульсируя скрытым напряжением. Под ней перекатывались ожившие мышцы — они пробуждались после трёх дней паралича, медленно, осторожно, словно проверяя, не обман ли это, не ловушка ли.
Её дыхание стало глубже, шире, в нём появились гортанные, хищные нотки.
Райя стояла неподвижно. Она смотрела сквозь Кая, вглядываясь в то место внутри себя, где три дня была пустота, а теперь бушевал первобытный шторм. Её организм адаптировался к вернувшейся силе.
— Ты в порядке? — тихо спросил Кай.
— Тихо, — выдохнула она. Не как приказ, а как просьба. — Просто дай мне секунду.
Он ждал.
Двадцать секунд.
Тридцать.
Затем Райя сделала долгий, глубокий выдох, идущий из самых недр её диафрагмы. Её плечи расправились, став шире. Всего на пару сантиметров, но этого было достаточно, чтобы понять — перед ним стоит другое существо. Существо, обретшее свою истинную форму.
— Больно, — произнесла она, констатируя факт без тени жалобы.
— Регенеративный шок после блокираторов.
— Да. Словно кровь оттаивает в венах. — Она медленно сжала и разжала кулаки, проверяя функциональность. — Суставы горят огнём. Это пройдёт.
— Как долго?
— Минут десять. — Она подняла на него взгляд. Теперь это был взгляд зверя — золотой, бездонный, пронизывающий насквозь. — Ты всё ещё держишь меня на мушке.
— Да.
— И не уберёшь.
— Нет.
— Хорошо, — сказала она, принимая это без обиды. — Что там снаружи?
— Прочёсывают периметр. Ищут слабые места.
— Запасной выход?
— Там решётка, быстро не вскроют.
— Сколько у нас времени?
— Смотря чем они вооружены. Если болгарка — минут двадцать. Если пластид — меньше.
— Я слышу. — Райя прикрыла глаза, полностью уходя в слух. — У них есть тяжёлый инструмент. Слышу лязг металла по насту. И ещё…
— Что?
— Кто-то из них ступил на минное поле.
Кай понял это за секунду до того, как ударила волна.
Он сам заложил ту старую советскую противопехотную мину у главного входа три года назад. Снег давно скрыл её следы, превратив в идеального терпеливого убийцу.
Взрыв был коротким и сухим. Никакого киношного грохота — просто хлёсткий акустический удар, отдавшийся гулом в металлических перекрытиях бункера. За ним последовала доля секунды звенящей тишины, а затем — истошные вопли.
Они одновременно посмотрели на мониторы.
На экране камеры у главного входа клубился серый дым. В этом месиве из снега и копоти метались силуэты. Кто-то лежал неподвижно. Остальные хаотично двигались, ослеплённые и дезориентированные. Синтетический адреналин толкал их вперёд, но лишал способности мыслить тактически.