Письма о демонологии и колдовстве

В этом описании имеется всё, чтобы со всей строгостью преподать нам моральный урок, и всё же мы остаёмся в неведении относительно деталей, касающихся самого призрака. Мы, скорее всего, обязаны считать это неоспоримым знаком ненужности нашего знакомства с ними. Невозможно, к примеру, установить досконально, присутствовал ли Саул при произнесении заклинаний пророчицей и видел ли он лично тот самый призрак, который ему описала пифия. Ещё большие сомнения связаны с тем, появлялось ли вообще нечто сверхъестественное или пифия со своим помощником прибегла к обычнейшему обману, воспользовавшись шансом предсказать царю, дух которого был сломлен, разгром и смерть, что в тех обстоятельствах, в которых он очутился, было весьма вероятным, поскольку его окружали превосходящие силы филистимлян, а характер его как воина делал вполне возможным то, что он не переживёт поражения, следствием которого станет потеря царства. С другой стороны, если допустить, что явление призрака носило сверхъестественный характер, всё равно непонятно, каков был его характер и какая сила вызвала его явление, весьма неприятное по сути, ибо, как подчёркивается, предполагаемый призрак Самуила спросил, для чего нарушили его покой. Неужели власть волшебницы над потусторонним миром была столь велика, что она, подобно Эрихто, описанной в стихах языческого поэта64[63], могла тревожить сон праведника, да ещё столь значительного, как пророк Самуил. И смеем ли мы предположить, что он, на которого даже в обличье смертного сходил дух Господень, мог быть потревожен в могиле голосом презренной колдуньи по распоряжению государя-отступника? Неужели истинный Бог отказал бы Саулу в ответе при посредстве своих пророков, а волшебница сумела бы заставить подлинный дух Самуила дать ответ независимо ни от чего?

Вследствие столь неразрешимых затруднений был избран иной путь объяснений, который, снимая часть возражений, характерных для обоих крайних гипотез, порождал новые. Делалось предположение, будто в этот миг произошло нечто, подобное случившемуся с пророком Валаамом65[64], что заставило его изменить прежним намерениям и произнести благословение вместо проклятия. Согласно этой гипотезе, Аэндорская волшебница66[65] собиралась продемонстрировать на Сауле привычные фокусы и трюки, которыми она пользовалась, когда за её пророчествами обращались клиенты меньшего калибра. Иными словами, мы могли бы взять за основу предположение, что в те времена, когда законы природы не раз прекращали своё действие под влиянием неодолимой силы Божественного проявления, определённого рода фокусы были допустимы при сношениях между смертными и духами низшего порядка; в таком случае допустимо предположение, что эта женщина действительно надеялась вызвать некое сверхъестественное существо. Но такого рода разрешение ситуации во втором варианте предполагает, что воля Всемогущего в данном конкретном случае оказалась подменена фантасмагорией по заказу пророчицы, то есть духом Самуила в его земном обличье. Однако читатель может найти гораздо более вероятным, что это было некое порождение добра и что некий посланец Божественного соизволения в обличие покойного пророка, к превеликому удивлению самой пифии, подменил своим образом мошеннический фарс, который она затеяла учинить, глубочайшей трагедией, проникшей прямо в сердце закоренелого тирана и ставшей грозным уроком на будущее.

У такого рода толкования есть одно преимущество: оно позволяет объяснить удивление волшебницы при виде неожиданных последствий собственных заклинаний, а также снимает возражение, связанное с тем, как мог дух Самуила поддаться её чарам. Правда, это не слишком вяжется с жалобой Самуила на то, что его потревожили, ибо ни пророк, ни добрый ангел в его обличье не мог бы пожаловаться на явление в форме видения, свершившееся во исполнение непосредственно выраженной воли Господней. Но если, однако, фраза эта должна быть понята не как ропот против соизволения Провидения, а как упрёк бывшему другу пророка Саулу в том, что его грехи и неудачи, ставшие причиной появления Самуила, и были поводом удаления пророка из пространства райского покоя на грешную землю, где обитают несчастья, преступления и неудачи, тогда эти слова в свете подобного толкования приобретают тот самый смысл, который и соответствует жалобе праведника, оторванного от мира совершенства, или доброго, благосклонного ангела, воплотившего в себя его духовную сущность. Следует отметить, что в книге Екклесиаста (глава 46, стихи 19 и 2067[66]) берётся за основу факт истинного появления Самуила, ибо, как там сказано, этот преданный Господу человек «пророчествовал и после смерти, указав царю его истинный конец».

Если предоставить дальнейшее обсуждение столь тёмного и трудного вопроса тем, чья учёность достаточна, чтобы вынести суждение по поводу столь неясного предмета, всё равно становится ясно, что Аэндорская волшебница не принадлежит к числу тех существ, которые, как полагали наши предки, способны превращать себя и других в животных низшего порядка, вызывать и усмирять бури, пребывать в обществе злых духов и наслаждаться их кознями, а также по их совету и при их содействии губить человеческие жизни и уничтожать плоды земные и вдобавок устраивать фокусы такого масштаба, чтобы изменять лицо природы. Аэндорская волшебница была всего лишь гадалкой-предсказательницей, к которой, отчаявшись получить помощь или просто ответ от Всевышнего, обратился несчастный Царь Израильский и от которой тем или иным путём он получил во всей своей ужасной определённости сведения о неминуемом поражении и предстоящей смерти. Да, конечно, она заслуживала смертной кары за то, что самовольно брала на себя роль истинных пророков, посредством которых время от времени сообщалась воля Господня. Но само её существование и её преступления ни в коей мере не являются доказательством того, будто бы в более близкие нам времена злостно действовали и другие колдуньи весьма малопривлекательного характера, были они или нет, и вправду ли чинили зло – всё же нужно ещё доказать, прежде чем выносить судебный вердикт по этому поводу.

Независимо от осмысления иных попадающихся в тексте Ветхого Завета фрагментов, нельзя утверждать, будто бы в любом из разделов Священного Писания может найтись признание системы колдовства, аналогичной той, которая упоминалась в юридических сборниках многих европейских стран и каралась столь суровыми наказаниями. В ещё меньшей степени такую систему можно обнаружить в рамках христианских законов, то есть того свода, благодаря которому счастливо и чудесно свершилось освобождение просвещенного человечества от законов левитов68[67]. Само по себе подобное преступление предположительно исходит из взаимосвязи почтительного поклонения дьяволу-покровителю со стороны колдуньи, заключившей фатальный договор, и ответного покровительства, поддержки и содействия со стороны дьявола. Ни в одном из Евангелий слово «колдунья» в каком бы то ни было смысле не употребляется ни разу; а если бы возможность столь огромного прегрешения действительно существовала, то о ней бы обязательно предупредило Божественное Порождение, призванное принять на себя все грехи мира. Да, конечно, святой Павел упоминает грех стремления к знамениям и ложным чудесам, проклиная его как более значимый по сравнению с неблагодарностью; а плотские прегрешения он ставит сразу же после идолопоклонства, и такая последовательность представления отдельных грехов заставляет нас поверить, что сотворение ложных чудес, упоминаемое апостолом, должно быть аналогично подобным явлениям из Ветхого Завета и равно обращению к гадателям и иным представителям запретных искусств с целью обрести знание будущего. Среди преступников, которым нет места в граде Господнем, в книге откровений Иоанна Богослова упоминаются и чародеи. И вот, ссылаясь на эти случайные упоминания, доказывающие лишь существование некоего отклонения от Закона, но не уточняющие его истинной сути, авторы книг о колдовстве пытаются на основе Нового Завета доказать саму возможность существования столь отвратительно невероятного преступления. Ни деяния Елимаса69[68], ни свершения Симона, прозванного Магом или Волхвом70[69], не делают их как-то выше простых самозванцев, выдвигающих достойные осмеяния претензии мистического характера на обладание сверхъестественной властью, соперничающей с теми, кому она была дарована для распространения Священного Писания, ибо его восприятие облегчалось демонстрацией подлинных чудес. Ясно, что в своей недостойной и унизительной попытке обрести за деньги частицу могущества, напрямую внушаемого боговдохновением, Симон Волхв выказал до того откровенное и низменное невежество, что оно оказалось несовместимым даже с интеллектом умелого фокусника. И совершенно ясно, что человек, который бы принадлежал к сонму вассалов ада – назовём его так, – лучше бы осознавал своё истинное положение и возможности по сравнению с апостольскими и не делал бы столь бесплодного и невыгодного для себя предложения, путём которого он лишь явил на посмешище свою заносчивость и невежество.

Этим наблюдением мы завершим наши краткие замечания по поводу колдовства в том виде, в каком оно упоминается в Священном Писании. Теперь остаётся лишь поговорить о сущности демонологии, которая, если основываться на преисполненных святости книгах, является непреложной истиной для каждого верующего христианина.

И в первую очередь, никто не способен правильно читать Библию или именовать себя христианином, если он не верит, что в продолжение времени, о котором повествуют авторы Божественного откровения, Господь, чтобы укрепить веру евреев и побороть гордость язычников, произвёл на земле множество чудес, прибегая либо к посредству добрых духов, явившихся орудием Его благоволения, либо падших ангелов, дозволенных носителей такого зла, которое по Его воле должно было быть ниспослано на сыновей человеческих, дабы те испытали намеченные Господом страдания. Эта гипотеза, конечно, базируется на истинности чудес давней поры, посредством которых были временно отменены законы природы, и на признании существования мира духов, подразделяемых на ангелов и дьяволов, совокупно проявляющих свои возможности в соответствии с предопределением Правителя мироздания.

Во-вторых, по мнению ученых мудрецов, о чём велось множество споров, языческие идолы были на самом деле дьяволами, и, точнее, враги рода человеческого обладали властью принимать форму и обличье этих бессильных божеств и в какой-то степени утверждать веру поклоняющихся им путем демонстрации видимости чудес, а также сообщать при посредстве жрецов и их оракулов ответы на вопросы обращающихся к ним заблудших людей, которые можно «трактовать в двойном смысле». Большинство отцов Церкви придерживалось именно такого мнения. Эта доктрина имела то преимущество, что до какой-то степени подтверждала истинность чудес, свидетельства которым имеются в языческой или классической истории и которые, таким образом, приписывались посредству злых духов. Она также соответствовала тем текстам Священного Писания, где объявлялось, что все языческие боги – это дьяволы и злые духи; и где идолы египетские, как в книге пророка Исайи, глава 19, стих 271[70], ставятся в один ряд с чародеями, вызывающими мёртвых, и гадателями. Но что бы ни было гипотетически дозволено злым духам того времени – тем более очевидно, что у людей был целый рой божеств, которые откровенно персонифицировали явные человеческие пороки. Из-за этого жертвоприношения Венере, Вакху, Марсу и т.д. можно в определённом смысле рассматривать как почитание злых духов. Однако мы не можем, исходя из здравого смысла, предположить, будто не только каждый, но даже один из тысячи бесконечного числа почитаемых язычниками идолов был наделён сверхъестественной силой. Ясно, что значительное их количество, согласно другому тексту Писания, уподоблялось не той части дерева, употреблённой на то, чтобы человеку в доме было тепло, а другой – из которой делают бога и поклоняются ему. Этот потрясающий отрывок, где сводятся воедино бессилие бесчувственного куска дерева и тупое невежество человека, делающее объектом поклонения творение собственных рук, взят из книги Пророка Исайи, глава 44, стих 10 и последующие. Точная фразировка текста, а также здравый смысл не позволяют нам верить, будто бы идолы, сделанные ремесленниками, становятся обиталищем или временным пристанищем демонов и способны проявлять сверхъестественные силу и могущество. Вся система сомнений, намёков и фокусов, демонстрируемая оракулами, напоминает скорее обычнейшие трюки мошенников, а не дерзновенное вмешательство демонов. Независимо от того, какую степень могущества дозволено изредка демонстрировать ложным богам языческого царства или так называемым демонам, она, несомненно, отмерялась и контролировалась Провидением; и хотя, с одной стороны, мы не можем отрицать возможности подобного небесного предопределения в неизвестных нам случаях, с другой же стороны, очевидно, что в Писании ни разу не упоминается для нашего сведения какое-либо конкретное проявление такого попустительства свыше.

В-третьих, поскольку отступники среди евреев неоднократно впадали в поклонение идолам соседних языческих народов, они также обращались к помощи чар и заклинаний, в которых угадывался их же искажённый ритуал левитов. Они пытались путём колдовства, как Терафим, или путём наблюдения за полётом птиц, как древнеримские авгуры, подобно Уриму и Туммиму, установить, есть ли возможность проникнуть в сокрытое от их взоров будущее окольным путем72[71]. Но по той же причине, что не позволяет нам прийти к какому-то мнению относительно степени дозволенности дьяволу и его посланцам воплощать в жизнь моления языческим богам, мы также не рискнём с уверенностью заявить, могло ли Высшее Провидение, контролируя почитание этих самых злых духов, беспрепятственно позволять им столь грешную деятельность среди самих евреев. Мы, тем не менее, черпаем из Священного Писания уверенность в том, что обет, данный Господом избранному народу на тот случай, если он будет себя вести в соответствии с данным им Законом, заключался в том, что расширятся сношения с миром невидимого, что сам Он, не считаясь со временем, наделит всякую плоть частицей своего духа, и тогда сыновья и дочери избранного народа смогут пророчествовать, старикам даны будут видения, а молодые смогут видеть сны. Таковы были обеты, переданные израильтянам Иоэлем, Иезекиелем и другими святыми пророками73[72], по поводу чего святой Пётр во второй главе Деяний Апостолов приветствует исполнение миссии нашего Спасителя74[73]. А с другой стороны, не менее очевидно и то, что Всемогущий, чтобы покарать евреев за неповиновение, оставил их наедине со своими заблуждениями и предоставил им страдать из-за их доверия к лживым оракулам, к которым они обратились в явное нарушение заповедей Его. Отсюда – потрясающий рассказ о том, как Господь наказал Ахава75[74], оставив его наедине с судьбой и предав страданиям из-за обмана лживого духа-прорицателя.

В-четвёртых, и с другой стороны, если мы воздержимся со всем положенным уважением от того, чтобы считать себя судьями деяний Божественного Всемогущества, то можем со всей уверенностью утверждать, что в соизволение Его не входило пользоваться во исполнение суда Его последствиями союза или связи между дьяволами и заблудшими смертными, что и определялось в законах наших предков как колдовство. А вкладывалось в это слово вряд ли большее, чем способность прибегать к ядам в сочетании с искусством пифии или ложной пророчицы. Преступление это, однако, по древнееврейскому закону каралось смертной казнью, ибо в первую очередь предполагало закоренелую враждебность к человечеству, а во-вторую – прямое предательство по отношению к Божественному Законодателю. В книге Товита есть текст, скорее напоминающий отрывок из арабской сказки или готического романа, а не боговдохновенное писание. В этом отрывке запах от помещённой в курильницу рыбной печени обладает силой изгнать демона, стерегущего брачную комнату ассирийской принцессы и задушившего подряд семерых женихов, как только они подходили к брачному ложу. Однако сказочно-романтическая окраска легенды заставила отцов всех протестантских церквей отрицать её принадлежность к писаниям Божественного происхождения, и потому мы можем позволить себе не вступать в дискуссию на основании столь несовершенного свидетельства.

И, наконец, принимая во внимание бессчётные перемены, свершившиеся с Пришествия нашего Спасителя и объявления им своего Закона, мы могли бы отметить, что, согласно мнению множества учёных мудрецов, само его появление на земле даже до завершения возложенной на него миссии подействовало как полное отвержение языческих божеств, до того терпимых в качестве оракулов и до какой-то степени слепо подражавших атрибутам Божества. В «Потерянном Рае» Мильтон, будучи убеждён в собственной правоте, развивает теорию, согласно которой последователи Сатаны и есть языческие боги; и при помощи несравненного даже на фоне других собственных произведений поэтического языка описывает следующим образом в одном из своих ранних произведений уход этих самозванных божеств накануне благословенного Рождества:

Оракулы молчат,

И вновь не зазвучат

Слова лукавы в капище великом.

Се Аполлон свой храм

Спешит покинуть сам,

Дельф огласив нечеловечьим криком.

И жрец с белёсыми очами

Уже не будет впредь здесь ворожить ночами.

И слышат склоны гор –

Не волн и ветра спор –

Плач безутешный, жалоб звук унылый.

Священных вод исток

И тополь одинок

Бросает гений места боязливый.

И нимфы, в тёмных рощах скрыты,

Рвут на себе власы, цветами перевиты.

Средь урн и алтарей –

Полночных сов страшней –

Слышны стенанья: лары и лемуры,

Тревожась в этот час,

Свой подымают глас,

И, бдения прервав, дрожат авгуры.

Кумиров мраморных вот-вот

Не хуже смертных пот холодный прошибёт.

Ваал и с ним Пеор

Забыты с этих пор.

Дагона и того алтарь простыл.

Астарта лунорога –

Царица, «матерь бога» –

Не восседает в капище светил.

Аммон не кажет гордый рог.

Таммуз напрасно кровью новою истёк.

Гоним тревожной думой,

Бежал Молох угрюмый –

Се идол, догорая, почернел.

Напрасно хор цимбал

Кумира вызывал.

Алтарный огнь углями голубел.

И – Нила царственного слава –

Бегут Изида, Гор, Анубис пёсьеглавый.76[75]

Цитата оказалась длинной, но вряд ли возможно сократить её – до того красиво и занимательно описание языческих божеств, будь то в классических формах Греции, в устрашающих очертаниях варварских идолов или в виде иероглифических гипербол египетской мифологии. Идея отождествления языческих богов, особенно самых известных, с олицетворением демонической силы и вывод, заключающийся в том, что приход нашего Спасителя принудил их к молчанию, столь благородно выраженные в поэзии Мильтона, не могут быть отвергнуты просто так. Они подкреплены прозой авторитетов не меньшего веса; и в них не содержится ничего несовместимого с верой тех, кто полагает, будто в древние времена дьяволам и демонам было дозволено в большей степени проявлять свою власть в форме прорицания. Отсюда может быть выведена гипотеза, предполагающая, что Пришествие Господне ограничило эту силу, заставило умолкнуть оракулов, а те демоны, которые делали вид, будто являются божеством данного края, были изгнаны из своих земных убежищ, где до того пребывали как наводящие ужас гости.

Следует, однако, отметить, что это великое событие не оказало соответствующего воздействия на тот конкретный разряд злых духов, которым было позволено сводить смертных с пути истинного посредством поражения их разума и изменения личности, – такое состояние стали определять как «демоническая одержимость». В каком именно смысле нам следует понимать слово «одержимость», установить невозможно: но мы ощущаем невозможность сомнений в том, что (независимо от противоположных утверждений авторитетных учёных) эта бесноватость является страшным расстройством отнюдь не естественного порядка. Можно быть целиком и полностью уверенными в том, что эта болезнь существовала и после Земного Воплощения нашего Спасителя, поскольку чудеса, совершённые Им и его апостолами по излечению страдающих таким недугом, дали самые непосредственные доказательства Его божественной миссии, исходившие даже непосредственно из уст изгнанных бесов, самых злонамеренных врагов той самой силы, которой они осмеливались отказывать в уважении и повиновении. И это является дополнительным доводом в пользу того, что колдовство в его повседневно-обыденном смысле было в те времена неизвестно. Хотя случаи одержимости бесами постоянно упоминаются в Евангелиях и Деяниях апостолов, но там было не описано ни единого случая, когда бы эти изгнанные бесы олицетворяли колдуна или ведьму или находились бы под властью подобных лиц, овладевая жертвой и подвергая её мучениям. Между тем в значительной части печальных случаев колдовства, которыми изобилуют хроники более поздних времён, основой доказательств являются заявления одержимых или живущих внутри их демонов по поводу того, что некий старик или старуха, обитающие по соседству, принудили беса быть орудием зла.

Следует также признать, что в одном весьма примечательном отношении власть Врага рода человеческого скорее увеличилась, чем была ограничена или сужена после того, как Спаситель явился на землю. Бесспорно то, что Иисус, желая испытать все виды соблазна и козней со стороны носителей зла, унаследованные падшей расой Адама, лично подвергся искушениям в пустыне со стороны Сатаны, которого он, не прибегая к Божественной силе, изгнал с глаз своих, посрамлённого, пристыженного и принуждённого умолкнуть. Но, по-видимому, хотя Сатане и была дана возможность по столь замечательному поводу явиться на земле, обладая огромной властью, такое разрешение было дано как раз потому, что время его было сочтено.

Неограниченная власть, предоставленная ему в столь исключительном случае, вскоре исчерпала себя и была строго ограничена. Период, в течение которого Всевышнему было угодно укрепить Свою Церковь посредством чудесной демонстрации собственного могущества, окончился, и, само собой, несовместимо с Его добротой и мудростью было бы оставить в распоряжении противника привилегию сводить людей с пути истинного воображаемыми чудесами. Ведь тем самым искусно подрывалась бы вера, которая более не могла быть подкреплена чудесами истинными. Осмелимся сказать, что имела бы место потрясающая непоследовательность, предположи мы хоть на миг, что демоническим влияниям был бы дан свободный ход. Ложные и обманные пророчества или предсказания вводили бы в заблуждение человеческие органы чувств, туманили умы и подрывали веру. А истинная религия была бы оставлена её Великим Творцом безо всяких сверхъестественных знаков и знамений – хотя именно последние во времена её Основателя и непосредственных Его учеников подкрепляли и славили их неоценимую миссию. Такого рода попустительство со стороны Верховного Существа было бы (говоря об этом со всем почтением) предательством избранного народа, вырванного такой ценой из лап Врага рода человеческого, от чего можно было бы ожидать самых худших зол. Несовместимо это было бы и со знаменитым обетом из Священного Писания, гласящим: «Бог... не попустит вам быть искушаемыми сверх сил»77[76] (Первое послание к Коринфянам, глава 10, стих 13). Отцы Церкви не нашли точного согласного ответа, в какие именно времена Церковь лишилась чудотворной силы. Однако некоторые из протестантов склонны относить это ко времени восшествия Константина78[77] на престол, когда христианская вера утвердилась в своём главенстве и превосходстве. Римские католики, однако, храбро утверждают, что сила чудодейственного вмешательства в дела природы сохраняется у церкви до сих пор; но просвещённые лица, придерживающиеся этой веры, хотя и не смеют отрицать основополагающее её утверждение, вряд ли сумеют дать ссылку на какой-либо конкретный случай, показательный в достаточной степени, чтобы разбить недоверие братьев-протестантов. В равной степени несовместимо со здравым смыслом утверждение, будто бы врагам рода человеческого позволено творить чудеса, когда Небеса более к ним не прибегают и во имя религии таковые более не совершаются.