Письма о демонологии и колдовстве

Усилиями священнослужителей этот конкретный обычай был выведен из употребления в XVII веке; но должно быть есть ещё много живых свидетелей, которым в детстве довелось изумлённо взирать на пятна и полосы необработанной земли. Их учили, что, доведись плугу вонзиться в эту почву, первичные духи непременно выкажут своё неудовольствие, насылая бури и грозы. Насколько нам помнится, множество подобных мест, обречённых на бесплодное существование вследствие какого-нибудь распространённого местного суеверия, попадалось как в Уэльсе и Ирландии, так и в Шотландии. Но высокие цены на сельскохозяйственные продукты во время последней войны поставили под сомнение дальнейшее почтительное уважение к этим землям, во исполнение суеверия с бородой, так что святость их наверняка нарушена.

Долгое время горная гряда Сит Бруайт также была окружена прочным суеверным ореолом – считалось беззаконным и опасным рубить там лес, копать землю, извлекать камни или иным образом тревожить эти места102[101].

На первый взгляд может показаться странным, как это христианская религия могла позволить сохранять столь значительные и столь нечестивые по сути остатки язычества в стране, где доктрины христианства стали универсальными. Но это не покажется удивительным, если припомнить, что при языческих императорах обращение в христианскую веру производилось по призыву апостолов и святых, наделённых для такого случая красноречием и даром творить чудеса, что и способствовало надлежащему осуществлению миссии. Эти новообращённые были в массе своей теми самыми избранными, кто был призван формировать церковь во младенчестве; а когда лицемеры осмеливались, подобно Анании и Сапфире103[102], втереться в столь избранное общество, они, по соизволению Господню, изобличались и карались. Напротив, народы, обращённые в христианство уже после того, как оно стало религией империи, не прошли столь тщательный отбор, имевший место в те времена, когда церковь состояла из немногочисленной группы лиц, сознательно отказавшихся от ошибок и заблуждений языческой веры. Первообращённые шли на полное самоотречение, не страшась никаких преследований. Когда же крест одержал победу и дело его более не требовало руководства со стороны носителей вдохновения или свидетельств чуда, чтобы укрепить шаткую веру, само собой разумеется, нашлось множество таких, кто избрал христианство лишь потому, что оно стало господствующей верой, и кто рассчитывал на церковь как на самый быстрый способ упрочить своё положение, и даже, наконец, таких, кто, хотя и был готов отказаться от почитания языческих божеств, но ещё не в состоянии был полностью освободить свой разум от языческих ритуалов и обрядов. Почему бы, думалось им, не соединить эти ритуалы с более простой и могучей верой? Что из того, если та с отвращением отвергает столь нечистый союз? И если так обстояли дела даже в Римской империи, где обращённые в христианскую веру могли рассчитывать на готовность более давних членов Церкви дать им надлежащие и грамотные наставления, то сколь несовершенным было восприятие новой религии иноземными и варварскими племенами, когда священники-энтузиасты крестили их сотнями в день? В ещё меньшей степени мы можем считать получившими знания о христианстве тех людей, которые, не имея понятия о вере в подлинном и совершенном смысле этого слова, всего лишь следовали выбору любимого вождя, придавая перемене веры не больше значения, чем смене одежды. Столь поспешно обращённые, полагающие себя христианами, но ни отказавшиеся от старых верований, вошли в святилище, не оставив за порогом суеверий, которыми были напичканы их юные умы; и привыкши к многобожию, некоторые из них, способные, в отличие от прочих, размышлять на эту тему, возможно, придерживались того мнения, что, признавая Бога христиан, они не должны были отказываться и от служения низшим силам.

И если бы и на самом деле законы империи имели бы хоть какое-то значение для этих свирепых варваров, которые считали, что сама империя вот-вот станет их законной добычей, они бы, наверное, знали, что Константин, рассматривавший деятельность так называемых магов и колдунов в том же свете, что и Закон Моисея, карал смертью тех, кто незаконным образом пытался узнать будущее. «Да умолкнет в каждом отныне и вовеки, – гласил закон, – беззаконное любопытство, пытающееся вторгнуться в будущее104[103]. Ибо карающий меч закона накажет его смертью, если он пренебрежёт нашими требованиями по данному вопросу».

Если, однако, мы вглядимся попристальнее в этот законодательный акт, то вынуждены будем прийти к выводу, что гражданское право вовсе не базировалось на запретах и карах Священного Писания. Хотя оно и осуждает «искусство математики» (ибо в те времена наиболее мистическая и неопределённая из всех наук, настоящих или ложных, носила имя той, что в наши дни считается наиболее точной) как достойный проклятия род занятий, категорически запрещает им заниматься и объявляет, что те, кто предаются этому роду деятельности, будут казнены огнём как враги рода человеческого – и всё же причины для столь сурового обращения представляются иными, чем лежащие в основе законоположений Моисеевых. Значительность этого преступления у евреев была связана с тем, что чародеи занимались богохульными деяниями и совершали преступление против теократической формы правления, учреждённой Иеговой. Римские же законодатели, с другой стороны, были в основном обеспокоены угрозой личности государя и спокойствию империи, которая могла бы возникнуть вследствие любых попыток, призывающих к изменению существующего порядка вещей. Таким образом правящие императоры стремились взять под контроль занятия математикой (так они обозначали искусство прорицания) скорее из политических, чем из религиозных соображений, ибо мы прослеживаем в истории империи, как часто лишение суверена трона и даже его смерть являлись следствием заговора или бунта, основывавшихся на ложных пророчествах. Если рассматривать данное преступление именно под этим углом зрения, то следует брать пример с тех, кто составлял законы Двенадцати таблиц, что и сделали законоведы в более поздний период существования империи105[104]. Ложная по направленности любовь к богам, которую Гораций рекомендовал сельской нимфе Фидиле106[105], являлась бы преступлением самого низкого пошиба в глазах новообращённого христианина и стала бы поводом для отлучения из-за возвращения к языческим обрядам. Однако он мог бы сохранять свои прежние верования, полагая, что, хотя он более не имеет права чтить Пана и Кер как богов, но волен бояться их в новом качестве демонов. Определённый компромисс между страхом и совестью у новообращённых был естественен в те времена, когда церковь более не состояла исключительно из святых, мучеников и исповедников, учеников боговдохновлённых апостолов. Тем более что их священникам-наставникам также было свойственно ошибаться и становиться жертвами человеческих страстей. И поэтому новообращённые прибегали к чарам – не в порядке поклонения бывшим богам, а как к ритуальному средству, которым их предшественники-язычники пытались предотвратить зло и заручиться покровительством добрых сил.

Когда подобная вера во враждебные принципы и измышления стала в Римской империи всеобщей, то вследствие невежества её диких завоевателей, франков, готов, вандалов, гуннов и прочих слоёв непросвещённого человечества, они оказались подвержены ошибочным представлениям, против которых их предостерегали лишь немногие здравомыслящие священники. И мы должны скорее удивляться и восхищаться снисходительности Господней, благодаря которой столь грубые и неотёсанные народы попали в луч света Евангельского и смогли приобщиться к религии, совершенно не сочетающейся с их воинственными привычками, и Его терпимости к тому, что они одновременно восприняли столь значительные суеверия, восходившие к языческим временам, а также сохранили значительное число собственных, являвшихся составной частью их прежних верований.

Таким образом, несмотря на то что троны Юпитера и прочих верховных богов языческого пантеона были опрокинуты и разбиты на куски, осколки поклонения им и множество прежних ритуалов уцелело при переходе к христианству. Более того, они сохраняли своё существование и в более поздние, просвещённые времена, хотя те, кто ими пользовался, не имели ни малейшего понятия, для чего они первоначально служили. Мы можем наугад назвать один-два обычая античного происхождения в дополнение к празднику Белтайн и иным, уже упоминавшимся, которые остаются примером того, как образ жизни римлян задавал тон на большей части острова Британия, по крайней мере в той его части, которая располагалась к югу от стены Севе́ра107[106].

Вот обычаи, всё ещё существующие на юге Шотландии, которые как раз можно отнести к этому разряду. Невеста, когда она входит в дом мужа, переносится через порог на руках, ибо ступить на него или переступить его считается дурным знаком. Этот обычай был повсеместно распространён в Риме, ибо он соблюдался там как напоминание о похищении сабинянок108[107], поскольку именно демонстрация силы по отношению к женщине позволяла, с их точки зрения, заселить город. Столь же ритуально над головой невесты ломают сладкий пирог, специально испечённый для этой цели. Это тоже – отзвук классической древности.

Не случайно шотландцы, даже высокого ранга, избегали совершения брака в мае, когда начинается сезон цветов и прохлады, казалось бы, столь благоприятный. Так, брак Мэри с распутным графом Босвеллом109[108] вызывал возражения ещё и потому, что союз был скреплён в тот самый запретный месяц. Этот предрассудок до такой степени укоренился среди шотландцев, что в 1684 году группа энтузиастов, прозванных гиббитами, специально предложила упразднить его официально наряду с длиннейшим перечнем праздников, постных дней, папистских пережитков, а также бытовых названий дней недели, наименований месяцев и всевозможных глупых и суетных обрядов, на которые обратила внимание их чуткая совесть. Это возражение против заключения браков в мае, хотя ухаживание в этот месяц разрешалось, также заимствовано от языческого Рима, и если бы упомянутые фанатики об этом знали, то это стало бы дополнительным доводом в пользу анафемы упраздняемому обычаю. Древние оставили нам в наследство максиму, гласящую, что лишь дурные женщины заключают брак в мае110[109].

Обычай говорить «будьте здоровы!» восходит ко временам чумы в Афинах, когда чихание больного означало, что наступил кризис, и эта фраза произносилась в надежде, что больной получал шанс на выздоровление.

Но кроме этих и многих других обычаев, которые усвоены европейскими народами со времён античности и которые не являются нашим предметом исследования, до них из того же источника дошла огромная масса суеверий и предрассудков, которые, смешавшись и слившись воедино с вывезенными из собственной страны, заложили основы и сформировали облик демонологических поверий, дошедших почти что до наших времён. Никсас111[110], или Никса, бог речных или океанских вод, почитаемый на берегах Балтики, похоже, бесспорно происходит от Нептуна и обладает всеми его атрибутами. На фоне сумрачных зим и могучих бурь, господствующих в столь мрачных краях, выбор этого божества как силы, в наибольшей степени враждебной человеку, был вполне понятен, и сверхъестественные свойства, которыми наделено это божество, дошли до наших времён по двум различным направлениям. Никса германцев – это одна из очаровательных и прелестных фей, кого древние называли наядами; и если гордость её не уязвлена или ревность её не пробуждена непостоянным возлюбленным, нрав её обычно тих, а деяния благожелательны. «Старина Ник», известный в Англии, является столь же подлинным наследником северного морского божества и обладает значительным количеством его могущества и устрашающих качеств. Британский моряк, который не боится ничего на свете, признаётся, что ему не по себе от близости этого ужасного создания, и верит в то, что именно Ник порождает все многочисленные беды и несчастья, подстерегающие моряка в его нелёгкой жизни.

Бар-гест или Бар-гейст, зовущийся так в различных частях Англии, а особенно известный в Йоркшире, также носит имя Доби, местного призрака, способного облюбовать какое-то место, принимая различные формы. Как подсказывает имя божества, оно тевтонского происхождения; и если верить тем, кто сообщил эти сведения автору, множество семей, носящих фамилию Доби, имеют в своём гербе изображение фантома или призрака112[111], наглядное свидетельство того, что даже если это слово просто было избрано в качестве имени собственного, его исходное происхождение далеко не забыто.

В античной мифологии можно найти многочисленные точки соприкосновения с германцами, датчанами и норманнами более позднего периода. Древние признавали могущество Эрикто, Канидии и других волшебниц, чьи заклятия давали возможность повлиять на стихии, перехватить солнечные лучи и тем самым воспрепятствовать их доброму воздействию на плоды земные, могли низвести месяц с отведённой ему сферы и нарушить извечный ход светил как словами и чарами, так и властью злых духов, которых они способны были вызывать. Они также были профессионально посвящены во все мистические и тайные обряды и церемонии, использовавшиеся, чтобы вызвать благосклонность адских сил, чьи намерения считались тёмными и непонятными, а сферы обитания – мрачными и непогожими. Такого рода старухи часто занимались осквернением непогребённых тел, и существовало поверье, по крайней мере среди простонародья, что опасно оставлять тела мёртвых без присмотра, иначе ими займутся ведьмы, которые извлекут самые отборные ингредиенты, при помощи которых станут проявлять свои чары. Кроме того, нельзя забывать, что эти отвратительные колдуньи обладали способностью превращаться и превращать других в четвероногих животных, ничем не отличающихся от их природных собратьев. Поэты языческих времён, такие как Лукиан113[112] и Апулей114[113], будучи ещё и авторами прозаических произведений, приписывали все эти способности ведьмам языческого мира, наделяя их также талантами отравительниц и изготовителей волшебных снадобий, привораживающих молодых и красивых. Как раз именно этими свойствами в большей или меньшей степени обладали, в представлении людей Средневековья, ведьмы того времени.

Однако, усвоив суеверия древних, завоеватели Римской империи объединили их с подобными же поверьями, бытовавшими в местах их прежнего расселения на Севере, где существование старух-колдуний подобного рода занимало огромное место в сагах и хрониках. Достаточно даже поверхностного знакомства с этими сочинениями, чтобы заметить, как Гальдракинна скальдов напоминает античную стригу115[114] или волшебницу более древних времён. Представления северян о ведьмах не содержали ничего антирелигиозного касательно их ремесла. Напротив, обладание магическими знаниями являлось специфическим атрибутом самого Одина116[115]; а обращение к божеству и требование наставить в каком-либо интересующем просителя деле воспринималось не как акт непочтительности, а как подвиг и проявление максимальной смелости со стороны сынов меча и копья. Их жены весьма славились умением пользоваться магией, пророческими способностями, искусством создавать иллюзии; и если они и не были способны изменять формы человеческого тела, то умели по крайней мере «отводить глаз» своих противников и скрывать от них на какое-то время предметы, являвшиеся объектом их поисков.

В «Eyrbyggja saga» («История Эйре»)117[116] есть замечательная притча, где рассказывается о результате соперничества двух женщин, владеющих подобным даром. Одна из них вознамерилась обнаружить и предать смерти сына другой, которую звали Катла, за то, что он во время ссоры отрезал руку невестки Гейридд. Люди, направленные чтобы отомстить за причинённое зло и предать смерти Одд, вернулись, обманутые ухищрениями его матери. Они обнаружили только Катлу и рассказали, что та пряла лён, лежавший в огромном ларе. «Дурачьё! – воскликнула Гейридд. – Этот ларь и есть тот самый мужчина, которого вы искали». Те вернулись, забрали ларь и сожгли его. Но ко второму их приходу она уже придала сыну облик ласкового козлёнка. В третий раз он превратился в кабана, копавшегося в золе. Те пришли ещё раз, и, как доложила стоявшая на страже одна из служанок Катлы, с ними был некто в голубой мантии. «Увы! – проговорила Катла. – Это волшебница Гейридд, против которой не действует никакое заклятье». И тогда противная сторона, зайдя в четвёртый раз, схватила объект ненависти и предала его смерти118[117]. Подобный вид колдовства широко известен в Шотландии, где его называют «блеск»119[118] (иными словами, «наваждение», «обман зрения»), и его также считают особым свойством цыганской расы.

Не стоило бы при этом забывать и о пророчицах, пользующихся величайшим уважением у германских племён, которые, как уверяет нас Тацит120[119], добивались высочайших должностей в племенных советах, ибо, как полагали, они обладали сверхъестественным знанием, и потому даже участвовали в управлении войском. И этот обычай был до такой степени повсеместно распространён на Севере, что довольно часто можно было встретить женщин, которые благодаря предполагаемому умению заглядывать в будущее и проявляемому при этом божественному вдохновению достигали уровня «хаксы», то есть главной жрицы, и отсюда происходит «хексе» – слово, которым в современном немецком языке обозначается ведьма. Это обстоятельство чётко демонстрирует тот факт, что система мифов древних обитателей Севера снабдила современный язык подходящим словом, обозначающим женщин, имеющих сношения с миром духов121[120].

Неоспоримым фактом является то, что эти пифии во времена господства языческой веры пользовались величайшим уважением; но именно по этой причине личности их стали одиозными, как только племя приняло христианство. И если они делали вид, что сохраняют прежнее могущество, то их либо презирали как самозванок, либо боялись как колдуний. Более того, в отдельных случаях их опасались из-за могущества, и тогда они навлекали на себя ещё большее презрение, поскольку считалось, что этой силой наделял их сам Враг рода человеческого. Божества северных язычников претерпели подобную же метаморфозу, напоминающую угрозу Дракансира из «Репетиции»122[121], где тот угрожал, что «богов заставят обратиться в дьяволов».

Воины Севера с абсолютным безразличием восприняли новые веяния относительно могущества прежних богов и источника его обретения, ибо их поклонение им по мере становления мифологии никогда не носило почтительного или чересчур набожного характера. Они настолько высоко ценили собственное человеческое превосходство, что отдельные герои даже хвастались, на что мы уже намекали, будто они не проиграют битвы даже с самими бессмертными богами123[122]. Таково, как нам известно от Цезаря, было представление германцев относительно свевов или швабов, племени, которым прочие племена отдавали пальму первенства в отношении храбрости; и в сагах приводится множество рассказов о том, как герои-храбрецы сражались не только с волшебниками, но и своими полубогами, и выходили из схватки если не победителями, то по крайней мере целыми и невредимыми. К примеру, Хотер124[123] схватился в бою с богом Тором, подобно Диомеду в «Илиаде», сразившемуся с Марсом, и весьма успешно. Бартольсин125[124] также приводит многочисленные примеры такого же рода. «Знай же, – говорит Къяртан Олафу Трюггвассену126[125], – что я не верю ни в идолов, ни в демонов. Я странствовал во множестве чужих земель и встречал разных великанов и чудовищ, но никогда не был побеждён ими; и потому я верю лишь в силу собственного тела и твёрдость собственного духа». Другой подобный же ответ, но ещё более широкого плана, был дан Гаукатером127[126] королю Норвегии Олафу Святому128[127]: «Я ни язычник, ни христианин. Мои товарищи и я сам исповедуют одну лишь веру: в собственную силу и непобедимость в битве. Она самая совершенная». Такого рода предводители принадлежали к секте Мезенция129[128]: «Вы, о боги мои, копьё и рука! Помогите в этом бою!»130[129].

И неудивительно, что эти герои, обладая подобным складом ума, без особого почтения относившиеся к своим богам, если они их признавали за таковых, стали охотно воспринимать их как демонов, как только обратились в христианство.

Добровольно поставить себя в самое опасное положение означало доказать исключительную храбрость, чем желал гордиться каждый норманн, и в их анналах мы находим множество описаний схваток с духами, ведьмами, фуриями и дьяволами, которых «кьемпэ», или герои-чемпионы, заставляли покоряться своей силе смертных воинов и переходить к ним в услужение, отдавая в распоряжение победителя оружие и сокровища, хранившиеся в охраняемых ими пещерах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Джон Мюррей (1778–1843) ‒ британский издатель и книготорговец. При участии Вальтера Скотта издавал знаменитый литературно-критический журнал «Quarterly Review», основанный с 1808 г. Также Мюррей известен как издатель произведений Дж. Г. Байрона (с 1811 г.). ‒ Прим. Т. Бородиной.

2

Чарлз Найт (1791–1873) ‒ британский издатель, редактор и писатель. Особенную заслугу его составляют исполненные им для Общества по распространению полезных знаний (Society for the Diffusion of useful Knowledge) издания: «British Almanac and Companion» (1828), «Penny Magazine» (1832–1845) и «Penny Cyclopaedia» (I—XXX, 1833–1858). – (Брокгауз и Евфрон, энциклопедический словарь. 2012). ‒ Прим. Т. Бородиной.

3

Имеется в виду Билль о правах 1832 г., по которому была осуществлена парламентская реформа, позволившая партии вигов одержать победу над партией тори в английском парламенте. – Прим. Т. Бородиной.

4

Tales of My Landlord (Сказки моего хозяина) – серия романов сэра Вальтера Скотта, которые образуют подмножество так называемых Романов Уэверли. Серия состоит из четырёх частей: «Чёрный Карлик» (1816), «Сердце Мидлотиана» (1818), «Невеста Ламмермура» (1819), «Граф Роберт Парижский» (1832). – Прим. Т. Бородиной.

5

Джон Мильтон (1608–1674) – английский поэт, политический деятель и мыслитель; автор политических памфлетов и религиозных трактатов. Один из самых знаменитых литераторов 1650-х годов – яркой эпохи Английской революции. – Прим. Т. Бородиной.

6

Джеймс Баллантайн (1772–1833) ‒ английский адвокат и печатник, организовал вместе со своим братом Джоном и Вальтером Скоттом типографию в Эдинбурге. – Прим. Т. Бородиной.

7

Цитата из стихотворной драмы «Прекрасная доблесть, или Страждущий безумец» (1615 г.) английских драматургов Джона Флетчера (1579–1625) и Томаса Миддлтона (1580–1627). – Прим. Т. Бородиной.

8

Автор предисловия – Генри Морли, английский писатель и литературовед, доктор права, профессор Университетского Колледжа (Лондон). – Прим. перев.

9

Берналь Диас дель Кастильо (ок. 1492–1584) – испанский конкистадор, участник экспедиции Эрнана Кортеса. Автор хроники «Правдивая история завоевания Новой Испании» (1557–1575) – важного источника по конкисте. – Прим. Т. Бородиной.

10

Патрик Уолкер ‒ шотландский священник, в 1827 г. он публиковал многотомный труд «Жизнеописания». – Прим. Т. Бородиной.

11

Кристоф Фридрих Николаи (1733–1811) – немецкий писатель, критик, издатель. (Большая российская энциклопедия 2004–2017). – Прим. Т. Бородиной.

12

Пьер Луи де Мопертюи (1698–1759) ‒ французский математик, естествоиспытатель, механик, астроном, физик и геодезист, президент Немецкой Академии наук. – Прим. Т. Бородиной.

13

Речь идёт о работе Роберта Питкэрна, опубликованной в 1833 г., где собраны подробные сведения о судебных процессах в Шотландии с 1487 по 1624 год. – Прим. Т. Бородиной.

14

Речь идёт о стихотворении древнеримского поэта Горация «Exegi monumentum...» («Я памятник себе воздвиг...»). Однако цитируемая Вальтером Скоттом строка «Non omnis moriar» толкуется им явно в отрыве от контекста стихотворения, ибо Гораций имеет в виду вовсе не утверждение понятия бессмертия души, а, выражаясь современным языком, своё творческое наследие, которое и должно пережить физическое существование поэта. – Прим. перев.